ГЛАВНОЕ МЕНЮ   ВОСПОМИНАНИЯ ПЕХОТИНЦЕВ    THE RUSSIAN BATTLEFIELD

Киркевич Геннадий Александрович

начало войны

Киркевич Геннадий Александрович (Из архива Киркевича Г.А.)

После окончания Киевского индустриального института в 1940-м году, (позже стал называться Киевским политехническим институтом), я был направлен в город Горький на авиационный завод в качестве инженера по скоростному монтажу электропроводки. В этой должности я работал до ноября 1940-го. Это был военный завод, и поэтому я был освобожден от призыва в армию. Однако в военкомате мне сообщили, что, скорее всего, меня будут призывать на службу в армию. Дело в том, что намечался спецпризыв в армию людей имеющих высшее образование. Скорее всего, речь шла о нехватке военных кадров с высшим образованием. Мы знаем, что в те годы большая часть военного командования была репрессирована. Я чувствовал, что скоро мне предстоит служба в вооруженных силах, и решил уехать из Горького в Киев, чтобы побыть немного дома с родителями. По спецпризыву 15 ноября 1940-го года я был направлен в Бессарабию. Бессарабия была незадолго до этого присоединена к СССР и получила название Молдавия. Я был зачислен в 8-й инженерный полк, который базировался в поселке Флорешты недалеко от города Бельцы. Зачислен я был в спецроту для людей с высшим образованием. Нас призывали из разных городов - из Днепропетровска, Одессы, Киева, других городов. Все мы проходили военное обучение. В мае-июне 1941-го года мы уже чувствовали, как обстановка становилась напряженной. Некоторые воинские подразделения начали передислоцироваться с востока на запад. Да и нам самим, молодым солдатам, казалось, что окружающая обстановка становится гнетущей. Хотя у нас бывали свободные от занятий дни, которые мы проводили на Днестре: купались и загорали, ходили в лес, фотографировались. Фотографии я посылал домой в Киев, благодаря этому, они сохранились. В общем, отдыхали на природе. Но все это происходило в каком-то гнетущем напряжении. Мы ощущали: что-то должно произойти.

Киркевич Геннадий (слева)(Из архива Киркевича Г.А.)

На рассвете 22-го июня 1941-го мы увидели несколько самолетов, которые летели над нами. Что это были за самолеты, мы не знали. Потом наши командиры сообщили нам, что началась война с Германией. Наша часть, 8-й инженерный полк, была рассредоточена на отдельные батальоны. Некоторых из нас поставили командовать ротами, даже батальонами. А меня назначили командиром взвода и приказали выйти на намеченные позиции. Все это произошло в воскресенье 22-го июня 1941-го года. Уже поздно ночью командир роты сообщил мне, что в лесу высадился немецкий десант, и необходимо прочесать лес, чтобы обнаружить этот десант. Задача нам показалась сложной. Идти ночью прочесывать лес… Местность мы не знали… Чего можно было ожидать в такой ситуации? Но мы получили приказ и должны были его выполнять. Поиски немецкого десанта ничего не дали. Потом нам сообщили, что в населенных пунктах обнаруживают немцев, переодетых в форму нашей милиции. Они проводили работу с населением. Это осложняло наше положение тем, что это была Молдавия, которая меньше чем полгода была территорией СССР. Местное население относилось к нам по-разному. Были и враждебные настроения. В моем взводе было несколько молдаван, которых призвали в эти дни, но по ним трудно было судить об отношении местного населения к русским. Мы двигались в сторону Дубоссар для соединения с нашими частями - к пограничной заставе 572-го укрепрайона. Здесь мы заняли боевые позиции и приготовились к своему первому бою. На рассвете мы вступили в бой. Нас обстреливала немецкая авиация и артиллерия, а потом появились немецкие солдаты, которые двигались цепью. Мы вели бой, но постепенно отходили, так как у немцев было преимущество в боевой технике. Мы заняли позиции на возвышенности вблизи Дубоссар. Возвышенность была покрыта небольшим лесом, но немецкая авиация наши позиции видела и давала наводку немецкой артиллерии. Огонь был непрерывный и очень сильный. Мы всегда считали, что пушки стреляют по принципу: недолет - перелет - цель. Но немцы просто обстреливали всю местность квадратами. Это напоминало сенокос, но вместо травы были деревья, которые падали повсюду. Когда разрывы снарядов стали приближаться к нам, то мы решили броском перейти на другие позиции. Более того, нас еще и сверху обстреливали "Мессершмиты". Самолеты были вооружены кроме пулеметов еще и воющими сиренами, чтобы влиять на психику. Во время пикирования самолетов раздавался вой сирен. На многих моих бойцов это сильно действовало. Помню: перекошенные лица и выпученные глаза. Но я им приказал лежать лицом к земле и ждать моего сигнала к броску. Особенно никак не мог угомониться один татарин, не помню как его звали, он кричал от ужаса. Пришлось ткнуть его штыком в зад. В подходящий момент мы перебежали на другую позицию. В помощь к нам должна была подойти артиллерия, но помощь все равно была недостаточная. Наконец нас заменили какие-то артиллерийские части и другие воинские соединения, а мы начали отход от Дубоссар.

