МАЛЕНЬКАЯ ПОВЕСТЬ

Письмо пришло в конце августа. Как раз в тот момент, когда я уже успела соскучиться по своему училищу, по ребятам, по преподавателям, по запаху охры и белил... Тюбики с красками маняще поблёскивали. Я представляла, как наношу на новенький холст мазок за мазком и из этого получается непременно что-то необыкновенное.

Письмо было большим и пугающим. Валька писала, что добегалась, что в неё вцепился какой-то крутой Толян, который пришёлся ко двору её родственникам, и что теперь всё идёт к свадьбе, о которой она и думать не желает. Валька слёзно просила, чтоб я приехала и помогла ей выпутаться из этой ситуации, иначе она погибла. В общем, это было что-то новое. Раньше письма приходили разные - весёлые, грустные, со стихами, с открытками, но всё это было как-то понятно и не требовало от меня поступка. А тут...

С Валькой мы познакомились три года назад в летнем лагере и очень прикипели друг к другу. Жила она, по её же словам, "в одном населённом пункте". Вообще-то это был обыкновенный районный посёлок, каких немало, но Валька уверяла, что ничего хорошего там нет. Может быть, потому, что жила она с матерью-пьяницей да бабкой-матерщинницей. В последнее время она просила меня писать на общежитие, где нелегально обитала. Со школой, как она писала, у неё "не заладилось", и в результате вот уже второй год она нигде не училась и не работала. И всё равно это была моя лучшая подруга. Поэтому недолго думая, я заявила родителям, что бросаю училище и еду в район.

Мама от неожиданности остолбенела и потеряла дар речи, а папа, внимательно выслушав меня, сказал: стр. 61

- Езжай. Только зачем сжигать мосты?

Мы оформили академический отпуск и получили справку об окончании второго курса художественного училища. В душе я была страшно благодарна отцу за такое мудрое решение. Он торжественно вручил мне справку об академическом отпуске и ещё раз повторил:

- Езжай, если нужно.

Вечером я слышала, как в своей комнате он уговаривал маму:

- Пусть поездит. Так надо. Посмотрит жизнь и, в конце концов, нас оценит... А если нет, то, значит, - плохие мы родители.

И я поехала.

Конечно же, есть на свете места, где осень, играя всем разноцветьем красок, является для кого-то любимым временем года, где стоят "в багрец и золото одетые леса", где "легко и радостно играет в сердце кровь", и где каждый человек ощущает себя в это время года поэтом. Конечно же есть! Но этот населённый пункт, куда я приехала (а место это действительно иначе, как населённым пунктом, не назовёшь), в осеннюю пору угнетал. Деревянные дома, словно промокшие курицы, нахохлившись, неприветливо поглядывали на редких прохожих своими мутными окнами. Ни багреца, ни золота здесь, кажется, не бывало и в помине, зато были лужи и грязь. Лужи здесь были особенные: маленькие - с коровьи лепешки, средние - с грязными разветвлениями и подтёками и, наконец, - огромные. Последние чтобы как-то преодолеть, нужно быть очень изобретательным и смекалистым человеком.

Сойдя с электрички, я тотчас очутилась перед такой лужищей. Она раскинулась широко, как море, и казалось, что её можно только переплыть или перелететь. Подле лужи топтался старичок в забавных ботиках. Было очевидно, что в такой обуви это стихийное бедствие никак не одолеть. Старичок, озираясь по сторонам, заносил над водой то одну ногу, то другую, но тут же отдёргивал и снова, в надежде найти подмогу, крутил головой. Увидев меня, он замер и стал с интересом ждать, тем более что обувь моя была еще смешнее - осенние туфли. Туфли были, правда, на толстой платформе, но всё равно туфли - не сапоги. стр. 62

- Да-а, - сказала я, приближаясь к старичку, - нужна доска.

- Чево? - не расслышал меня друг по несчастью.

- Доска, говорю, нужна - дли-и-и-инная, иначе не пройдём. И два кирпича желатель...

Не успела я закончить фразу, как чьи-то жёсткие руки подхватили меня, и в следующую минуту старик остался "на том берегу", а я очутилась на противоположном.

Неожиданный помощник, пьяно улыбнувшись и блеснув железными фиксами, опустил свою тяжёлую руку на моё плечо и как само собой разумеющееся сказал: "Куда двинем?"

Старичок мой судорожно делал нам какие-то знаки, скорее всего, просил парня проделать с ним то же, что и со мной. Больше на улице не было ни души (с Валькой мы договорились встретиться в общежитии). Сердце моё от ужаса начало куда-то проваливаться, и сколько я ни прислушивалась - ни в животе, ни в пятках, ни тем более в левом боку ничего не тукало.

- Ну, чево молчишь? - игриво подмигнул мне мой "спаситель". - Не знаешь куда, тогда я приглашаю...

- Подожди-ка, - скинув со своего плеча огромную, вдоль и поперёк исколотую лапу, наконец пришла в себя я. - Дедка сначала перетащи, а там видно будет... - я обещающе улыбнулась.

- Твой, что ли, дедок-то?

- Мой, - соврала я, не моргнув глазом.

Подождав пока громила прошлёпает в своих болотниках на безопасное от меня расстояние, я припустила что было духу. На моё счастье, стремительно темнело, и, немного поплутав по улицам, я - вся сырая, с обшлёпанной грязью сумкой - наконец-то нашла общежитие, где мы с Валькой договорились встретиться. Ввалилась туда, как в спасительное убежище. Правда, убежище было не очень надёжным: старенькая деревянная общага напоминала соломенный домик Ниф-Нифа. Но всё-таки она запиралась на ночь на засов, а на кухне, рядом с большой обшарпанной печью стоял колченогий стол, на котором чернел телефон.

Комнаты были не заперты. Вошла в первое же помещение. Антураж небогатый, мебель минимальная. В общем, все не так, как предлагают стандартные квартиры на сутки, а довольно скромно. Но так жутко хотелось спать, что времени обдумывать квартирные условия уменя не было. Оказалось, что я нашла совсем пустую, грохнулась на первую попавшуюся кровать (все девчонки, видимо, были на работе) и, стянув с себя плащ и туфли, уснула. стр. 63

Во сне я искала своих родителей. Тотчас очутилась на тёмных улицах своего города, и сразу же почувствовала что-то неладное, - окна домов были черны, как после пожара. Они напоминали вертикально вырытые могилы. Везде было пусто, и лишь несколько человек, озираясь по сторонам, сновали мимо меня туда-сюда. Остановив одного, я спросила, где мои родители. Человек, пряча лицо, отвечал мне, что в домах жить невозможно и поэтому все ушли из этого города, а кто куда - неизвестно.

