АРМЕЙСКИЙ ПЕРВОГОДОК

Отпраздновать День Победы собрались ветераны. О грустном не говорили. Вспоминали молодость и разные смешные случаи из военного быта, желторотых солдатиков, попавших на войну в ее последний год.

Да простит мне читатель пересказ этих историй от первого лица - я был участником только двух.

...В первый день службы, после бани, уже в гимнастерках с погонами на плечах и в обмотках ожидали мы команды на построение.

Заботливый старшина хорошо подсуетился и после подгонки обмундирования каждому вручил пачку махорки. Я не курил и от нее отказался. Выйдя из бани, из круга курильщиков самого разного возраста, услышал реплику на мой отказ от табака, о желторотиках, не знающих цену махорке.

Когда тебе семнадцать, все шутки, даже брошенные в пространство, воспринимаются с обидой. До армии я работал на заводе токарем и полагал себя достаточно взрослым и вдруг - желторотик! Тут же я сказал, что вообще-то курю, но решил на некоторое время воздержаться. Посыпались остроты на этот счет, большинство склонялось к пользе табака, особенно на войне. Из клочка газеты с махоркой быстро свернули самокрутку, перегнули ее под углом и эту, как ее тогда называли, козью ножку, вручили мне. Отказаться было невозможно - речь шла о моей взрослости.

Какими же мы бываем глупыми в эти юные годы, как легко попадаем на крючок шутников-заводил-балагуров, становимся мишенью для шуточек и насмешек!

Мне объяснили, что табак отменный - лучше не бывает,- знаменитая махорка из Моршанска. Я вспомнил, что родился в этом городе, но никогда там не жил, он остался для меня географическим понятием, упоминаемым в различных документах.

Но крепкая и духовитая моршанская махорка пахнула чем-то родным и близким, подумалось, авось не подведет, когда придется сделать глубокую затяжку, а то не поверят, что умею курить. Уж очень хотелось мне выглядеть опытным и постарше. Солидно раскуривал я огромное дымовое устройство: медленно тлела махорка, при долгих затяжках от жара вспыхивали края газетной бумаги. Страшное зловоние загонял я в собственные легкие вместо чистого воздуха, и невольно вспомнил о медицинском осмотре на заводе, когда у меня обнаружили затемнения в легких и перевели на восьмичасовой рабочий день вместо двенадцатичасового, по которому все мы трудились в первый год войны. Вспомнил и о том, как мама выменяла последнюю приличную одежду на чудодейственное сало и вылечила меня. После голодных военных лет, прозрачных манных супов в заводской столовой с сырым непропеченным хлебом, редкого усиленного дополнительного питания, У. Д. П., которое в шутку называли - "умрешь днем позже", жировых прослоек в моем организме не было.

Напрасными оказались мои старания выглядеть солидным курильщиком, они закончились после нескольких затяжек. Конца не было сраму, громкий смех балагуров сопровождал мое разоблачение: мощная порция моршанской махорки совершила свое черное дело: до потери сознания закружилась голова, я упал со скамейки и, с чьей-то помощью отойдя в сторону, расстался со съеденным завтраком. Смех утих, меня жалели и корили заводилу- балагура, свернувшего мне ядовитую цыгарку, разница в возрасте исчезла, мы все были военными товарищами, и я, как ни странно, не чувствовал уже ни злости, ни обиды.

Спасибо родному Моршанску и его махорке. На всю жизнь отшибло меня от табака, никогда больше не курил и не старался выпендриваться.

В первые месяцы службы после голодной гражданской жизни мы не могли наесться досыта. Наряд на кухонные работы из наказания превратился в поощрение. Нелегкий труд подсобного рабочего пищеблока окупался едой до отвала.

Однажды после такого дежурства на кухне, плотно поев, я улегся спать. На мою беду через несколько часов объявили подъем по тревоге - мы бегом бросились в эшелон на железнодорожную станцию, погрузились в товарные вагоны, в которых комфортом и не пахнет. Поезд тронулся, колеса застучали на стыках и на стрелках, вагон закачался и стал подпрыгивать на давно не ремонтированных путях. Раньше я бы и не заметил этого, но после обильного ужина меня то в жар, то в холод кидало, каждый толчок вагона отзывался во всем теле. Боясь неизбежных шуток и смеха, я терпел молча, стиснув зубы, а поезд шел и шел.

Наконец, долгожданная остановка, команда выгружаться. Ни лестницы, ни стремянки - все прыгали из вагона на очень, как мне казалось, далекую землю. Попытался спускаться медленно, но кто-то крикнул: "Не мешай". И я прыгнул...

Пришлось от всех отстать. К счастью, оказался в безлюдном месте, рядом с водонапорной башней и краном для заправки паровозов водой. Разделся, и под мощной струей промыл белье. Хотел его выбросить, но вспомнил, что при выдаче чистого старшина без замены не даст, и засунул в вещевой мешок.

