САМИЗДАТ: ПРОЗА (последнее)
Человек. ДОРОГА
Белорусский САМИЗДАТ: книги, рассказы, фельетоны и пр.
Легче разложить атом,
чем искоренить предрассудок.
Альберт Эйнштейн
СУТКИ ПЕРВЫЕ
Слава богу, благополучно перебралась с Белорусского на Ярославский вокзал. А вот и поезд Москва - Иркутск. Фирменный. Остановки - только в крупных городах. Сейчас девять вечера. Чай, наверное, дадут. Потом - спать. Непонятно отчего, но устала. Нервничала. После пятнадцатилетнего перерыва еду и на могилу отца, и в юность.
Ну вот, дверь в вагон открыли. Как хорошо, что сумка легкая. Да что, собственно, и везти-то? Кому?
Чистенько. Нет специфического вагонного запаха. Место пятнадцатое - нижнее. А раньше всегда любила ездить наверху.
Ага, вот и первый сосед. Место у него тоже нижнее. На вид - за шестьдесят. Представительный, но не толстый. Красивые русые волосы. Плащ и костюм - отменные. Похож на "научного" - технаря-интеллигента. А вот и второй. Невысокий, помоложе, чернявый, очень щупленький.
До отправления - три минуты. Больше никого не видно. Все. Поехали. Значит, до первой остановки - а это будет Киров, то есть Вятка, - втроем. Хорошо: свободней, воздуха больше.
Знакомимся. Представительный - Василий Константинович, щупленький - Николай. Мои имя и отчество - Анеля Эдвардовна - вызывают некоторое удивление: видно, приняли за россиянку, а я - иностранка. Василий Константинович едет в Иркутск в командировку, Николай, которому на вид около сорока, родом из Сибири, потому что сказал: "Еду домой".
В пути будем восемьдесят два часа. Долго. Билет на самолет стоит не намного дороже, но я не могу летать - давление. Василий Константинович сказал, что всегда в Иркутск летает, но в этот раз, пользуясь тем, что позволяет время, решил посмотреть дорогу. Обратно, конечно, полетит. А у Николая громоздкие вещи: везет из Молдавии, от бабушки. Ей под девяносто. Дед умер. Нужно перевозить старушку в Ангарск. Пока еще осталась дома: соседи сказали, помогут продать квартиру. Вроде бы и покупатель нашелся.
- За пятнадцать лет, что вы не были в Ангарске, - говорит Николай, - многое изменилось, но старое кладбище на месте, хотя на нем уже не хоронят, двенадцатый микрорайон, ходит трамвай. В гостинице "Ангара" вряд ли устроитесь, но есть еще несколько гостиниц - дам адреса. В крайнем случае можно у меня.
Нет, его стеснять не буду. Устроюсь у кого-нибудь из гостиничного персонала: ведь и переночевать-то нужно всего две-три ночи.
Ангарский электролитно-химический комбинат - АЭХК - по- прежнему градообразующий, хотя по количеству работников нефтехимический его перещеголял. Но охраняется, как и раньше, бдительно. Работа отца и мамы была связана с этим производством.
По реке Китою лес уже не сплавляют, но топляк все еще вылавливают. Многие этим промышляют. Транспорт, кроме моторок, по Китою так и не ходит. Это в Ангарске река спокойная, а в верховьях - бурная. Берега крутые и красивые. Бывшие деревянные бараки сносят. Там теперь строят фешенебельные коттеджи.
...Ну вот, ночь прошла благополучно. Кажется, и соседи выспались. Завтракали вместе. На первой же остановке - в Кирове - нужно обязательно выйти и чего-нибудь прикупить. Привыкла только себя обслуживать, а тут - компания. В купе душновато, поэтому дверь открыта. По коридору прошли солдаты, человек семь. Мужчины сразу заговорили о войнах, о Палестине, Израиле, Чечне. В разговор не лезу, слушаю. Хотя три московские программы смотрю каждый день - есть спутниковая "тарелка", - реальной обстановки в России не знаю. Да и вообще, что со своим бабье- старушечьим умом лезть в мужской разговор.
- Стоит человеку убить только раз, - говорит Николай басовитым, глухим голосом, - он будет убивать и дальше. Так уже устроено. Человек начинает чувствовать себя правым во всем и вместе с врагом убивает ни в чем неповинных. А совесть его спит, не мучает. Но ведь все, что завязано на убийстве, недостойно разумного человека, и, как бы ни оправдывали военный героизм, все кровь, кровь, кровь... Не затем приходит в мир живое существо, чтобы убивать себе подобных. Человек, проливший чужую кровь, становится другим, и в этом главное его наказание. Все зависит от того, насколько хорошо он сознает, чем придется платить за содеянное. Неслучайно многие парни, вернувшиеся из Афгана, из Чечни, принялись пить, наркоманить.
Нельзя достичь изменений в жизни, пользуясь противожизненными средствами, потому что единственное чудо - аз есмь, я существую. Мой друг - врач - полгода пробыл в Чечне. Рассказывал: ребята, солдаты и офицеры, психологически очень различаются. "Старики" ориентированы на жизнь, более опрятны в одежде, следят за оружием, охотно овладевают новым. В бою устремлены на победу, чтобы выжить. К пленным и местным лояльны. Их страх адекватен опасности. Смерть страшна, но не ввергает в уныние. А вот у сломавшихся главное - страх. Он становится мучением, стыдом, болью души, тяжестью во всем теле. Мыслей о будущем нет, потому что впереди - гибель. Они жестоки, их психика все время требует самоутверждения, они раздражительны и плаксивы. А дурашливые шутят, как правило, невпопад. Их шутки беззлобны, зато матерны. Они вроде балованных детей, но это стресс. И серьезный. Самые же страшные - остервенелые. Они агрессивны и жестоки не только к местным, но и к своим. Злоба вытеснила у них страх. Такие, возвратясь домой, часто кончают жизнь самоубийством.