Я стала бродить возле большого пустого дома, который более других пугал меня своими чёрными дырами, и вдруг на самом верхнем этаже увидела старуху. Ползая на четвереньках по подоконнику, она время от времени поглядывала вниз. Сновавшие туда-сюда незнакомцы тоже остановились. Они немедленно растянули невесть откуда взявшуюся огромную скатерть и стали делать старухе знаки, чтоб та прыгала. Старуха как стояла на четвереньках, так боком и вывалилась из окна. Приземлилась она удачно и, спружинив несколько раз на скатерти, вдруг, выпучив на меня один глаз (вблизи я увидела, что старуха одноглазая), зловеще выкрикнула:

- Ура! Приехала!

- Приехала! - тормошила меня Валька. Она была в светло-зелёном пальто и красной косынке. За её спиной стоял горбун.

- Этот, что ли, жених? - съязвила я, недовольная тем, что меня вырвали из моего сна, где я так и не успела найти своих родителей.

- Нет, что ты! Это Митя, мой одноклассник. Я сейчас скрываюсь когда здесь, когда у него, - радостно объяснила подруга, присаживаясь "на мою" кровать.

- Старуха совсем озверела, - продолжала она уже другим тоном.

- Какая старуха? - вздрогнула я, ещё не совсем отошедшая от сна.

- Бабка моя. Следит за мной всюду. С Толяном этим спелась не на шутку, - спаивает, обещает переписать на него весь дом и всё хозяйство...

Окончательно проснувшись, я встала с постели и внимательно стр. 64

посмотрела на Митю. Он отчего-то покраснел и отвернулся.

- Ну и что, - сказала я, наспех приводя себя в порядок, - что будем делать?

- Не знаю, - обречённо вздохнула светло-зелёная Валя.

- Пошли ко мне, - басом, совсем не свойственным маленькому росту, произнёс Митя.

Мы выбрались из общежития и долго шли по грязным сырым улицам, пока, наконец, не оказались на окраине возле дряхлого полуразвалившегося дома.

Мите пришлось долго колотиться в двери и окна, пока через какое-то время нам всё же открыли, и в полутёмных сенях я увидела маленького сгорбленного старичка, который трясся от непрерывного кашля. И вдруг, когда в узком коридорчике зажёгся тусклый, жиденький свет, я узнала в старичке того самого дедка, с которым мы горевали возле лужи.

- Дедушка! - повеселев от знакомого лица, воскликнула я. -Ну, как вы перебрались через лужу?

Не переставая кашлять, дедок хмуро глянул на меня и, ничего не ответив, скрылся за печкой в своём закутке.

Я тут же рассказала о том, как мы встретились возле огромной лужи и что произошло со мной дальше.

- Ну, так вот, - подождав, пока я закончу свой рассказ, пробасил Митя, - когда твой "спаситель" увидел, что ты дала дёру, он бросил деда прямо в середину лужи...

Словно в подтверждение его словам в закутке снова раздался душераздирающий кашель. От страха я притихла, а Валя добавила ужаса в мою и без того сжавшуюся душу, сказав, что по всем приметам моим спасителем был её жених.

Чтобы хоть как-то уйти от реальности, я переменила тему разговора и начала рассказывать свой сон, а когда дошла до одноглазой старухи, Валька округлила глаза и шёпотом сказала:

- Это же моя бабка!

- Почему твоя?

- Потому что у неё тоже только один глаз...

На утро нас разбудил стук в дверь. Стучали так, словно собирались разнести дом в щепки. Валька вскочила с постели и начала стр. 65

умолять Митю, чтоб он не открывал. Но из закутка выполз больной дед и проковылял в сени. Через минуту на пороге комнаты, где мы сидели, дрожащие, как мыши в мышеловке, появился мой вчерашний знакомый. Из-за его плеча выглядывала одноглазая старуха.

- Ага, - осклабился жених, увидев меня, - все значит в сборе. Он проткнул взглядом едва сдерживающего кашель старика: - Что, дедок, оклемался?

Дед попятился, что-то бормоча, зацепил ногой табурет и со стуком повалился на пол. Митя тут же бросился ему помогать.

- Стоять, горбун! - перехватил его Толян. - С тобой у меня особый разговор будет. Он приподнял Митю своей огромной клешнёй так, что тот едва доставал до пола.

- Ну, что?! - угрожающе обернулся он к Вале. - Свадьбы, значит, не будет?..

- Будет-будет, - запричитала, выпрыгнув из-за спины жениха, одноглазая старуха. - Это они её сбивают с толку, - она ткнула скрюченным пальцем в меня.

- Они, говоришь?! - Толян злорадно сверкнул своей фиксой.

- Они-они, - закивала старая, в упор глядя на меня единственным глазом.

Митя уже задыхался, когда бандит стянул ворот его рубахи так, что Митино лицо побагровело. Дед всё ещё пытался подняться.

Толян опустил Митю на пол, затем достал из кармана кастет, не торопясь вдел четыре пальца правой руки в отверстия, сжал кулак и подошёл к нам с Валькой. От ужаса я закрыла глаза, но в следующее мгновенье Толян резко развернулся и саданул расслабившегося Митю кастетом по лицу. Тот тихо замычал и сполз горбом по стенке.

- Вот эту ещё! Вот эту! - визжала кровожадная старуха, тыкая в меня кривым пальцем, но налётчик, не взглянув в нашу сторону, пнул ногой дверь, которая завизжала, как собачонка, и вышел на улицу. Одноглазой ничего не оставалось, как выбежать за ним следом.

Всё утро мы провозились с раненым Митей. Когда удалось, наконец, остановить кровь, то выяснилось, что у него сломан нос и стр. 66

выбито два зуба. Нос страшно шатался от каждого неловкого прикосновения, но, придя в себя и приложив к лицу сырое полотенце, Митя тотчас пошёл проведать деда.

К вечеру Мите стало лучше, а дед совсем занемог. Нужно было вызывать врача.

- Я схожу, - решительно засобиралась Валя.

- Я с тобой, - поднялась я.

- Бегите, я сам, - едва шевеля распухшими губами, произнёс Митя. - Бегите. Они ещё вернутся.

