В ЖАНРЕ ПУТЕШЕСТВИЯ

ПЕРЕВОД С УЗБЕКСКОГО

Алексей Давидович Алехин (род. в 1949 г.) - поэт, критик, автор книг стихов "Природа вещей" (М., 1983), "Вопреки предсказаниям птиц" (М., 1994), "По воскресной Европе (картинки)" (М? 1997), "Пиктограммы" (М., 1999) и книги лирической прозы "Письмо из Поднебесной" (М., 1995). Живет в Москве.

Я побыл в гостях у четырех эмиров.

Под небом, разглаженным горячим утюгом, без единой морщинки. И научился различать сорта дынь и полуденных теней: бухарских, кокандских, ходжентских.

В солончаках вились кольцами змеиные следы пересохших рек.

Даже птицы не могли летать от жары.

По кривым раскаленным улицам ходили продавцы подслащенной, пахнущей арыком воды.

Грустили в тени чинары зеленые "жигули" в золотых туземных галунах и эполетах.

За глинобитными дувалами покрикивали петухи.

Прямо из розовой стены торчала вбок рука дерева с растопыренными черными пальцами.

Мальчишки вычерпывали из ила рыбок в спущенном на очистку пруду.

За толстой деревянной решеткой медресе резались в пинг-понг будущие муллы.

А ночью громадные изразцовые мечети с высокими порталами напоминали в профиль сфинксов, улегшихся под бухарскими звездами.

Обсыпанный табачным пеплом академик в узорчатой тюбетейке, усохший и скрюченный, как полежавший на солнце моллюск, тщетно пытался, вертясь в своей раковине на потертой подушке, растолковать мне значение рассыпанных по черепкам письмен.

Зато жирный и ленивый торговец в мебельной лавке, вечно дремлющий в уже засалившемся непроданном кресле, пробудившись, объяснил мне смысл жизни, прихлебывая остывший зеленый чай.

Он отыскался в каких-то мимолетных пичугах, гнездящихся в рас-тресканном резном кирпиче усыпальниц.

В ташкентских тюльпанах, таких крупных, алых и крепких, что хотелось их схрупать, как яблоко.

В бухарских улочках, столь узких, что щека чувствует тепло, отдаваемое нагретой за день стеной.

В человеке с лепешкой в руке.

В мальчишках, гоняющих консервную банку вокруг минарета.

В запахе рыбожарки.

стр. 113

Я научился ворочать тяжелые глиняные комья узбекских слов и разобрал полустершийся карандаш своих записных книжек:

"дутые терракотовые купола торговых рядов"

"коротенькие тени детей"

"тягучая, как сливаемое из таза варенье, ходжентская ночь"

Сухой пыльный воздух долетает с их потрепанных страниц.

Беззвучно шевеля губами, читает молитву или подсчитывает в уме свой жалкий дневной доход еще нестарый дед в черно-белой полосатой бороде.

Переругавшись, выбегают подраться на улицу подростки, игравшие в шахматы под навесом чайханы.

Мимо скособоченных минаретов и горячих стен катит Ходжа На-среддин на стареньком велосипеде.

ДРЕЗДЕНСКИЙ ШАРМАНЩИК

в зеленом берете и малиновом бархатном плаще

сбежал с полотна и теперь крутит ручку своего золоченого ящика

собирая деньги с туристов перед галереей

выглядит неплохо для своих четырехсот пятидесяти годков

за углом пылится его старенький битый "трабант" куда он затаскивает шарманку

отправляясь обедать хлебом с ветчиною и пивом:

с двух до трех его рама пустует

Дрезден Март 1997

ТУРЕЦКИЕ КАНИКУЛЫ. ОТЕЛЬ "РАМА"

Море сверкало, и на полпути к горизонту двухмачтовая пиратская фелюга, оснащенная дизелем для перевозки туристов, тянула за собой, продергивая через синеву, крученую серебряную нить кильватерной струи.

Огражденный канатами, как боксерский ринг, деревянный пирс уходил далеко в море и завершался двумя флагштоками с флагами - гостиничным и турецким. Они трещали и лопались на ветру.

Вечером пирс загорался цепочкой молочных фонарей и с легким изломом переходил в лунную дорожку, над истоком которой, в небе, повисал еще один точно такой же фонарь.

Хозяин

Бар под широким квадратным навесом занимал господствующую высоту между бассейном и летним рестораном, затененным распяленной на коротких мачтах парусиной. Ступенями он переходил в бассейн, так что любители экзотики могли утолять жажду, сидя на круглых железных стульчиках по пояс в воде, как на тонущем "Титанике".

В одно из утр на высоком вертящемся стуле возле стойки, как на капитанском мостике, воссел седой, поджарый, тупоносый старик в шортах и легкой рубашке навыпуск. По тому, как втянул живот бармен.

стр. 114

а старший официант, почти танцуя, принес и осторожно поставил на полированный камень крошечную чашечку кофе, видно было, что явился хозяин.

Прислуга забегала.

Под зонтами

Полноватый семейный немец с капризными усиками над верхней губой.

Купальщицы, поблескивающие новеньким турецким золотом на руках и шеях.

Немцы, русские, румыны, турки.

Обгоревшая на пышных плечах и бедрах соотечественница почитывает пухлое "Банковское дело".

Капитан

На сей раз капитан яхты оказался без косички. Это был довольно плотный и толстоногий молодой турок приятного вида. Зато он, пустив магнитофон на всю катушку и закрепив штурвал, выскакивал из рубки на палубу, обматывал чресла шелковым платком и в паре со своим рослым, как Тарзан, матросом отплясывал на полном ходу танец живота под хлопки и ликование пассажиров.

Сглаженные ветром отверстые берега, точно изваянные Генри

Муром.

Город Кемер

Туристический рай, сплошь из меченных звездочками отелей, баров и ресторанов в разноцветных зонтиках, мраморных мостовых и сверкающих витринным стеклом золотых, кожевенных, ковровых, антикварных и галантерейных лавок.

У него вид вывернутого прилавками наружу большого парижского супермаркета, вроде Галери Лафайет.

Перед входами зазывалы пьют чай за маленькими круглыми столиками и хватают из толпы за смуглые руки полуголых отдыхающих.

В барах орет музыка, пьют, веселятся и танцуют до четырех утра.

Утром камень мостовых поливают из шланга. Редкие проснувшиеся туристы ковыряют свой завтрак на открытых террасах кафе. Из недр роскошного магазина сумок и обуви молодой турок выводит на прогулку велосипед.

Зимой наступает мертвый сезон. Продавцы, официанты, гостиничные портье исчезают вместе с туристами. Витрины забраны железными шторами. Ветер гоняет пыльные обрывки бумаги. В пустых улицах изредка маячат одинокие сторожа. И стаи наплодившихся за лето голодных собак с лаем носятся по мрамору обезлюдевших тротуаров.

Турецкие автобусы мяукают, когда хотят проложить себе путь. Тут и там в городских кварталах и придорожных поселках понатыканы типовые железобетонные мечети. Их тонкие минареты увешаны серебристыми колокольцами репродукторов, разносящих окрест призывы муэдзинов.

На руинах Памфилии, на мозаичных полах римских бань и в поросших жесткой травой обнаженных колоннадах пасутся козы. Их стережет турецкая баба в белом платке, занятая плетением кружевной салфетки. Лохматый черный козел улегся в пустующей нише какого-то бога и блеет, тряся длинной, в репейниках, прозрачной бородой.

Осколок мозаики, попавший в сандалию, напоминает о краткости отпущенной нам вечности.

Бельдиби-Кемер-Перге Июль-август 1995