- Палестина, Косово, Курдистан, Чечня, - вступает в разговор Василий Константинович бархатным баритоном, - по всему миру разворачивается движение исламистов; мусульмане считают себя угнетенными все еще властвующей христианской цивилизацией. Вчерашние колонии и полуколонии перенаселены миллиардами голодных людей, которые хоть и голодны, но очень энергичны и плодовиты. Они бурно размножаются и хотят иметь место под солнцем - и не на задворках христианского мира. Процесс идет динамично, потому что страшная безработица. Отсутствие работы в развитых государствах - детская игра по сравнению с этими странами. А если еще вокруг террористы, а оружие само плывет в руки - что же остается молодым? Обрекаем мир на гибель, а радикализму есть только одна альтернатива - просвещение и создание условий для работы. В современном экстремизме виноваты те, кто играет на средневековом менталитете, средневековом мышлении людей.
Россия, на мой взгляд, войну в Чечне не выиграет. Для этого нет ни сил, ни ресурсов, ни психологической возможности. И дело не в том, что наша страна как таковая слаба, а в том, что нынешняя коррумпированная власть, нынешняя армия не в состоянии этого сделать. И чем дольше власти не хотят этого понимать, тем хуже для страны в целом, а не только для солдат, что ежедневно погибают, и жителей, что не смогли убежать от беспредела. Произошло страшное одичание, и то, что сейчас в Чечне, - одно из его проявлений.
- У Киплинга есть интересная фраза, Василий Константинович: "Каждый за грех, совершенный вдвоем, отвечает сам за себя". Всегда нужно об этом помнить. Нарушать заповеди - вопрос личный, интимный, персональная ответственность. Причем не перед людьми - перед собой, перед Богом. Я все время думаю, анализирую, ищу ответа, почему же, почему так непутево, так сволочно живем?..
Молчу. Какое право имею я, иностранка, никогда не бывавшая в Чечне, высказывать свое мнение. Но вот уже восемь лет каждый день по телевидению смотрю, что творится на маленьком клочке земли, и как глупы, непрофессиональны и нечистоплотны те, кто все это затеял. Жаль простых людей, расплачивающихся за идиотизм и казнокрадство правителей.
Запамятовала, а потому уточняю у Николая, когда "открыли" Ангарск. Действительно, в конце шестидесятых - начале семидесятых. Все, кто хотел, конечно же, знали, что на комбинате идет обработка урана. Но и теперь, говорит Коля, к комбинату можно подъехать только на машине со спецпропуском. Отец и мама трудились на этом производстве, но теперь тех, кто их знал, конечно же, в живых нет.
- Город, как и прежде, весь в лесу, а ягод и грибов - немерено, - рассказывает Николай. - Много рыбы - омуль, хариус, сиг, таймень. Ловят и в Китое, и на Байкале - до озера всего сто километров. Охотникам вообще раздолье: с первого сентября можно стрелять утку, чуть позже - лося и зайца.
Заговорили об огромных российских богатствах и тут же перешли на экономику.
- Конечно, у нас произошла революция, - басит Николай. Утром в разговоре он обронил, что журналист. - Но это революция меньшинства за счет большинства. Конечно, некоторые получили и свободу, и деньги, а потому не сетуют на существующий ныне порядок вещей. Но ведь это грабительский переворот, когда неизвестно, по чьему велению, вдруг, в одночасье, все перешло в руки ничтожной кучки лиц, которые смеют открывать двери в президентские покои ногами. Десять - двадцать человек, ничем особым не отличающиеся, кроме ловкости рук и мошенства, стали обладателями баснословных богатств, а огромное большинство населения оказалось обобранным и оболваненным. Чиновники тут же прильнули к захватчикам - кормятся с их руки. Крикуны, кто больше всех кричал "Даешь свободу", тоже по-своему ублажились, а народ получил кукиш без масла.
- Коля, все произошло от нашего нежелания думать, хоть сколько-то напрячь мозги. Хотя бы над тем, что сейчас утверждают социологи: в данный момент у нас десять процентов богатых, десять - нищих, восемьдесят - всяких. Причем пятьдесят из этих "всяких" как-то приспособились, остальные, не сумев сконцентрироваться, озлобились и считают, что работают за копейки, а потому - "как они нам платят, так мы и работаем".
- Да, а Гайдара и Чубайса называют агентами ЦРУ, - продолжает Василий Константинович. - Смешно, но взялись-то они за дело, действительно не имея ни опыта, ни знаний, зато с огромной самоуверенностью. Многое, что делали, было просто проявлением идеализма, а главная ошибка - слепо шли за Западом. У нас много общего с американцами, но мы все-таки разные. И нельзя брать, не думая, все, что предлагают другие. Должны сами, только сами думать, а не уповать на дядю. Потому и винить во всем нужно только себя. Ну неужели кто-нибудь поверит, что деятели, которым всем было крепко за пятьдесят, собрались в Беловежской Пуще и, "вдруг" осознав порочность социалистической системы, решили ее разломать? Ерунда! Им просто нужна была власть. Любой ценой. И разве кто-нибудь из них думал, что будет с людьми, когда рухнет страна? А ведь главное в экономике, в политике - не умозрительные конструкции чикагской школы и не учение Маркса, а здравый смысл, доверие людей. Именно это определяет успех. Вот потому сейчас надо думать, как вернуть это доверие. Пока же видим жесткий, презрительный снобизм со стороны властей предержащих - народ все стерпит, все съест. А россиянин уже не хочет терпеть, а, уехав за бугор, начинает вкалывать, как никто: труд его ценят. В Европе разрыв между бедными и богатыми 1:5, у нас - 1:60. Ну разве может так долго продолжаться?