Подумав, мы порешили на том, что нам с Валей действительно опасно оставаться в этом доме и что "скорую" мы вызовем по пути, из телефонной будки.

- Бегите, - ещё раз повторил Митя, и мы побежали.

Мы долго кружили по расквашенным от грязи улочкам в поисках телефона-автомата, пока, наконец, не нашли его возле бани. Валя набрала "03", и только после того, как вызов был принят, мы облегчённо вздохнули.

Вечер вновь наваливался тяжёлыми сумерками. Немного отдышавшись, мы посмотрели друг на друга, пронзённые одной мыслью: куда теперь?

Идти было некуда. И тут я, решительно схватив подругу за руку, сказала:

- Поехали! Я знаю куда.

Через некоторое время мы уже стояли возле той самой привокзальной лужи. Кое-как миновав её, мы двинулись прямо к кассам, где я спросила, ходят ли отсюда поезда до города N. Оказалось, что прямого поезда нет, а проходящий вот-вот прибудет. Недолго думая я взяла два билета.

Валька молчала. Казалось, воля её была парализована. Желая приободрить подругу, я объяснила, что мы едем к моим родственникам.

Когда прибыл поезд, я увидела, что светло-зелёное Валино пальто забрызгано кровью. Мы молча прошли на свои места (благо уже был поздний вечер, и пассажиры улеглись спать, не докучая своими разговорами по душам, как это обычно бывает). стр. 67

Валька тут же юркнула в туалет замывать капли Митиной крови. Затем мы осторожно устроились на жёстких верхних полках, чутко прислушиваясь к монотонному стуку колёс. Через какое-то время я почувствовала, что Валя заснула, и сама начала проваливаться в вязкую темноту.

Проснулась я от острой и чёткой мысли, уколовшей меня прямо в сердце. И подумала: на кой чёрт я этому дяде Вове, который и приходится-то мне седьмой водой на киселе, и приезжал-то он к нам всего один раз. И то, когда я была маленькой...

Вагон сильно дёрнуло, и поезд остановился на какой-то станции. Решение моё созрело молниеносно. Я растормошила подругу и приказала ей собираться.

- Что? Уже приехали? - сонно пробормотала она, послушно одеваясь.

Слава Богу, что у нас не было ни чемоданов, ни узлов, и мы успели в последнюю минуту. Когда железный конь уже зафыркал и задёргался перед тем, как тронуться и набрать скорость, я оттолкнула проводницу, и мы выскочили из вагона. Поезд словно того и ждал, - перед нами поплыли окна с беленькими занавесочками (люди ещё спали - рассвет только-только начинался).

- Мы где? - окончательно стряхнув сон, удивилась Валька. -Это и есть город N? - Она уставилась на низенькое пристанционное зданьице. - Это же тьму-таракань какая-то!..

- Тем и лучше, что тьму-таракань.

- А как же N?

- А никак. Никто там нас с тобой не ждёт. - Я специально сделала ударение на слове "с тобой", и Валя замолчала.

Станция была закрыта, и нам с полчаса пришлось топтаться у обшарпанных дверей. Вскоре потихоньку начали сползаться люди: бабки в плюшевых жакетах и мужики в кирзовых сапогах. Наконец, дверь открылась, и мы с нетерпением залетели внутрь в надежде найти буфет. Буфет был, но начинал работу гораздо позднее, и мы не солоно хлебавши пристроились на лавке у батареи.

Через какое-то время я заметила, что на нас то и дело поглядывает один из мужичков, что как мухи затолклись и облепили стр. 68

кассу. Мужичок, перехватив мой взгляд и, видимо, решив что-то для себя, направился прямо к нам.

- Здорово, красавицы! - заломив кепку на бок и как-то лихо щёлкнув сапогами поприветствовал он.

- Здрасьте, - кисло ответили мы.

- Далёко едем? - он по-хозяйски расселся на лавке, раскурил папироску и со смаком затянулся.

- А тебе-то что, - огрызнулась Валька.

- Да вот хочу пригласить вас к нам на работу, - недолго думая без всяких предисловий выложил мужик.

- Куда это?

- Дек это... к нам, в колхоз. Девки вы здоровые, вижу, что грамотные, нам такие во как нужны, - он красноречиво чиркнул ребром ладони по кадыку. - Соглашайтесь, - не давая нам опомниться, наступал лихой агитатор, - у меня и транспорт есть, прямо сейчас и поедем.

- Сейчас, бежим и падаем, - не выдержала Валька. - Ты что, с луны свалился? На фиг нам твой колхоз.

- Поехали, - твёрдо сказала я, поднимаясь с лавки.

- Ну, вот и лады, - довольный мужичок заплевал папироску, поискал глазами урну и, не найдя, бросил окурок под ноги, для верности придавив его носком сапога.

Транспорт нашего вдохновителя был очень даже подходящим для этих мест - старая доходяжная лошадёнка, которая тихо стояла у телеграфного столба, потряхивая редкой гривой.

- Садись, красавицы! Прокачу с ветерком! - радовался мужичок

- А вы кто будете? - забираясь в мягкое пахучее сено, догадались мы спросить нашего провожатого.

- Я-то?.. - мужичок лукаво крякнул в усы. - Я управляющий колхоза Семён Игнатьевич.

Дорога оказалась неблизкой. Телегу потряхивало, нас подбрасывало, но мы всё молча терпели, отдав нашу дальнейшую судьбу в руки Семёна Игнатьевича.

- У нас хорошо: природа, чистый воздух... - заговаривал нам зубы управляющий. стр. 69

- А работа какая? - поинтересовалась Валя.

- Известно какая - на ферме с коровками. Зато с молочком будете и с мяском. Женихов опять же вам найдём.

- Не надо нам никого искать, - услыхав ненавистное слово, встрепенулась моя подруга.

- Ну, ладно-ладно, сами найдёте, - поняв по-своему её негодование, улыбнулся Семён Игнатьевич. - Такие красавицы. Без женихов, небось, не останетесь.

- А жить где? - поспешно сменила я щекотливую тему.

- Найдём, - уклончиво ответил провожатый.

Часа через два, когда уже окончательно рассвело, мы въехали, как объяснил Семён Игнатьевич, на центральную усадьбу колхоза.

Домишки на двух взгорках были разбросаны как придётся, и только в центре, на лобном месте красовался добротно сколоченный деревянный дом, где и размещался сельсовет.

В комнате-кабинете под большой кадкой с фикусом сидела женщина с фиолетовым синяком под глазом. Увидев Семёна Игнатьевича, она вопрошающе уставилась на него, прикрывая левый глаз носовым платочком.