Пока мы передвигались по населенным пунктам, мы беспрерывно подвергались обстрелу немецкой авиацией, а наших самолетов почти не было. У немцев также было численное превосходство, к ним присоединились румынские военные соединения. Но наступали они очень своеобразно. Впереди шли румынские части, а за ними следовали уже немцы. Это делалось для того, чтобы румыны не отступали. Мы постепенно отступали и сдавали населенные пункты - Тирасполь, Желтые Воды, и др. Так мы дошли до Каховки. Мы под постоянным обстрелом двигались на машинах к Каховке. А из Каховки нас тоже обстреливали какие-то немецкие части, переодетые в форму советских солдат.

Под Каховкой был очень тяжелый бой. Немцы решили форсировать Днепр, а наша задача была вместе с другими частями держать оборону. В районе Софиевки и Любимовки под Каховкой мы видели наши бомбардировщики ТБ-3. Это была устаревшая техника, и мы видели как их расстреливали немецкие самолеты, и как наши летчики выпрыгивали с парашютами под обстрелом немцев. Мы направились в их сторону, чтобы прикрыть наших летчиков. Здесь мы разместили свои позиции на стыке двух дивизий, и должны были прикрывать левый фланг одной из них. Вечером мне сообщили, что по данным разведки немцы уже форсировали Днепр, и нужно было готовиться к обороне. Нам была назначена определенная высота, где мы должны были принимать бой, и мы туда направились. Со стороны немецких позиций нас заметили, и нас беспрерывно обстреливал пулеметчик. Мы добрались до указанной высоты и приступили к рытью окопов. Окопы рыть было довольно трудно из-за каменистой почвы. Мы смогли выкопать только отдельные ячейки для каждого стрелка, но соединить эти ячейки было очень трудно, и мы на этом остановились. На рассвете на Днепре мы заметили несколько силуэтов возле бакенов, а наша артиллерия начала обстреливать немецкие позиции. Потом появилось стадо коров, которое двигалось в нашу сторону. Артиллерия переместила огонь в сторону коров, и, когда коровы разбежались, мы увидели немцев. Они двигались цепью. Мы стали обстреливать немцев, а наша артиллерия нам помогала. Со стороны немцев тоже шел интенсивный обстрел, к тому же нас бомбили немецкие самолеты. В общем, утренний рассвет опять превратился в потемки. Мы продолжали вести огонь. Справа от нас находился другой взвод. Я заметил, что они стали выскакивать из своих окопов и отступать. К нам прибежал связной, и сообщил, что наш батальон стал отходить, и в ближайшем населенном пункте уже никого нет. Нас это привело в уныние, поскольку перед выполнением задачи перед нами выступал комиссар, который говорил, что нужно стоять до последнего солдата, не отступать и т.п. Как-то все это не соответствовало тому, что происходило во время боя. Тем не менее, мы продолжали вести бой. Так получилось, что наш взвод остался один на занятых позициях. Слева и справа наших уже не было, а немцы оказались уже позади нас. Оставлять наши позиции тоже не имело смысла, поскольку мы хоть как-то были защищены местностью, а вокруг все пространство простреливалось. Более того, наша артиллерия, которая вела обстрел наступающих немцев, достигла своим огнем уже наших позиций. А немцы, увидев наше сопротивление, решили не терять на нас время, и ушли вглубь нашей обороны. Теперь нам не было смысла сидеть в наших ячейках, и мы решили покинуть наши позиции и направиться в сторону наших частей. От нашего взвода осталось всего семь или восемь человек.