Посмотрите, как поднялись китайцы! А все потому, что не сидят на печке, не ждут, пока кто-то испечет пирожок. Мы же довольствуемся утешением: "Бог терпел и нам велел".
Трагизм положения еще и в том, что мы потеряли большую часть элиты в лучшем понимании этого слова. Есть квазиэлита богатства и власти, которая в духовном, интеллектуальном отношении - полнейшая шантрапа.
- Элита наша, Василий Константинович, - возражает Николай, - из-за перестройки стала намного слабее западной, - он выходил покурить в коридор, но последние слова соседа услышал, - но еще ого-го! Совсем-то не рассосалась. Нобелевские премии как-никак получаем. Слабее она
прежде всего в понимании происходящего в мире. Мы часто не осмысливаем того, что случается, а потому проигрываем. Наши самые умные, самые образованные уехали и все еще уезжают, а правителям наплевать. И пока они не ужаснутся происходящему и что-то не предпримут - на добрый исход надеяться не приходится. Оставшаяся "элита" богатых настолько далека от простых людей, как не были далеки дворяне от крепостных. Дворяне жили рядом с крестьянами, а потому наиболее совестливые делали крестьянскую жизнь вполне сносной. Наша же "элита" ничего не знает и не хочет знать о стариках пенсионерах, о малоимущих. Она боится их и ненавидит. Потому - охранники, замки, ограды...
В тридцатые годы прошлого века американцы как-то сумели скрутить самоубийственный эгоизм своей элиты, заставили ее делиться с "низами", а вот способна ли наша "элита" на это - очень сомневаюсь. Жадность наших "верхов" беспредельна. Пришедшее к ним неправедным путем богатство заслоняет всякий здравый смысл, а ведь Сорос правильно сказал: если нет механизма перераспределения - неравенство может стать нетерпимым.
- Знаете, Коля, когда только начался распад Союза, я был уверен, что украинцы и белорусы от нас не уйдут - славяне. Но... ушли. И виноваты в этом не казахи и узбеки, не прибалты, а наши депутаты, которые громче всех орали о суверенизации России. В результате имеем сборище индивидуальных хищников, готовых при любом удобном случае искусать друг друга. Воцарилось безверие, а ведь одна-единственная простенькая идея: "если кому-то плохо - приди на помощь", могла бы сплотить общество.
СУТКИ ВТОРЫЕ
Вчера, перед тем как всем уснуть, Василий Константинович рассказал о себе. Родился в деревеньке под Ярославлем. Все детство - деревенское. Дед был своеобычным человеком, не очень типичным для деревни: не пил, не курил, не матерился, но и в церковь не ходил. Постоянно избирали его как бы негласным мировым судьей, поскольку считали справедливым. Хмур был, суров, скуп на слова. Умер накануне войны. Бабушка была очень набожной, ее рано не стало.
Отец - Константин Васильевич - первый наставник, близкий друг, непоколебимый авторитет. И так это оставалось до самой отцовой кончины. Тогда, в предвоенные годы, в ярославской глуши не было ни радио, ни газет. Отец и дед были единственным источником, откуда мальчик черпал познание жизни. Но собственная фантазия и выдумки таких же пацанов работали хорошо и в отсутствии внешней информации заставляли задумываться над такими, как теперь бы сказали, глубинными вопросами - почему ветер дует и все по-разному, почему животные ведут себя так, а не иначе. Короче - шло осмысление жизни, и оно приучило докапываться, додумываться до истины, хотя истины в последней инстанции никто не знает, да и просто ее нет.
Отец Василия Константиновича был добрым человеком, никогда не бил сынишку, брал с собой в поле и в лес, не отмахивался от извечных "почему" и заложил в голову отпрыска великую идею о том, что каждый человек имеет право на выбор и в жизни все должен решать сам. Мать - неграмотная, но очень совестливая, с утра до вечера управлявшаяся то с коровой, то с курами, то с поросятами, умаявшись за день, часто к ночи говорила; "Да что же это за жизнь такая? За что же такое наказание?" Но утром начинала все сначала.
Читать выучился лет в пять, и первой книжкой был однотомник Некрасова. Стихи очень нравились и от бесконечного чтения сами собой заучивались. Потом читал все подряд - даже обрывки газет. Любопытен был сам процесс чтения: буквы складывались в слова, слова - в предложения, предложения - в рассказ.
Рос, как и все деревенские мальчишки: летом весь день в лесу, а самое любимое занятие - брать грибы. Знал все места, где какие родятся. От драк отходил и дрался только тогда, когда поступить по-другому было невозможно. Всегда очень хотел учиться: в начальную школу ходил в соседнюю деревню, семилетку кончал в райцентре и, как распутинский герой из "Уроков французского", жил у дальней родни, что было тягостно. Десятилетку заканчивал уже в другом райцентре: отца назначили лесничим, а дом лесничего почему-то стоял на окраине райцентра. Войну помнит плохо - был маленьким: родился в тридцать шестом. Голода, какой терпели ленинградские блокадники, не было: картошка, молоко - все свое. В то же лето поступил в Московский авиационный технологический институт - хотел строить самолеты.