- Ты чего, Сёма? - недоумённо переводя взгляд с управляющего на нас, спросила она вместо приветствия.

- Вот, Любовь Кириллна, привёз тебе новые кадры, - хитро подмигнул Семён Игнатьевич.

Любовь Кирилловна теперь уже так же вопрошающе уставилась на нас.

- Ваши документы, - после тяжёлых колебаний строго спросила она.

Порывшись в сумке, я достала паспорт и справку из училища. Начальница заметно повеселела и, забыв про фиолетовый синяк, воскликнула:

- Слышь, Семён, а у нас в пушкинском-то клубе нет художника?

- Дек нет. Давно уж нет, - пыхтя папироской, согласился управляющий.

- Так вот же художник! стр. 70

- Ну, а я чево говорю, - довольно крякнул Семён Игнатьевич. - Там ещё и завклуба нет, - подсказал он.

- Ага, - кивнула головой начальница по кадрам.

- Значит, так, - немного подумав, обратилась она ко мне: -В пяти километрах от центральной усадьбы у нас находится колхоз имени Пушкина...

- Имени кого?! - воскликнули мы с Валькой почти в один голос.

- Имени Пушкина, - сердито повторила Любовь Кирилловна. - Так вот, пушкинскому клубу нужен оформитель и заведующий. Согласны?

- Ага, - хохотнула оглушённая названием колхоза Валька.

- А я пока что не с вами разговариваю, - осадила ее кадровичка.

- Согласна, - вздохнула я.

- Ну, вот и ладно, - она что-то застрочила в своих бумагах одной рукой, а другую протянула к Вале: - Ваши документы.

- А-а... У меня только паспорт.

Любовь Кирилловна резко остановила правую пишущую руку, подняла голову:

- Что, сразу после школы? Тогда аттестат.

- Да нет... Я работала, но трудовая потерялась, - неумело заоправдывалась моя подруга.

- Ясно, - вздохнула Любовь Кирилловна, - прогульщица. Небось, по статье выгнали.

- Да нет, - вступилась я, - она хорошая работница. Просто так вышло, наспех собирались...

- Куда же это вы так торопились? - ехидно спросила начальница, начиная терять терпение.

И тут Валентина блеснула красноречием. Она даже встала для убедительности и, почти не искажая событий, поведала историю о немилом женихе.

Женщину явно это тронуло, в какой-то момент она даже прослезилась и, трогая фиолетовую подглазицу, понимающе закивала:

- Ну, хорошо-хорошо. Сделаем вам трудовую. Работать будете на комплексе. стр. 71

- Дояркой? - Валины глаза распахнулись от ужаса.

- Нет, конечно. Пока помогать будете - корма разносить, чистить, убирать. А там видно будет.

Валя хотела что-то возразить, но я больно пихнула её в бок, и она, надувшись, замолчала.

Пока мы таким образом обсуждали наши права и обязанности, Семён Игнатьевич куда-то отлучился из фикусного кабинета и вернулся уже заметно повеселевший.

- Ну, давай, - строго сказала Любовь Кирилловна, выходя из-за стола, - ехай, отвози девок, устраивай, пока совсем не нализался.

Глядя на Семёна Игнатьевича, мы тоже немножко развеселились и ехали до пушкинского комплекса только что не с песнями.

- Ну вот, - сказал наш сопровождающий, уже еле выговаривая слова заплетающимся языком, - прибыли, девчата...

Он слез с телеги и пошёл неровной походкой к первой попавшейся избе.

- Лизка! - крикнул он, размахивая руками. - Принимай гостей!

На его пьяный клич из избы выскочила крепкая баба в цветастом платке. Узнав чего Семёну Игнатьевичу надо (а именно - "пристроить девок"), цветастая пригрозила управляющему кулаком, обложила его крепким матом и хлопнула дверью перед самым носом.

- Дура-баба, - возвращаясь, не зло ругнулся провожатый, - за Аркашку своего, кобеля, боится.

Он поковылял к следующей избе, где ему был устроен почти такой же приём. Так он ходил от дома к дому, пока не остановился возле самой захудалой избёнки, где на лавочке сидела подслеповатая старуха.

- Слышь, Пелагея, возьми постояльцев. Мы ть-те мало-мало платить будем.

- А? - выставила ухо старушенция. Но каким-то образом Семёну Игнатьевичу удалось её уговорить.

- Сёма, - причитала старая, - они пущай мне дров наколют, а то неколотые лежат, - она тыкала рукой в крепкие чурбачки, которые приличной грудой возвышались у ворот. стр. 72

- Наколют. А как же, девки, вишь, какие здоровые.

Он махнул нам рукой, и мы, уставшие и голодные, поплелись за ним в избёнку. Комнатушка у старухи была крошечная. Мы стали в недоуменье - где здесь разместиться.

- Ничо-ничо, - успокаивал Семён Игнатьевич, - вон диванчик, не барыни - уляжетесь. А бабка - на печи. - Верно, Пелагея?

- А? Несу-несу, - старуха скрылась на кухоньке и через какое-то время притаранила к столу, за которым дремал управляющий, бутылку мутного самогона и варёной картошки в мундире.

- Поешь-попей, - прошелестела она своему знакомцу, исподлобья поглядывая на нас, незваных гостей.

- Вот это по-нашему! - оживился Семён Игнатьевич. - Девки, налетай!

Не заставляя себя ждать, едва поместившись за крохотным столом, мы тут же накинулись на картошку.

- Пого-о-оть! - притормозил нас провожатый. - А по маленькой? За встречу, за новоселье...

Он разлил по толстым здоровенным стопкам мутную жидкость и, заставив нас чокнуться, опрокинул содержимое в заросший щетиной рот. Мы тоже испробовали бабкиного зверского зелья и тут же с голодухи опьянели.

На следующее утро наш проводник ни свет ни заря уже колотился в полуразвалившуюся старухину клеть. Выглядел он, как ни странно, молодцом - чисто выбрит и слегка пьян (в буквальном смысле слова). Под низеньким бабкиным окном уныло прядала ушами его лошадёнка.

- Ну, девки, собирайтесь! Повезу вас на работу.

Мы молча пошвыркали жиденького чаю с сухарями и вышли на улицу. Похолодало. В своих демисезонных пальтишках в такую погоду мы выглядели крайне нелепо и уныло.

