ЗА ПИРЕНЕЙСКИМ ХРЕБТОМ

ВОСПОМИНАНИЯ

Во время первой демонстрации 1 мая в Испании в 1890 г. я находился в Барселоне, где был типографским учеником. В это утро, отправляясь как обычно на работу, я увидел на улице Рамбла, главной артерии Барселоны, огромное скопище рабочих. Среди них на митинге выступали ораторы, говорившие на каталонском языке, почти единственном в этом районе. Они агитировали рабочих бросать предприятия. Жандармерия ("гражданская гвардия") группировалась посреди улицы, а за ней прогуливались полицейские в штатском. Ораторы призывали к международной рабочей солидарности, указывая, что отныне 1 мая должно стать днем международного пролетариата. Вдруг полицейские, которые до сих пор держались выжидательно, бросились с револьверами в руках на группы рабочих, а кавалерия окружила бастующих. Началась настоящая битва. Схватка длилась несколько минут, и рабочие, оттесненные к кварталу Грасиа, быстро сомкнулись в ряды и продефилировали по улицам рабочих кварталов, призывая к забастовке и распевая рабочий гимн:

Цепи тебя угнетают, сын народа.
Надо вырвать из рук ненавистную плеть.
Мы покончим с мученьем,
добьемся свободы,
Чем быть рабом, лучше нам умереть.
и припев:

Строим армию труда
Мы за рядом ряд,
Не сломить нас никогда,
Буржуа, уйди назад.

Феодальный режим, царивший на фабриках, дороговизна предметов первой необходимости и высокая жилищная плата при наиболее низком из всех европейских стран заработке - все это облегчало вовлечение во всеобщую забастовку большей части каталонских рабочих. Испания, и особенно Каталония, представляла собой благодарную" почву для бакунизма, и в конце прошлого столетия анархо-синдикалистское движение получило значительное развитие и было на подъеме. Социалисты не имели почти никакого влияния в Каталонии.

В то время как в Барселоне рабочие по своей инициативе организовали революционную демонстрацию, в Мадриде депутация из социал-демократов, во главе которой находился Пабло Иглесиас, посетила главу правительства Сагаста и заверила его, что социал-демократия остается на почве законности.

Всеобщая забастовка в Барселоне вызвала суровые репрессии, которые повлекли за собой в свою очередь анархистские террористические акты и закончились убийством председателя совета министров Коновас дель Кастилио.

В 1909 г., возвращаясь из Соединенных Штатов, где я провел много лет, я снова посетил Испанию, чтобы повидаться с братом. Как раз в то время Испанию охватили волнения, вызванные марокканской экспедицией, которую предпринял вождь тогдашней испанской реакции пресловутый Маура, родственник министра нынешнего республиканского правительства. Возбуждение в среде каталонского пролетариата, главным образом среди текстильщиков и металлистов, было очень велико. Ведь они, главным образом, поставляли "пушечное мясо", необходимое испанской буржуазии для завоевания новых рынков в Африке. Известие, что 20000 резервистов будут посланы в Африку для усиления экспедиционного корпуса, встретило резкое сопротивление со стороны испанского пролетариата и особенно каталонского. Закон о воинской повинности хотя объявлял военную службу обязательной, но допускал освобождение от действительной службы путем уплаты 1500 пезет. В результате этого на военную службу попадали только рабочие. И вот правительство во время марокканской экспедиции объявило мобилизацию запасных, отрывая их от семей и посылая в горы Риффской области воевать.

26 июля 1909 г. в Барселоне была объявлена всеобщая забастовка - и в течение нескольких часов город был точно парализован. Уличное движение прекратилось, телеграфная и телефонная связь оборвалась. Монастыри и церкви были охвачены пожарами. Когда жандармерия выступила против рабочих, каталонский пролетариат вступил с ней в бой. Тогда гражданский губернатор был заменен военным и было введено осадное положение. После определенных часов жителям было запрещено выходить на улицу. В рабочих кварталах возникли баррикады, в течение пяти дней шли уличные бои. Во многих местах провинции была объявлена республика. В Сабадель - большом индустриальном центре - было образовано временное правительство, во главе которого стал рабочий-каменщик. Движение охватило деревню.

Любопытная политическая демонстрация произошла в каталонской деревне Матаро. Сегодня на известном форуме путешественников http://restinworld.ru/forums/эта деревня значится как уникальный туристический объект. Так вот Революционной комитет данного поселения, обсудив вопрос об отношении к религии, постановил закрыть церковь и в письменной форме предложил приходскому священнику осуществить это: "В виду того, что комитет призван в настоящий момент поддерживать порядок и в виду того, что учреждение, которое возглавляет в данный момент священник, не является учреждением первой необходимости, оно должно быть закрыто". Позже в Матаро открыли даже Музей Революции.

Образованный в Барселоне комитет солидарности, составленный в большинстве своем из анархистов, в который вошел лишь один социалист, пытался возглавить движение. Но в действительности он проявил абсолютную неспособность к этому, так как он вовсе не стремился взять власть в свои руки. Он не сделал попытки войти в контакт с войсками, чтобы путем братания солдат с народом завладеть казармами, и не провозгласил республики, как этого требовали некоторые пролетарские элементы провинции. Весь революционный взрыв рабочих масс был направлен против церквей и попов. Таким образом, революционное движение было направлено по неправильному пути.

Поведение социал-демократов было весьма характерно. В принципе они были против войны, и об этом каждый день извещал крупными буквами их центральный орган "Эль сосиалиста". С другой стороны, они считали, что Испания должна сохранить свои позиции б Марокко, но без войны. Как и республиканцы той поры, они добивались "мирного проникновения" в Марокко "культурным" путем, посылая туда учителей, врачей и "цивилизаторов".