Двадцать - тридцать лет назад страна вкладывала большие деньги в ВПК, а стало быть и в науку, в высокие технологии. Никаких внешних инвестиций не было, были только внутренние. Все шло за счет матерей и отцов, которые жили весьма скудно, освобождая ресурсы для оборонки. Это было и хорошо - развивались наука, технологии, но и плохо - извечная скудость. А тогдашние руководители работали не только за страх, но и за совесть: совесть преобладала.
Смотрю в окно. Пейзаж пролетает грустный: осень, сентябрь. Сейчас нет дождя, но, видно, он только кончился - нудный, моросящий. Дороги разъезжены, хлябь. И вся-то российская жизнь, как эти дороги... Откуда-то, из каких-то глубин памяти вдруг выплывает:
Прямо дороженька: насыпи узкие,
Столбики, рельсы, мосты.
А по бокам-то все косточки русские...
Сколько их! Ванечка, знаешь ли ты?
И дальше:
Мы надрывались под зноем и холодом,
С вечно согнутой спиной,
Жили в землянках, боролися с голодом,
Мерзли и мокли, болели цингой.
Стихи сочинены в шестидесятые годы позапрошлого века, но как мало что изменилось на Руси...
Омск. Точно по расписанию: тринадцать по московскому времени. Стоянка пятнадцать минут. Лоточница поднесла мороженое к самым дверям вагона. Мужчины вначале отказываются - угощает женщина, но потом ничего - слизывают. А слизнув, почему-то вдруг напрямую спрашивают: какого ляха, кроме могилы отца, несет меня в Ангарск? И хотя не люблю никому рассказывать свою "историю", тут начинаю говорить. В поездах иногда так бывает: раскрывается человек незнакомым, потому что знает - больше никогда не встретятся. Начинаю от царя Гороха.
Вильно, или Вильнюс, мой отчий город, был родиной и родителей. До революции принадлежал России, а потом отошел Польше и оставался польским до сорокового года, когда передали его Литве. Отец и мать, оба девятьсот второго года рождения, в девятнадцатом поступили в Виленский университет Стефана Батория. Отец - поляк, мама - русская. Оба, как говорили тогда, из разночинцев: дед по отцу был учителем в гимназии, дед по маме - врач. И отец, и мать были прогрессивно настроенными студентами, учились на юридическом факультете, который окончили в двадцать третьем. Отец остался в университете преподавать римское право, мама вела всю техническую работу на кафедре, где они вместе работали.
В сороковом, когда пришли Советы, отца не тронули: знали о его настроениях, а вот во время войны, когда нагрянули немцы, пришлось хлебнуть лиха. Университет то закрывали, то открывали, отец рисковал жизнью, скрывая у себя друга - Осипа Каплана, известного в городе адвоката. Потом дядя Осип все-таки попал в гетто, в Вилиям-поле, потому что ушел от нас, не желая подвергать опасности семью. Конечно, погиб. В июле сорок четвертого Красная Армия освободила Вильнюс. Сразу забрали Юзека, старшего брата, которому было шестнадцать и который во время оккупации вступил не в Армию Людову, народную, а в Армию Крайову, штаб которой находился в Лондоне. Ну что мог тогда понимать шестнадцатилетний мальчишка? И отец тоже как-то не сориентировался. Короче, Юзека арестовали в двадцатых числах июля, и какое-то время он и еще такие же мальчишки оставались в городской тюрьме. Потом связь оборвалась. И только через год получили мы от него письмо уже из Магадана: срок ему был дан десять лет, которые отбыл он от звонка до звонка.
После ареста Юзека отца стали вызывать в НКВД, а в ночь на 17 августа подъехала машина, нам велели взять по чемодану и узлу и, погрузив, повезли в неизвестность.
Деревня Залари Иркутской области, куда попали, была райцентром: железнодорожная станция, большой леспромхоз. Узнав, что мама и отец хорошо владеют русским, их не послали, как других, что ехали с нами в эшелоне, на лесоповал, а оставили в конторе: отца кем-то вроде менеджера - тогда, конечно, такого слова не знали, маму бухгалтером: она немного разбиралась в счетном деле. Это было счастьем, потому что сидели они в тепле, а не мерзли на лесосеке. Я пошла в седьмой класс: в Вильно тоже училась по-русски, хотя польский и литовский знала с детства. Поселились у Никитиных - матери и дочери: снимали горницу. Маме и отцу платили зарплату, поэтому питались нормально, но... была несвобода: каждую неделю родители ходили отмечаться к спецкоменданту, а выйти за пределы райцентра не имели права.
В сорок пятом, в конце лета, нам сказали, что переводят в поселок Майский на реке Китой - там начинается строительство больших предприятий. Через шесть лет поселку дали статус города, назвали Ангарском. Сейчас, как говорит Николай, в городе 300 тысяч жителей, более десяти крупных и значительных предприятий. Тогда все начиналось с нуля.
В пятьдесят втором, зимой, в одночасье умер отец. Местный лекарь - никаких вскрытий и экспертиз, конечно, не было - сказал, что остановилось сердце. Для нас это был страшный удар: кроме того, что очень любили папу, мы остались без мужской поддержки. Юзек все еще был в Магадане, и письма от него приходили редко.
В то время я уже училась в Иркутске - разрешили поступить в университет. Хотя от Ангарска до Иркутска всего пятьдесят километров, жила на квартире и только в воскресенье приезжала домой. Маме было трудно. Материально едва сводила концы с концами, но молодость брала свое: уже был человек, которого любила.