- Сначала в клуб! - заявил неунывающий Семён Игнатьевич и, глубоко затянувшись папироской, огрел старую кобылку вдоль спины. От неожиданности тихая животина понеслась что было сил, отчего мы окончательно проснулись в подскакивающей на ухабах телеге.

То, что называлось клубом, при ближайшем рассмотрении на- стр. 73

поминало в лучшем случае запущенную избу, в худшем - сарай. Однако это ничуть не смущало нашего управляющего. Поковырявшись ключом в здоровенном висячем замке, Семён Игнатьевич распахнул дверь и со словами "это наш очаг культуры" шагнул в неуютный полумрак.

- Да-а, - протянула я, поёжившись, - здесь холодней, чем на улице.

- Ничего, дров навалом. Щас раскочегарим...

Он ловко запихнул в печку берёзовую кору, подождал, пока она разгорится, и умело наложил тоненьких, уже приготовленных полешек

- А вот твой кабинет. - Он открыл дверь, что находилась направо от входной, и на нас пахнуло пылью, мышами и чем-то нежилым.

- Щас прогреется, - повторил Семён Игнатьевич.

В комнате стоял письменный стол, два стула и кожаный диван, изодранный в нескольких местах. На стене ютилось несколько полок с книгами.

- Раньше здесь была библиотека, - не без гордости сообщил управляющий.

- А сейчас?

- А сейчас клуб как бы не действует, то есть не работает... Но, опять, тебе же легче - прибралась, протопила и ушла.

- Так, значит, я здесь за техничку буду?

- Зато получать будешь как завклубом и художник-оформитель, - парировал Семён Игнатьевич. - Тебе же лучше -хлопот меньше.

- Значит, оформлять ничего не надо?

- Дек это... изредка. К праздникам, не чаще. Так что осваивайся. А ты, красавица, за мной. На комплекс шагом марш! - обратился он к моей подруге.

Валя равнодушно шмыгнула покрасневшим от холода носом и покорно поплелась за управляющим.

Я потихоньку принялась убирать свою рабочую комнату: вытерла влажной тряпкой пыль, перебрала книги, нашла ведро и вымыла пол. От печки, и правда, вскоре стало тепло и даже уютно. стр. 74

С пожелтевших плакатов, висевших на потрескавшихся от времени стенах, за мной наблюдали люди в противогазах. Я подумала, что непременно уберу это безобразие и повешу что-нибудь повеселее.

Так закончился мой первый рабочий день. Протопив печку и заперев клуб на амбарный замок, я направилась "домой".

Завидев меня, бабка, сидящая на скамеечке подле своей избушки, что-то недовольно проворчала про дрова, но в дом пустила. Вскоре прибежала Валька. Одета она была по-рабочему - в тёплую фуфайку и резиновые сапоги. В отличие от меня, она сразу же попала в дружный женский коллектив. Поставили её к самой молодой тридцатилетней доярке Тоне, которая и пригласила нас к себе на ужин. Очень хотелось есть, и мы, наскоро умывшись под звякающим рукомойником, направились на другой конец деревни.

Антонина - весёлая, простодушная баба, встретила нас радостно и гостеприимно. Оказалось, наш приезд не на шутку взбудоражил устоявшуюся жизнь заброшенной деревеньки. Целый день, по словам Тони, все только и знали, что перемывали кости двум городским девкам, "сбежавшим от женихов".

- Ну, теперь берегитесь, - хохотала Тоня, - наше мужичьё закобелится, проходу не будет. Они совсем здесь скисли, баб-то молодых почти нет, я да Лизка...

Мы слушали гостеприимную хозяйку вполуха, то и дело поглядывая на щедро уставленный стол, где уже дымилась рассыпчатая картошка, лежали аккуратно нарезанные огурчики с помидорчиками и шкворчала на сковородке доходящая до нужной кондиции нежная телятина. Пока мы, сглатывая слюнки, рассаживались за аппетитный стол, на пороге появился невысокий коренастый мужичок Потому как он радостно потёр руки и радушно закивал нам, мы поняли, что в этом доме царят совет да любовь.

Алексей, так звали хозяина дома, заговорщически подмигнул нам, и на столе тотчас появилась запотевшая бутылка водки. Началось знакомство.

- Остановились-то вы где, у Пелагеи? - похрустывая малосольным огурчиком поинтересовался хозяин. стр. 75

Мы дружно кивнули.

- Ну-у, это не дело, - переглянувшись с супругой, протянул Алексей. - Пелагея бабка жадная, да и жить у неё негде... Погоди-ко, Тонь, - обратился он к жене, - вон же у нас теплушка колхозная пустует.

- А чё, избёнка добротная, - одобрила хозяйка, - только вот печку там подремонтировать...

- А это я запросто. Пошли.

- Прямо сейчас? - удивились мы.

- Так вот она, теплушка-то, напротив нашего дома, - Алексей раздвинул на окне занавески, и мы увидели плотный, приземистый, похожий на гриб-боровик домик.

- Пошли-пошли... Ключи как раз у меня.

- Олеш, погоди! - остановила решительного супруга Тоня. -А где девки спать будут? Ну, стол, предположим, там есть, лавки... Ну, не на лавках же...

- А кровать на что? Которая у нас в сарае стоит, - большая, хорошая. Кровать с сеткой. И матрасец почти новый, - всё больше воодушевлялся Алексей.

Через некоторое время мы уже торжественно переступали порог новоиспечённого жилища. Теплушка внутри была вполне приспособлена для житья - большие сени, квадратная комната метров двадцати пяти, два окна, правда узенькие: ни залезть - ни вылезть, - печка, длинный стол и лавки по периметру.

- Ну, как, идёт?! - радостно воскликнул Алексей. Мы снова дружно закивали.

- Ну, вот, будем соседями!

Ночевать мы остались у радушных хозяев. Наутро Алексей, как и обещал, починил печку, приволок из сарая огромную железную кровать с сеткой, и мы принялись за уборку.

К вечеру всё блистало чистотой. Тоня принесла старые занавесочки на окна, скатерть на стол, половички, кой-какую посуду. Алексей затопил печь.

На комплексе Вале выделили мешок картошки и немного мяса. Продуктовый магазин находился в трёх шагах от нашей теплушки. Дровами с нами поделились опять же щедрые соседи. В общем, стр. 76

как-то неожиданно быстро всё уладилось в нашей, казалось бы, беспросветной ситуации.