Благодаря пассивности социалистических вождей, Маура, палач испанского пролетариата, подавил движение. На индивидуальный террор анархистов, бросавших бомбы в высоких чиновников монархии, на поход против церквей Маура ответил белым террором. Он арестовывал рабочих тысячами и заточал их в крепость Монжуик, расположенную на холме, возвышающемся над Барселоной. Заключенных подвергали пыткам, чтобы вынудить их к "признаниям". Перед своим отъездом в Германию, я узнал, что Франсиско Феррер был арестован. После краткого судебного процесса он был расстрелян по приговору военного суда как один из главных зачинщиков восстания.

В действительности же Феррер всю свою жизнь занимался исключительно педагогической деятельностью. По образу мыслей он был позитивистом, антирелигиозником, франкмасоном. Он организовал нечто вроде светской школы, которую называли "Новой школой", где в отличие от других учебных заведений Испании не было преподавания закона божьего. Феррер был в течение многих лет видным членом французских масонских лож, известных под названием "Великий Восток Франции". Он не имел никакого отношения к рабочему движению. Это был типичный интеллигент, склонявшийся к индивидуализму и к анархизму. Он не поддерживал связи с социалистами и задолго до своей казни порвал даже все отношения с активными анархистами, но клерикалы искали козла отпущения и нашли его в человеке, который хотел вырвать из рук религиозных орденов монополию воспитания молодежи. Казнью Феррера Маура дал удовлетворение клерикалам. Либеральные журналы того времени изображали Феррера лидером пролетариата, тогда как фактически Феррер - анархист-индивидуалист, исполненный только ненавистью к клерикализму, содействовал поражению рабочего движения.

Его казнь встретила большой отклик в Европе. Повсюду происходили демонстрации против клерикализма и средневековья в Испании, и Феррер был окружен ореолом мученика.

Спустя некоторое время я покинул Испанию и уехал в Берлин. Каутский и Гильфердинг пригласили меня писать по испанскому и португальскому вопросам в "Нейе цейт" и "Форвертс". Это было в 1910 г. В Португалии назревала революция. Приблизительно за месяц до того, как она вспыхнула, я написал для "Форвертса" статью о Португалии. Опираясь на реальные факты, я предсказывал, что монархия в Португалии будет скоро свергнута. Гильфердинг, упоенный успехом своего только что вышедшего "Финансового капитала", бегло прочел мою статью и сказал: "Вы сошли с ума!". Я старался его убедить, что я прав, что статья отражает подлинное политическое положение, но все была напрасно. В один прекрасный день - это было в октябре 1910 г., примерно через месяц после этого инцидента - меня срочно вызвали в редакцию "Форвертса". Гильфердинг встретил меня с улыбкой и протянул мне телеграмму агентства Вольфа, в которой говорилось: "В ночь с 3 на 4 октября португальские, республиканцы взяли власть в свои руки. Король и его семья бежали в. Гибралтар".

- Вы были правы, - сказал мне Гильфердинг. - Когда я был так молод, как вы, я тоже мог предсказывать, когда разразятся революции.

После этого он поручил мне подробно освещать в "Форвертсе" положение в Португалии и просил товарища Мархлевского переводить мои статьи о революции на немецкий язык.

Наконец, в последний раз я столкнулся с испанским рабочим движением во время мировой войны. Я был тогда в Швейцарии. В контакте с русскими большевиками и другими социалистами, которые боролись против войны, мы старались сдвинуть рабочее движение на революционный путь, организовать оппозицию социал-оборончеству.

Пользуясь личными связями с работниками социалистических партий Пиренейского полуострова, я старался выполнить эти задачи в Испании и Португалии.

Я почти добился успеха в португальской партии, часть которой во главе с секретарем партии Цезарем Ногейра присоединилась к циммервальдскому движению. Правда, позднее португальская партия вернулась на шовинистские позиции. Что касается испанской партии, то я там натолкнулся на китайскую стену. Пабло Иглесиас, ветеран I и II интернационалов, был совершенно убежден в "праведности" дела стран Антанты. Он был напичкан пустой, но опьяняющей фразеологией "идеалов справедливости и права", к которым стремились союзники. Мои письма шли через Францию, и часто французская цензура задерживала их. Наконец, Иглесиас сумел установить со мной связь. Он мне писал в октябре 1915 г.:

Дорогой друг Пелузо.

... Я вижу, что в отношении войны ваше мнение не совпадает с мнением большинства испанских социалистов. Тот факт, что международный социализм не в силах был воспрепятствовать военным действиям правительств, главным образом, германского и австрийского, заставил французских, бельгийских, английских и др. социалистов занять позицию, которую они теперь защищают. Если бы они этого не сделали, то сильно содействовали бы тому, что германская империя, или, что то же самое, милитаризм этой страны оказался бы победителем.

Я полагаю, что социалисты, которые не видят ясно этих моментов, - к несчастью их много - увидят их по окончании войны...

П. Иглесиас.

Испания, сделавшись поставщиком военного снаряжения для Антанты, накопила огромные капиталы.

Буржуазия, получая чудовищные барыши, бросила жалкие крошки со своего стола испанским рабочим. И социал-демократические вожди предавали пролетариат за чечевичную похлебку.

На этом письме мои сношения с Иглесиасом прекратились.

Испания сыграла большую роль в моей жизни. Там я вступил в великую пролетарскую армию. Там впервые, наблюдая классовую борьбу, до того как я прочел Маркса и Энгельса, прежде чем я познакомился с учением Ленина, прежде чем я увидел своими глазами, как строится социализм под крепким руководством Сталина, - я понял, что капиталистическое общество делится на две части: на эксплоатируемых и эксплоататоров. И инстинктивно я примкнул к новому социальному строю.