Мокрый, в сапогах на босу ногу, не застегнувшись, догнал своих. Когда размещались на ночлег в какой-то избе, опекавший меня командир отделения, сержант, позвал лечь рядом. Вещевой мешок с недостиранным бельем, брошенный вместо подушки, оказался в головах у моего командира. Он долго ругался, что не может заснуть, что в избе нечем дышать, и поминал при этом, по русскому обычаю, матушку с многочисленной родней. Я затаился, а потом быстро заснул, отодвинув свой вещмешок подальше.

Утром, умываясь в речке, выстирал белье с мылом, а сушил его на себе. Вопросов не было - многие стирали, избавляясь от вшей.

Этот комический случай с молодым неопытным солдатом быстро забылся на фоне других событий военной жизни. Много лет спустя о нем вспомнил мой сержант. Встретил я его в Ленинграде, уже в чине майора. Зашли к нему домой. За чаркой вспоминали все пережитое вместе, вспоминали однополчан. И вдруг мой сержант-майор весело заговорил о запомнившемся ему ночлеге: с чего это он тогда не смог уснуть? Под громкий его смех я рассказал всю правду...

После окончания сержантской школы получил я назначение младшим радистом в транспортную авиацию. Радиостанция обслуживала полеты за линию фронта. Ее начальник, старшина по званию, оказался толковым специалистом. Многому я у него научился, стал почти незаменимым. Когда по службе меня куда-либо надолго командировали, старшина всегда держал вакантным место работы до моего возвращения.

В экипаже одного транспортного самолета вышел из строя стрелок-радист. Искали замену в наземной службе, и выбор пал на меня. Бортовая радиостанция оказалась знакомой, а с крупнокалиберным пулеметом мне помог разобраться бортмеханик.

Война шла к концу, немецкие "мессершмитты" уже не охотились за отдельными самолетами, а по молодости пострелять из пулемета мне очень хотелось. Мы получили задание доставить груз югославским партизанам. Вылетели в ночь. В заданном месте на условленные огни сбросили груз и на рассвете без приключений вернулись на базу.

Боевой перелет через линию фронта для меня был первым. Летчики продумали ритуал моего боевого крещения, конечно, с полагающимися после такого дела ста граммами водки.

Завтраком нас кормила красивая и статная Груня. Ей не было и сорока, но мне она казалась очень пожилой - может быть, из-за войны и переживаний за сына, который у нее где-то воевал. Она поставила у каждого прибора стакан с водкой. Прежде я никогда не пил, только пригублял - не нравился горький вкус - и попросил вместо водки стакан молока, чем вызвал дружный хохот всего экипажа. Они смеялись над моей просьбой и над тем, что срывается задуманный ритуал посвящения. Груня, заступаясь за меня, стала хлестать насмешников полотенцем. Стараясь его перехватить, те хохотали пуще прежнего. Полет прошел благополучно, все живы и здоровы, хорошо исполнили непростое боевое задание - почему не похохотать?

И громкий гогот молодых голосов перекрывал доносившийся шум авиационных моторов, когда в столовую вошли командир полка и командир эскадрильи.

"По какому поводу шум?" За всех ответила Груня: мол, мальчик попросил вместо водки молока, а его подняли на смех, вот она и заступается. "Разве их полотенцем проймешь,- пошутил командир полка,- пришлю хороший ремень для этой цели",- и подошел ко мне. Я встал, представился по должности и фамилии. "Не нравится водка или никогда не пил?" Тихо ответил, что не пил.

"А лет тебе сколько?" - "Семнадцать,- и после небольшой паузы,- нет, семнадцать с половиной".

"Ну если с половиной, то уже хорошо. А зовут-то как?" - "Львом".

"М-да, на льва, как ты сам понимаешь, еще не тянешь".

Худой и длинный, ростом выше пришедших командиров, я оробел и залился краской, когда на очередной вопрос ответил, что мама зовет меня Левушкой.

"А как со службой, Левушка?" - И командир посмотрел в сторону экипажа.

"Дело знает и радист классный",- ответил штурман.

Командиры сели рядом со мной завтракать, попросили Груню послать кого-либо из дежурных по кухне за начальником продовольственного снабжения полка.

Разговор о водке завершился заявлением, что выливать ее негоже, и просьбой разрешить выпить остальным за мое боевое крещение. Я закивал головой.

Пришедшему начпроду был отдан приказ: ставить на стол молодому стрелку-радисту вместо водки стакан молока, а где его добывать, сообрази сам.

Покидая столовую, командир полка попросил меня ни на кого зла не держать - всем нам предстоит еще много боевой работы, "а львом ты станешь быстро, Левушка".

Все ушли, я остался, чтобы помочь Груне убрать со столов. Она подошла ко мне, обняла и прижала к себе мою голову. Все пережитое вырвалось слезами, плакал и вслух корил себя за то, что затеял: "Уж проглотил бы эту гадкую водку и никого бы не обидел". Груня тоже плакала и приговаривала, чтобы я не пил водку никогда.

Начпрод выполнил приказ командира, и даже без боевых вылетов стакан молока всегда для меня находился, и никто не шутил по этому поводу.

Как же быстро мы взрослели в годы войны, осваивали технику и воинское мастерство, оставаясь, по сути дела, молодыми, совсем юными парнями, которым бы еще расти да взрослеть под материнским крылом, если бы не война...