После выходных к нам пожаловал Семён Игнатьевич. Приехал он сильно рассерженный, готовый отчитать нас за такое самоуправство. Но когда управляющий переступил порог не на шутку преобразившейся теплушки, да подсел к столу, где дымилась горячая картошечка с крепким чайком, да в придачу, увидев лошадь управляющего, на огонек забежали Тоня с Алексеем (естественно, не пустые), - Семён Игнатьевич пообмяк, подобрел, усмехнувшись, погрозил нам пальцем и сказал:

- Ну, девки, ваша взяла. Ладно, живите. Только смотрите с печкой поаккуратнее, пожара не наделайте.

И мы зажили.

На конце деревни, кроме магазина и теплушки, где мы поселились, стояло с десяток избёнок по одну сторону расквашенной дороги и примерно столько же - по другую. Все они походили друг на друга, как родные, - не очень крепкие, не очень прочные, но как-то обогревающие своих хозяев. Выделялся среди них один-единственный дом с железными воротами, всегда закрытыми на засов. Дом не то чтобы был добротен и крепок, но стоял он на взгорке, и от этого казался выше и неприступнее остальных. Жила в нём та самая цветастая Лиза, которая обматерила Семёна Игнатьевича в первый день нашего приезда. Лиза была бабой горластой и прижимистой. Овдовев по несчастному случаю несколько лет назад, она одна воспитывала троих ребятишек Но смекалистая баба совсем не хотела, чтоб зря пропадали её бабьи прелести, и изо всех сил держала возле себя молодого, здорового тракториста Аркашку, который был самым завидным женихом на всю округу. Парни, отслужив в армии, не очень-то торопились возвращаться в такую глухомань и устраивались в более цивилизованных местах.

Родом Аркашка был из другой деревни, где молодух было ещё меньше, чем в этой. Он с радостью дал себя увести работящей бабе и без зазрения совести поселился в её доме - сладко ел, много пил и оформлять свои отношения с многодетным семейством не торопился, чем и держал Лизку в постоянном напряжении. Слух стр. 77

о двух залетевших пташках, взбаламутивший два десятка семей, в первую очередь выстрелил по Лизкиному дому. Она не на шутку разволновалась и не давала Аркашке шагу ступить отдельно, чем ещё больше распалила его кобелиную натуру.

Надо признать, что Лизкина тревога была небезосновательной, - не успели мы обжиться на новом месте, как в один из вечеров к нам явился этот незваный гость. Для храбрости и куража он притащил с собой своего вечно пьяного напарника - худого и невзрачного Тимку.

- Здорово живём! - распахнув ногой дверь, гаркнул Аркашка и, не дожидаясь приглашения, ввалился к нам в комнату.

С первого взгляда мне стало ясно, что гусары местного розлива пришли не чаи распивать и не сказки рассказывать. Карманы Аркашкиной робы болотного цвета оттягивали две пол-литры водки.

По-хозяйски оглядевшись, он вытащил из карманов бутылки, грохнул на стол, сам развалился на скамье, переводя взгляд с Вальки на меня и обратно. Выбрал он мою подругу. Возможно, потому, что, оценив ситуацию, я сразу насупилась и не смотрела в сторону пришедших. Растерянная Валя всё ещё решала, как быть - то ли завести обычный непринуждённый разговор, то ли последовать моему примеру. Наконец она решила уладить всё миром и с игривой строгостью спросила:

- Это что ещё за фокусы? Почему без стука?

Тимка слабо ухмыльнулся и посмотрел на дружка. Тот, почувствовав, что на него клюнули, расправил плечи, оскалился и стукнул три раза костяшками пальцев по лавке.

- Устраивает? - продолжая скалиться и раздевая Вальку глазами, спросил он.

Валя промолчала и направилась к печке, подкинуть в прожорливую пасть сухих поленьев.

- Давай помогу, - Аркашка подошел сзади и заломил ей руки.

- Эй! Поосторожнее! - не выдержала я.

- Чего-о?! - повернулся ко мне распалённый Аркашка. - Тимка, займись этой... - он многозначительно подмигнул своему напарнику. Тот послушно поднялся с лавки и направился ко мне. стр. 78

- Сядь-ка, отдохни, - я толкнула его на кровать, но не рассчитала, и Тимка больно хрястнулся головой о стенку.

В эту минуту Валька вырвалась из теплушки. Аркашка бросился за ней, я видела в окно, как он, словно хищник за очередной жертвой, несся к Тониному двору, за оградой которого уже мелькала красная Валина косынка.

- Ух ты, мать твою, - выругался Тимка, с трудом поднимаясь с постели.

- Давай забирай свои бутылки и уходи, - как можно спокойнее произнесла я, хотя внутри у меня всё ходило ходуном.

Тимка не стал со мной связываться, забрал бутылки и неторопливо покинул теплушку. Едва он скрылся за дверью, как я дрожащими руками накинула на входную дверь в сенях здоровенный железный крюк. Затем, забежав в комнату, просунула в скобу двери кочергу на случай, если всё же входная дверь будет разворочена. Осторожно выглянув из-за шторки, я увидела, что Аркашка на чём свет стоит костерит своего незатейливого дружка, показывая то на Тонин дом, куда он войти всё же не решился, то на нашу теплушку. Зло оттолкнув друга и отобрав у него бутылки, Аркашка решительно направился ко мне. Через минуту дверь в сенях затрепыхалась. Затрепыхалась, но выдержала. Колотился он минут десять, и я чувствовала, что с каждой неудачной попыткой налётчик всё больше звереет.

"Полезет в окно", - едва успела подумать я, как стёкла задребезжали от здоровенных Аркашкиных кулаков. Задребезжали, но не разлетелись.

Безвольный Тимка, не решаясь ни на какие действия, топтался, словно побитая собачонка возле своего хозяина, который метался от окошек к двери и обратно.

Неизвестно чем бы это закончилось, если бы не прибежала цветастая Лизка и, проклиная почему-то нас с Валькой последними словами, не увела своего суженого восвояси. Тимка, облегчившись на крыльцо, тоже поплёлся домой.

Около часа я сидела и с ужасом думала, что теперь никакого житья здесь уже точно не будет. Очнулась оттого, что в окно тихонько скреблась отсидевшаяся у Тони Валька. стр. 79

Всю ночь мы не спали. А на следующий вечер - когда, наученные горьким опытом, вновь забаррикодировались - услышали под окном рёв трактора. Из окон было видно, как пьяный Аркашка вывалился из машины и со страшными угрозами начал снова ломиться в нашу дверь. Дверь и на этот раз выдержала пьяный напор. Тщетно измяв бока, насильник залез в машину, и через минуту наш домик закачался, как карточный, готовый вот-вот рассыпаться. Железная махина то пятилась на несколько метров, то вновь наваливалась на нас всеми своими лошадиными силами.