Мы решили дождаться в овраге наступления темноты, потому что оказались в немецком тылу, и нам незаметно нужно было догнать наши части. Как только стемнело, мы в полном вооружении начали двигаться в направлении боевых действий. Нам помогали ориентироваться трассирующие пули. Мы шли по пересеченной местности, а потом вышли на дорогу и пошли по ней. На дороге показалась автомашина, которая ехала навстречу нам. Мы укрылись в лесополосе, и какое-то время шли по ней. Впереди показался огонь, вероятно, горел подоженный стог сена. В свете огня мы увидели немецкий танк, направляющийся в нашу сторону. Мы залегли в траве и стали наблюдать за перемещением танка. В зависимости от движения танка, нам нужно было или выскочить, или продолжать лежать в траве. Вокруг было очень темно, и легко можно было наскочить на немцев. Но с другой стороны мы могли воспользоваться той же темнотой, чтобы проскочить мимо немцев незамеченными. И мы поступили правильно, не торопясь подняться. Недалеко от нас, примерно на расстоянии 5 - 7 метров, появились немцы. Оказывается, они сидели или лежали на траве, и поднялись для построения в шеренги. Потом они повернулись и строем пошли в сторону горящего стога сена и танка. Поскольку мы тоже были в военной форме и касках, то я решил пристроиться к немцам сзади, и таким образом пройти эту зону, мимо танка и немецких подразделений. Идея мне показалась заманчивой, и мы уже решили присоединиться к немцам, но все-таки это было опасно, и мы остались на месте, дожидаясь пока немцы уйдут. Потом мы встали и пошли. Шли мы до наступления рассвета. Солнце уже стало припекать, воды у нас не было. Впереди показалась немецкая автомашина с противотанковой пушкой. Трава была высокой и нас хорошо прикрывала, хотя мы и шли в полный рост: немцы нас не заметили и проехали мимо. Где-то к полудню мы вышли в расположение наших частей, которые занимали оборону. Мы к ним присоединились. Через некоторое время подошли немцы, и начался бой.

Киркевич Геннадий (Из архива Киркевича Г.А.)

Это было в районе села Акимовка. В бою я был ранен в ногу. Меня подобрали санитары. Мои семеро солдат остались, а меня увезли на машине в госпиталь прямо в Мелитополь. В госпитале мне сделали переливание крови и перевязку. В госпитале я находился два или три дня, пока к Мелитополю не подошли немцы. Тогда нас погрузили на санитарный поезд и повезли в сторону Осипенко (Бердянска), и потом в Ворошиловград. В поезде было очень много раненых, и мы ехали до рассвета, пока нас не атаковало звено "мессершмитов". Они видели, что этот поезд вез раненых, но все равно обстреливали поезд. Многих ранило. Я выполз из поезда и забрался под колеса вагона. Обстреливали нас дважды. Потом, все-таки нас погрузили и привезли в Ворошиловград. Госпиталь разместили в бывшем здании школы. Я прошел курс лечения и понемногу стал ходить, после чего меня перевели в так называемый "выздоравливающий батальон". Располагались мы на окраине Ворошиловграда. Еда была очень плохая, а силы поправлять нужно было. Хорошо, что рядом были кукурузные поля, и мы могли дополнительно подкрепляться кукурузой. Мы ее обжаривали на костре и ели. В конце сентября немцы уже занимали Донбасс и подходили к Ворошиловграду.

В это время была создана ударная группа при 12-й армии примерно в 300 человек, и командир этой группы взял меня к себе адъютантом. Нам выдали летнее обмундирование, потому что другого не было, но уже было холодно, и даже начинались заморозки, и приказали занять место на стыке двух дивизий, где мы должны были занять оборону. Это было возле села Степановка. Там мы находились до конца ноября 1941-го года. Само село было в низине, а мы на возвышенности, и мы получили приказ выбить немцев из села Степановка. На вооружении у нас были только пулеметы и винтовки старого образца. Это было ночью, луна светила очень ярко, кругом был белый снег, на котором нас в нашем темном летнем обмундировании было хорошо видно. А мороз был такой, что влажные портянки просто примерзали к ноге. Единственное, что оставалось делать, это ползти к стогу сена неподалеку и там снимать сапоги, растирать ноги и перематывать портянки, а потом ползти назад. Сначала мы, чтобы согреться, стучали каблуками, но звук раздавался такой громкий, что немцы тотчас же открывали огонь на этот звук. Такое было впечатление, что сторож ударяет в колотушку. Наконец, к рассвету мы выбили немцев из села Степановка. Правда, это было очень трудно. Наши бойцы были плохо обучены, частично состояли из милиционеров, призванных на фронт, из неопытных новобранцев. Они не понимали специфики ночного боя, кричали "ура", и вообще многое делали неправильно. Комиссаром этой ударной группы был Максим Фокич Гришко, мой преподаватель политэкономии из Киевского индустриального института, вот такое совпадение. Он питал ко мне особое расположение, поскольку я уже бывал в боях, имел опыт, умел принимать решения. Он со мной часто советовался. А командира ударной группы ранило миной, и на его место поступил новый командир с хорошими волевыми качествами и целеустремленностью. Он тоже ко мне хорошо стал относиться. Он видел во мне человека не только имеющего высшее образование, но и опытного бойца, прошедшего школу боевых действий от самой границы. Тем временем немцы продолжали наступление, и даже помощь нашей артиллерии и дополнительных воинских соединений не могла противостоять немецким танкам и другой технике. Немцы все же имели техническое превосходство в авиации и артиллерии.