...Ну вот и Новосибирск. По московскому двадцать один час. Выходить не буду, а соседи вышли. Коля дымит, Василий Константинович, некурящий, составляет компанию. Ходят под окнами вагона, о чем-то говорят, спорят. Приятные люди, привыкла уже к ним.
Поезд трогается, и мои соседи вносят в купе продолжение разговора о национальном вопросе, наверно, в связи с моей "исповедью".
- До перестройки у нас люди разных национальностей чувствовали себя комфортно в любой части Союза, - вспоминает Николай. - Теперь все распалось, и даже этнические русские начали делиться на сибиряков, южан и жителей средней полосы. Не вижу в этом ничего страшного - лишь бы не дрались, но мне ближе сахаровская теория конвергенции: взаимопроникновение социализма и капитализма и связанное с этим многообразное, но единое человечество, избавляющееся от войн, ранее непреодолимых классовых и национальных противоречий, перегородок, нетерпимости, закрытости, ксенофобии. Ведь чем больше люди отделяются друг от друга, тем больше становится бедных, нищих, обездоленных.
Поэтому нужно, чтобы естественные национальные чувства не перерастали в националистические уродства. Требование исключительных прав и положения для какого- то одного народа - националистическое похабство, неприемлемое в нормальном обществе. Совсем не обязательно, чтобы каждый народ имел собственное государство. Украина, к примеру, в течение многих веков не стремилась обрести государственность, а прекрасно жила в соседстве со славянскими странами. Главное, чтобы соблюдались права человека, чтобы каждый мог сохранить свои обычаи, язык, культуру. И не может быть никакой уравниловки - от природы люди не равны ни в красоте, ни в таланте, ни в здоровье. Так как же с неодинаковыми обходиться одинаково? Это приведет только к деградации, к скольжению вниз: сколько бы ни старался неспособный дорасти до способного - ничего из этого не получится.
Думая о человеке, пришел к выводу: хоть и зовут его венцом творения, а все-таки он - существо аномальное. В нем нарушен какой-то баланс. У животного все реакции на окружающий мир нормальны: радость, страх, поиск пищи, уход от опасности. Человек же способен радоваться, причиняя другому боль. Много, очень много в человеке патологического. А ведь наука доказала, что различий между людьми высокого и низкого роста гораздо больше, чем между людьми разного цвета кожи и разного типа лица. Современная наука рассматривает этничность, или национальность, только как чувство принадлежности к определенной группе людей, имеющих общий язык, историю, культуру. И человек может менять на протяжении жизни свою этничность, делить ее между двумя разными культурами. Потому нельзя акцентировать внимание на национальности. Это ничего не дает обществу.
- Коля, но ведь именно среднеазиаты, цыгане, кавказцы тащат в страну наркотики, отравляют наших детей.
- Тащат, возразить нечего. Границы-то, считай, прозрачные. Очень хорошо спелся с наркокурьерами и кое-кто из нашей милиции. Брали и берут взятки там, где надо было бы, как говорится, каленым железом... И опять же все упирается в государство - хочет ли оно и может ли противостоять наркотическому валу... Сегодня, например, слышим, что индивидуальные интересы должны стать приоритетными. Но ведь это путь раковой клетки, которая "плюет" на здоровые, размножается, умерщвляя организм, хотя и сама при этом погибает. Значит, гармония где-то посередине. Значит, человек, думая о себе самом, должен думать и о сообществе. Наверно, чтобы почувствовать себя нормально, нужно жить не хуже других, потому что страдания начинаются там, где есть большие контрасты. А общество может и должно цивилизованно регулировать эту часть жизни через законы, убеждение, воспитание.
- Все это потому, Коля, что люди с традиционным типом мышления с трудом устанавливают связи между явлениями, безапелляционны в суждениях. Этот тип мышления особенно плох для общества, нуждающегося в восстановлении, в развитии, как наше. А вот для критического мышления нет истины в последней инстанции: возможно только приближение к ней. Идет постоянный процесс критического анализа, а не механическое приложение установленных правил. От того, что у нас часто отсутствует критическое мышление, мы сбиваемся на некритическое поведение "массы". Люди, ставшие "массой", утрачивают сознание ответственности и разумность. Потому диктаторы так любят "массу".
И знаете, отчего еще люди страдают? Оттого, что всю жизнь считают: мы, наша нация, наша религия лучше других, а нас, бедных, затирают, забивают, не понимают. Но если ты считаешь, что твоя нация лучше другой, то представитель другой нации говорит то же самое. А из физики известно, что бывает, когда сходятся два одинаковых полюса. Отталкивание. Даже взрыв. Вот это следует учитывать, превознося свои достоинства.
Мы ностальгируем по великой державе, абсолютно забывая, что у нее были и не совсем великие дела. Плохое забывается. Гиперболизируется и приукрашивается только хорошее. То есть наступаем на те же грабли. Человек небогатый кричит: плевал я на богатство, я выше! А сам же только и поглядывает на соседа: почему это он разбогател, а я нет? Зависть застит глаза, и тут уж вообще все предстает в искаженном свете. А ведь для достойной жизни нужно совсем немного: честно трудиться, получая за это справедливое вознаграждение. Помните: от каждого по способности, каждому - по труду? Право же на труд и достойную его оплату обязано гарантировать государство. Защиту от терроризма и наркотиков тоже обязано обеспечивать оно. Иначе это не государство...