- Убью! - орал, как ненормальный, Аркашка и с каждым разом всё сильнее и сильнее давил на газ.

Мы уже приготовились к самому худшему, когда на улице раздались взволнованные голоса, и трактор заткнулся. Возле пьяного собралось с пяток мужиков из соседних дворов и кто криком, кто уговорами вразумляли раздухарившегося громилу до тех пор, пока на улице опять же не появилась Лизка.

...Зима пришла как-то неожиданно. Проснувшись однажды утром, мы поняли, что нас замело. За ночь снегу навалило столько, что мы вдвоём едва смогли приоткрыть дверь. Алексей уже скрёб возле своего дома огромной, обитой жестью лопатой. Глянув на наши лёгкие демисезонные пальтишки, он крякнул, вонзил в сугроб лопату, похлопал рукавицами и повёл нас в избу.

- Онтонина! - с порога крикнул он жене. - Девки-то замёрзнут!

- А? - Тоня разогнулась от печки, пылающей жаром, и посмотрела на нас.

- Ну, Валюше мы найдём чего-нибудь на комплексе. А вот ты... - она призадумалась, потирая лоб. - Олеш, а вон твой старый тулупчик - тёплый, и по росту вы одинаковы.

Тулупчик, и правда, пришёлся мне впору, и заячья шапка, и валенки. Во всём этом одеянии я стала ни дать ни взять толстовский Филлипок, только букваря под мышкой не хватало.

- Ничо-ничо, перезимуем, - приободрил Алексей, - а там купишь - не задаром работаешь.

После пережитых треволнений колхозники нас стали заметно жалеть - кто дров подвезёт, кто ещё чем поможет, мало ли в стр. 80

деревенской жизни забот. Аркашку пристыдили, и он как будто затих. По крайней мере откровенной агрессии к нам он больше не проявлял. И всё как-то стало забываться. Мы уже начали посмеиваться, шутить и вспоминать, как нашу избёнку едва не сровняли с землей...

По утрам Валька уходила с Тоней на утреннюю дойку, а я, протопив печь, отправлялась на свою работу.

Клуб находился в полутора километрах от жилых домов, и мне всегда было непонятно, на кой черт этот "очаг культуры" выстроили так далеко от людей. Но в этом отдалении для меня была своя прелесть - никто мне не мешал, никто не заглядывал на мой огонёк, и, честно говоря, в своём кабинетике я чувствовала себя гораздо спокойнее, нежели "дома".

После пережитых потрясений у меня вдруг проснулся творческий зуд. В столе нашлись разноцветные мелки, фломастеры, карандаши и даже остатки белой плотной бумаги - ватмана. И я, быстренько протопив печь, садилась за работу. Рисовала так, словно кто-то меня подхлёстывал. И чем гнетущее и тоскливее было моё состояние, тем жизнерадостнее получались мои рисунки. На них блистали небывалые цветы и бабочки - красные цветы и солнечные бабочки. Особенно притягивал меня один рисунок, где ослепительные красные цветы и оранжево-жёлтые бабочки расправляли свои фантастические крылья. Этот рисунок я пришпилила кнопками над диваном, предварительно сняв людей в противогазах, и каждый раз, отворяя дверь, не могла оторвать от него глаз. Эта картина так мучила меня, что мне всё время хотелось её "улучшить". Я наносила всё новые и новые мазки и, в конце концов, превратила рисунок в настоящий пожар. Теперь картина меня тревожила ещё больше. Я упорно срывала ватман со стены, пытаясь подчеркнуть очарование красных цветов, но пожар только с большей силой заполнял пространство листа...

...Зима установилась на редкость тёплая, невьюжная погода, и я каждый раз с удовольствием шагала по протоптанной мной дорожке, всем сердцем стремясь к моему рисунку. Но однажды, придя в свой закуток и взглянув на стенку, я поняла, что работа стр. 81

завершена и ничего уже нельзя исправить. Это отчего-то меня не обрадовало. Я долго не могла растопить печку, хотя сухая берёзовая кора и аккуратно наколотые поленья, казалось бы, должны были вспыхнуть от первого лёгкого спичечного огонька. Но кора съеживалась, чернела, дымила и никак не хотела разгораться. Наконец я поняла, что не открыла дымоход. Оттянув заслонку на себя до упора, я поднесла к кудрявой бересте зажжённую спичку. Огонь заполыхал, жадно облизывая поленья жёлтыми язычками. Я, как заколдованная, наблюдала за гудящим пламенем до тех пор, пока у меня не затекли ноги. С трудом оторвавшись от завораживающей картины, я вошла в свой кабинетик, - на стене гудело почти такое же пламя...

Не работалось. Весь вечер я прослонялась от печки к картине, от картины к печке. Наконец дрова прогорели и стали переливаться красными бархатными углями. Я задвинула заслонку и начала собираться домой.

Когда вышла на улицу, уже было темно, лишь одинокий фонарь тускло освещал небольшой пятачок земли возле клуба. Вдруг я почувствовала, что рядом кто-то дышит. Оглянувшись, едва не вскрикнула от неожиданности, - возле меня стояла... собака. Поймав мой взгляд, она начала тихонько выть и поскуливать. Откуда взялась эта псина? Всех деревенских собак я знала. "Приблудная, ничья, - решила я. - Наверно, есть хочет". С досадой отомкнув замок, я потянула на себя дверь. Не дожидаясь приглашения, незваная гостья тотчас шмыгнула в тёплое нутро. Я решила дать ей пачку печенья, которая лежала у меня в столе, и, оставив входную дверь открытой, прошла в свой кабинетик Собака последовала за мной, но, когда я включила свет и вытащила печенье, не проявила к угощенью никакого интереса. Вяло понюхав брошенную к её ногам пачку, странная незнакомка, тяжело вздыхая, устроилась у порога. Положив морду на передние лапы, она, время от времени поднимая бугорки бровей, поглядывала на меня.

- Это что такое! - попыталась приблизиться я к двери. - А ну, пошла!..

Но самозванка и не думала подниматься. Она громко зарычала на меня, затем тявкнула так, что у меня зазвенело в ушах. стр. 82

"Этого еще не хватало!" - с досадой подумала я.