Так мы сражались всю зиму и весну 1942-го года. Наши войска постепенно отступали, сдавая населенные пункты и взрывая шахты. 5 мая 1942-го года при сильном артиллерийском обстреле меня контузило. Из своей части, которая теперь называлась не "ударная группа", а "отдельный стрелковый батальон", я уходить не хотел, и меня поместили в санитарную часть при дивизии. В санбате меня хотели эвакуировать, но я наотрез отказался. А ранение левой голени в 1941-м году и контузия привели к заболеванию сосудов, что-то вроде тромбофлебита. Было обострение, я ходил с палкой, но просился назад в свой батальон. Так, со своим батальоном мы постепенно стали отступать в сторону Ростова. Отступали несколько наших армий, которые должны были переправляться через Дон. Мосты были разрушены, и действовала только одна переправа. Мы двигались на машинах по улицам Ростова в три - четыре ряда и очень медленно. Немецкая авиация беспрерывно нас бомбила. Разбитые машины оттаскивали в сторону и продолжали движение к этой переправе. После переправы наш батальон сосредоточился на другом берегу. Я получил приказ от командира батальона отправиться на машине с несколькими бойцами в заданном направлении и выбрать подходящее место для дислокации батальона. По дороге мы подверглись интенсивному обстрелу немецкой авиации. Звено "мессершмитов" в несколько заходов, на бреющем полете нас обстреливало. Мы выскочили из машины на обочину дороги. Там был небольшой участок пересеченной местности, примерно в 5 - 6 метрах от дороги, где мы залегли. Нас продолжали обстреливать, некоторых бойцов ранили. Помню, как рядом с моей головой вздымались фонтаны земли. Но меня не зацепило. Мы выбрали место для дислокации батальона в районе села Камышевахи, где мы и заняли оборону. Через некоторое время немцы нас атаковали, а мы решили предпринять встречную атаку. Тогда немцы отступили, а мы остались на своих позициях. Потом появились немецкие танки, на которых сидели автоматчики. У нас кроме гранат ничего не было и нам пришлось отступить. Говорят от танка убежать нельзя, но со мной было несколько человек, и мы бежали в 30 метрах от танков, а автоматчики нас беспрерывно обстреливали. Я увидел слева от нас овраг и крикнул, чтобы все бежали в этот овраг. Танки проехали с двух сторон от нас, но достать нас выстрелами не могли, так как мы находились в мертвой зоне. Потом раздалось несколько залпов нашей артиллерии, танки отошли, и мы вышли из этого оврага. После боев в районе Камышевах, наш батальон начал отходить вместе с частями 261-й дивизии, в состав которой входил наш батальон. Мы отходили к югу от Ростова. Вместе с нами отходили в сторону Северного Кавказа части многих армий - 56-й, 37-й, 12-й, и других. Войска были рассредоточены, и не было порядка в отступлении. Некоторая часть нашего батальона отходила с другими подразделениями. Я был вместе с нашим комиссаром, который был неприспособлен к долгим переходам. Он натер себе ноги и не мог дальше идти. А меня он все время просил, чтобы я его не оставлял. Из-за этого мы отстали от наших частей. Я достал комиссару лошадь, и мы смогли двигаться дальше. Уже наступила ночь, и комиссар стал говорить, что, наверное, он дальше не пойдет, и останется в ближайшем населенном пункте. Недалеко проезжала "катюша", и я решил подбежать к ней и подсесть на подножку, но комиссар опять попросил его не оставлять. Так что эту возможность я упустил, а комиссар потом твердо решил остаться. А мне сказал, чтобы я добирался самостоятельно. Тогда я сел на лошадь и сделал попытку догнать наши части. Таким образом, я, примерно 31 июля или 1 августа 1942-го года, оказался в районе города Сальска. А немецкий десант 1 августа 1942-го года занял Сальск и двигался дальше на юг в сторону Армавира. Я и еще несколько бойцов оказались отрезанными от наших частей, но поскольку я себя считал уже достаточно опытным воином, я чувствовал уверенность в том, что прорвусь к своим.