За окном вагона проносятся великолепные русские пейзажи, которыми так хотел полюбоваться в дороге Василий Константинович. Но куда там! Собеседники прямо вцепились друг в друга, а моя голова уже отказывается воспринимать их споры и умозаключения - устала. Застревают в памяти только обрывки фраз и горячих высказываний... "Без истинной веры человек - жестокое, хитрое, коварное животное, вдесятеро опаснее любого зверя. Народ, возгордившийся и отгородившийся от Бога, не только не улучшает свою жизнь, но и бывает стерт с лица земли. Есть тому много исторических примеров..." "Наш человек всегда умудрялся и боготворить, и богохульничать. Что говорил об иконе? Годится - молиться, не годится - горшки покрывать..." "Все отчетливее проявляются в церковном укладе черты казенного департамента..." "Рассказывают, что многие батюшки, имея годовой доход сто пятьдесят - сто восемьдесят тысяч рублей, еще и коммерцией занимаются - потому как вышестоящие епархиальные ведомства выколачивают из них деньги. Уже выработался тип нового пастыря - коммерсанта..." "Ислам этнический - одно понятие, это люди, истово исповедующие свою религию; ислам клерикальный - это вопросы теологии. Но есть ислам и политический. Вот он-то небезобиден, ибо бросил и бросает вызов современному миру, как в свое время бросил всем вызов марксизм. Разница лишь в том, что для политического ислама существует большая демографическая база. Вызов же вполне объясним: все больше нищают люди, исповедующие ислам..." "Фундаментализм есть не только в исламе, он есть во всех религиях. Это просто попытка заложить новую политику на чувстве массового разочарования. Сейчас фанатизм заполняет переходный период, потому что во многих странах, где он господствует, и слыхом не слыхивали о демократии, о представительной власти. Но уже и в этих странах раздаются голоса, выступающие за новый, обновленный ислам. К этим голосам еще, правда, плохо прислушиваются. А в том, что происходит в мире, виноваты все религии, все конфессии: каждая претендует на главную роль в построении современного мира. А так нельзя. Современные религиозные доктрины не описывают информационной, коммуникативной, политической реальности мира, и Церковь должна быть лишена влияния на институты власти. Государство должно быть светским - при том, что каждый человек может и должен верить, как желает. Миром должны быть признаны ценности, лишенные религиозной оболочки: неприкосновенность частной собственности и самой жизни человека, его жилища, свобода совести и передвижения. Религии не должны быть способом и мотивом мироустройства..." "Часто священнослужителями делаются вообще обыкновенные невежды, а сделавшись, считают себя посредниками между Богом и человеком и творят произвол, прикрываясь волей Божьей. Отвратительно, когда узнаешь об этом.
Возмущает и смешит - хотя в общем-то не до смеха, - когда священник идет и окропляет, например, запускаемую в космос ракету. Но ведь исправная ракета не упадет, а любая неисправность имеет материальную причину: распаялся контакт, лопнула тяга, отказали приборы. Значит, просят Бога, чтобы устранил Он все эти неполадки прямо на лету. Ну не комедия ли?.. Старушка обыкновенная не мудрствует: она просто верует, как велел Христос. А вот когда доказывают бытие Божье с помощью размазанного электрона - это все равно что устанавливают в храме синхрофазотрон вместо иконостаса..."
...То, о чем говорят мои попутчики, мне очень близко. И среди наших ксендзов полно невежд, откровенных хапуг, хотя сам Предстоятель вызывает глубокое уважение. Но как он один может отвечать за каждого ксендза? Боже! И все-то человеки...
СУТКИ ТРЕТЬИ
Вчера вечером, укладываясь, Николай показал фотографию жены и дочек. Девочки темненькие, очень милые, похожи на отца. Жена тоже славная - яркая блондинка. По тому, как показывал фотографию, видно - очень любит своих "девчат". И Василий Константинович полез за бумажником, представил внука Дениса: серьезный человек лет шести. Мне показывать было нечего: одна, совсем одна, если не считать семьи Юзефа. Но живем в разных странах, видимся нечасто. Поэтому цену полному одиночеству знаю.
Сегодня во сне видела Марка молодым. Последний раз встречались с ним пятнадцать лет назад, когда приезжала в Ангарск. Он так и жил с сестрой: мать умерла. А ведь начиналось все красиво в том далеком пятидесятом. Обоим было по девятнадцать. Он учился в мединституте, я - на физмате в университете. Была любовь - только не в теперешнем понимании: постели не было. Я жила за занавеской у хозяйки, он - в семье. Да и вообще не принято это было тогда. Просто встречались, гуляли, ходили в кино, в библиотеку - оба любили поэзию. Пятнадцать лет назад Марк был все еще высоким и кудрявым. Его добрые с поволокой глаза прятались за очками. Он - один из видных терапевтов Иркутска. Сейчас о нем ничего не знаю. Жив ли? Обоим нам теперь по семьдесят. Позавчера, когда брала билет на Ярославском вокзале, дала ему телеграмму. Зачем - сама не знаю.
А не оказались мы вместе из-за моей сосланности и, наверное, из-за разных национальностей: Марк - еврей. Его мама и сестра не очень-то хотели видеть невесткой нееврейскую девочку. Так мне тогда казалось, так кажется и теперь. Марк же до самозабвения был предан семье.
Второй причиной был наш с мамой отъезд. В пятьдесят четвертом, когда отца уже не стало, а я как раз окончила университет, нас вызвали в УВД в Иркутске и сказали: можете возвращаться домой. Боже! Какое это было счастье! Мы стали быстро собираться, и в сентябре уже были в Литве. Марк, конечно, не поехал бы с нами. Да мы и не звали. Переписка оказалась недолгой: жизнь каждого повела по своему пути. Нам с мамой круто пришлось на родине - из-за жилья. Квартиру ждали десять лет, перебивались по чужим углам. Только в шестьдесят четвертом получили однокомнатную, в которой пребываю и по сию пору. Пошла в школу преподавать математику и до пенсии так и не меняла места. Мама трудилась бухгалтером на небольшом заводике.