На первый взгляд собака была обыкновенная - средних размеров, скорее всего дворняга. Шерсть у неё была чёрная с бурыми пятнами, на ухе красовалась царапина. "Ишь ты, с характером", -отметила я про себя, обречённо опускаясь на стул. Представив, как Валя с Тоней вернулись с вечерней дойки и сидят за горячим ужином, я невольно сглотнула слюну. Собака, словно почуяв моё состояние, опять тяжело по-человечески вздохнула, но не поднялась и не выпустила меня, а наоборот, закрыла оба глаза, давая понять, что ничего не выйдет... Тут я вспомнила, что оставила входную дверь открытой, - легкий холодок уже начинал подбираться к ногам. Я решительно поднялась со стула, собака вскочила и угрожающе зарычала на меня.

- Холодно же будет! Давай хоть дверь захлопнем, зря, что ли, топила! - крикнула я на неё, как на человека. В ответ собака залаяла на меня так, что я, попятившись, наткнулась на стул и едва не упала.

- Дура такая! - в сердцах выругалась я на невесть откуда взявшуюся стражницу, затем легла на диван и закрыла глаза.

Проснулась оттого, что собака, виновато виляя хвостом, лизала мою свесившуюся с дивана руку. Пачка из-под печенья была пуста.

- Ага, - проворчала я, поднимаясь, - голод не тётка.

Я поежилась, поскольку холод от открытых дверей уже пробрался в мою коморку. Решительно выйдя в коридор, захлопнула дверь. Хитрованка уже не рычала на меня и не тявкала, она тёрлась о мои ноги, заискивала и заглядывала мне в глаза.

- Ну, ладно-ладно, пошли, - зевнула я и дотронулась до её морды.

На улице морозец изрядно пощипывал. "Поздно уже, Валя, наверно, спит, - думала я, шагая по проторённой тропинке. Пусть собака живёт с нами. Лишний раз припугнёт кого надо..."

Собака бежала сначала тихо, почти неслышно, но чем ближе мы подходили к деревне, тем тяжелее она начинала вздыхать, фыркать и поскуливать. Забеспокоившись, я тоже прибавила шаг и вдруг увидела, как впереди что-то полыхает, постреливая искра- стр. 83

ми в морозный воздух. Догадка уже острой булавкой ткнулась в моё сердце, но я ещё успокаивала себя: может, конюшня, может, магазин...

Обгоняя нас, по дороге пронеслись одна за другой две машины - милицейская и "скорая". Ноги мои стали ватными, показалось, что я не иду, а плыву словно во сне, замедленно, с неимоверным трудом преодолевая каждый шаг.

...Наша теплушка догорала. Нетронутой жадным огнём осталась только почерневшая печка с нелепо торчащей трубой. Я приблизилась к столпившимся людям. Увидев меня, ревущая во весь голос Тоня начала медленно оседать в снег. Все посмотрели в мою сторону и как-то странно замолчали.

Чуть поодаль несколько мужиков держали Аркашку. Какое-то время он не видел меня, но когда, наконец, наши глаза встретились, изумление, ненависть, догадка - всё в одну секунду отразилось на его лице. Он рванулся так, что послышался треск робы, а из его глотки вырвалось жуткое рычание. Рядом прибывший милиционер держал поникшего Тимку, который, размазывая по лицу пьяные сопли, оправдывался: "Мы не хотели, чесслово... Мы только попугать..."

Полстаканом водки Тоню привели в чувство, и Алексей отправил нас к себе в дом. Собака поплелась за нами.

- Брысь! - замахнулась на неё Тоня.

- Оставь, это моя.

- Ну, пусть, - Тоня подняла на меня пьяное лицо и понимающе повторила: - Ну, пусть...

Войдя в избу, мы тут же прильнули к окну. Я увидела, как из обугленных развалин санитары выволокли что-то, завёрнутое в простыню.

- О-ох, - вздохнула Тоня и обессилено опустилась на стул, -это ж я виновата, я...

Собака громко тявкнула на Тоню, и та, на какое-то время почти совсем отрезвев, пришла в себя и быстро-быстро, словно опять боясь впасть в невменяемое состояние, начала рассказывать:

- День рождения у нас был... Там, на комплексе, у одной. Ну, выпили, конечно. Мало показалось, ещё взяли. Валюшка-то с не- стр. 84

привычки захмелела. Бабы не хотели ей больше наливать, но я говорю: ничего, мы рядышком живём, или у меня отдохнёт, или дома на запор закроется. А она ещё отвечает: домой, мол, пойду, подруга, наверно, заждалась... Ну, ты то есть.

Дошли мы до развилки, она - к себе, я - к себе. Пошла и спать легла. Олеша уже спал. Вдруг Олешка кричит: "Тонь, девок подожгли!" Я вскочила, а теплушка ваша уже вовсю полыхает. Эти скоты на тракторе две канистры бензину притаранили и полили её со всех сторон. Аркашка, гад, ещё железякой дверь припёр снаружи, чтоб, значит, вы не выскочили. Он же думал, что вы обе там. Да и все думали. Вот ведь Бог-то тебя упас...

При этих словах я невольно прижалась к своей собаке.

- Может, жива ещё? - непослушными губами прошептала я.

- Что ты, что ты... Она, наверно, спала как убитая. Не видела, что ли, прямо с кровати сняли. Дом-то заполыхал сразу, и не подойти. Мы побегали с вёдрами, поплескали, а толку-то... А этот, сволочь, - погрозила она в сторону Аркашки, - стоит, только глазами зыркает, мол, так этим сучкам и надо.

Тут Тонин язык снова стал заплетаться. Она заскулила, почти по-собачьи, и повалилась на кровать.

- Пошли, - тихо сказала я собаке, и мы вышли на улицу. Толпа заметно поредела, - притихшие люди начали потихоньку расходиться по домам.

Поджигателей держала милиция, но моя собака, проскользнув между ног стражей порядка, почти вплотную приблизилась к Аркашке. Тот, по-волчьи оскалившись, попытался дотянуться до собачьей морды носком сапога, но моя спасительница отпрянула и зарычала так, что шерсть её встала дыбом. Они в упор, не мигая, смотрели друг на друга - человек и собака, собака и человек - до тех пор, пока убийц не впихнули в милицейский газик и не увезли.

Последней, как это бывает, прибыла пожарная машина и, обдав тяжёлой струёй догорающие угли нашей теплушки, укатила обратно.