Брат вернулся из Магадана только в пятьдесят пятом. Не один - с женой и маленьким Юлеком. Жить было негде. Многие поляки тогда уезжали на новые польские земли, что после войны отошли от Германии. Юзеф уехал в Кошалин: там дали жилье и работу. Год, как его не стало. Остались жена, два сына, их семья. Юзеф умер от непонятной болезни: отнялись и покрылись язвами ноги. Врачи так и не смогли поставить точного диагноза, сказали, что связано это с урановой рудой, которую он возил на самосвале в Магадане.
После смерти мамы в восемьдесят седьмом сошлась с коллегой - физиком Анатолием Тимофеевичем. Только прожили недолго: пил он сильно. Терпеть это было трудно. Вот потому одна, совсем одна...
...Так. Девять московского. По местному, наверно, час дня. Проехали Красноярск. Теперь крупных станций уже не будет. Завтра в два ночи московского - а по-местному в семь утра - прибудем в Ангарск. Василий Константинович выйдет минут через пятьдесят после нас.
В коридоре какой-то шум. Рядом, в соседнем пустом купе, едет сильно подвыпивший тип. Сел недавно, в Красноярске. Мужику за тридцать. Проводник принес ему белье, требует деньги. Мужик заставляет постелить постель. Проводник не хочет: пассажир пьян, пусть стелит сам. Коля уже собрался вразумить мужика - я потянула за рукав: не хватает еще ввязаться в пьяную разборку. Сейчас мужчины прихорашиваются, а мне надо накрыть стол: предстоит завтрак. Все соскучились по "ящику" - не знаем, что творится в мире.
- Хотя любое СМИ - коммерческое предприятие, причем очень дорогое и доходное для владельцев, - снова "заводится" Василий Константинович, - все-таки современному человеку без информации невозможно. Конечно, СМИ отражают идеологию тех, кому принадлежат, и все журналисты ангажированы, но все-таки при наличии частных каналов можно уловить некое приближение к правде. Плохо, если как и в старые времена будем плясать под одну дудку, ведь во всем цивилизованном мире дают какой-то разброс мнений, из которого думающий человек поймет что к чему.
- При чем тут разброс мнений! -вспыхивает Николай. - Он был всегда, и до ваших замечательных СМИ. Телевидение и остальные средства массовой коммуникации я бы разрешил только при одном условии: вон порнуху! Может быть, я не современный человек, хотя и не стар, но смотреть на голые зады, секс и убийства не могу. Не хочу злобиться, но в душе рождается такое отвращение, что... Ведь губят, губят молодые души...
- Да, с нашей нравственностью творится что-то дикое. - Василий Константинович тут же увлекся темой. - Приятель - директор школы - на родине, Ярославщине, рассказывал: посеяли они с ребятами на участке ячмень, овес и пшеницу. Урожай вырос отменный, а убирать нечем. Попросили соседей из бывшего колхоза помочь - у них комбайн стоял без дела, а в ответ услышали: нет, продадим что угодно - колесо, шкив, ремень, но работать не будем. Зачем потеть?
- Все это потому, Василий Константинович, что многих людей сделали пассивными и безразличными. Народ мы и вправду изобретательный - блоху можем подковать, но за всем этим стоит и другая сторона - безалаберность. И конфликтность, хотя мы всегда кричали и кричим о своем миролюбии.
- Да уж какое миролюбие! - Василий Константинович прямо подскочил на полке. - В гражданскую брат на брата шел? Шел. В двадцатые воевали с поляками? Воевали. В двадцать девятом пришлось воевать с Китаем, в тридцать восьмом, тридцать девятом - с японцами. В тридцать девятом - сороковом ввязались в войну с финнами. В сорок первом - сорок пятом - Великая Отечественная, немцы на нас напали. Потом с японцами развязывались. Помогали корейцам в войне с Америкой. Египет, Ангола, Афганистан... Теперь вот Чечня. Без конца воюем при всей своей пассивности. Такой вот парадокс...
Понимаете, Николай, если священным становится не человек и его жизнь, достоинство, право, а строй, порядок, во имя которого уничтожаются миллионы - а так было в недавнем прошлом, да и сейчас, - то все это приводит к еще большей жестокости и одичанию. Причем все идет сверху. Очень правильно сказал Йохан Хейзинг, один из умнейших людей двадцатого века: нет такого прибора, которым можно было бы измерить процент поглупевших и одураченных людей. И сама глупость становится все могущественнее, потому что она выше восседает на троне и злее вредит.
А к Христовым заповедям я добавил бы еще одну: грех бездумности. Уж простите меня за такое нахальство. Этим грехом страдает большая половина общества, а особенно те, кто взялся вершить наши судьбы. Это люди и с явным недостатком совести.
Правда, кризис совести существует во всем мире: техническая культура очень обогнала гуманитарную. Но у нас этот кризис огромен: взмывают в космос корабли, тратятся миллиарды на всякие фешенебельные культурные центры, на фестивали и карнавалы, на украшательство, а люди живут в лачугах и палатках. И все потому, что дефицит совести. Разум без совести приходит к неправильному решению. Совесть обычно нащупывает разумные шаги. Эх! Если бы человечество могло возвести в культ совесть...
Мои спутники на какое-то время умолкают. Но Василий Константинович все не может угомониться:
- Говорят, интересы либеральной интеллигенции разошлись с интересами подавляющей части населения. Не так это. Вот интересы самозванцев никогда не сходились с интересами народа. А подлинно либеральная интеллигенция, не рвущаяся к кормушке, всегда была за родину, за народ. Но такой интеллигенции почти не осталось. У нас теперь, как говорил мой отец, интеллигенция "с обжорки". Они-то, полные нетерпимости, и голосят, призывая к национализму и всяким черносотенным штучкам. Это страшно.
- Во все эпохи, во все времена, Василий Константинович, все нравственные учения исходили из того, каким человек должен быть. Представления могли быть разными, но сам импульс был поступательный, творческий. Человек должен был трудиться, в чем-то преодолевать себя. Сейчас же импульс у нас потребительский, удобственный, вообще исключающий всякое самосозидание. Душа теперь не обязана трудиться, а раз так - буду делать так, как мне удобно, как я хочу. Нравственные понятия "можно" и "нельзя" утратили значение. Теперь главное - "возможно" и "невозможно" физически, материально. А это - животный принцип. Потому и жизнь стала сволочной. Ведь в каждом человеке есть природа и дух. Между ними идет постоянный диалог, нередко перерастающий в борьбу, но если пресмыкаться только перед природой, потакать слабостям и низменным тяготениям, природа возьмет верх и может проявиться зверство, сидящее в каждом.
- Да разве в нынешнее время мало зверства? - вдруг взрывается Василий Константинович. - Цинизм, безнравственность, своекорыстие царят во всей чеченской бойне. А правовой беспредел? А может, идет борьба с коррупцией? Нет, все как раньше. Когда смотрю по телевизору передачи, где самовыражается скопище чиновников, прихожу в отчаяние: ведь это - субъекты без всякой жалости к отдельному человеку, без истинного понимания целей и задач, стоящих перед обществом. Бездушные говорящие машины. Лгуны. В России их тысячи и даже миллионы, и сколько же нужно денег, чтобы их прокормить? Из поколения в поколение происходит воспроизводство этой власти, и никакие законы не помогают: лазейки тут же находятся. Какое-то неистребимое, ненавистное племя...
Есть у меня приятель - судья. Человек пожилой и, как ни странно для его профессии, честный. Чего он только не рассказывал о современных судах! Сдаст мальчишка в юридическом вузе по блату экзамены, и вот он уже в двадцать пять лет - вершитель человеческих судеб. О жизни вообще ничего не знает, а неподкупность его равна нулю.
Не лучше и в милиции. Идут туда плохо учившиеся в школе, но накачавшие мускулы. Конечно, исключения есть, но они - звездочки. И им не дают такими оставаться: или вместе со всеми, или... Ну как они могут вежливо и корректно разбираться с людьми, если заранее ненавидят всех, если готовы продаться даже за небольшие деньги.
- Все верно, Василий Константинович. Только хочу добавить: это опять же от нашего менталитета. Те же милиционеры - не из Рио-де-Жанейро, а наши, родимые. Они жестоки и равнодушны, как и все общество, а насилие растворено в воздухе.
- По "ящику" часто слышим, что уничтожены какие-то преступные группировки. Сказал об этом приятелю-судье. Он смеется: какое там уничтожены! Схватили одного-двух, что украли ведро краски, а настоящие воры на Канарах отдыхают. Не знаю, не знаю, что делать - не специалист, но уверен: там, где чиновников проверяют на "вшивость", там такого беспредела нет. У нас же - хоть и миллионы дай - все равно воровать будут...
- Чем больше я, Василий Константинович, анализирую историю, тем больше прихожу к выводу: пороки наши, провалы не только из-за зловредной деятельности теперешних демократов и младореформаторов, хотя, конечно, натворили они много плохого. Все началось гораздо раньше и связано с 1861
годом. Тогда за словами "гласность", "перестройка" - а слова эти именно тогда стали употреблять, - за появлением земских врачей, присяжных заседателей, железных дорог, банков - все это следует отнести к позитиву - появились и революционеры. Началась эпоха "героев" и "толпы", то есть эпоха терроризма и нелегальщины как нормы жизни. И, несмотря на реформы 61-го года, самодержавие в России осталось. Если в Европе в это время были уже полноценные парламенты, а в Лондоне - даже метро - подумать только: у них метро, у нас крепостное право! - то российская дума ничего не решала. Все решал царь. Как сейчас. А дворянско-чиновничья номенклатура как правила Россией, так и нынче правит. И, как раньше, ее интересы остаются определяющими для всего населения огромной страны. Буржуазия же как класс не сложилась ни раньше, ни теперь: власти политической у нее не было и нет. Русская буржуазия в семнадцатом столкнулась с таким напором большевиков, что ей, как сору, пришлось выместись из страны, а над крестьянами тоже все время висел то гнет общины, то помещика, то колхозов. Ни паспорта, ни возможности как-то изменить свою жизнь не было. А отсюда - озлобление, бесконечное недовольство...
Мы же, теперешние, плоть от плоти вчерашних, а потому не следует удивляться, что все повторяется. Феодальные отношения дьявольски стабильны. У Солженицына есть прекрасный образ: люди натягивают проволоку для самих себя, чтобы не убежать. Несокрушимая пирамида власти проста и общедоступна: ты отдаешь начальству свою свободу - взамен пайка хлеба и блаженная возможность не принимать сколько-то важных решений, возможность ни за что не отвечать.
Уверен, очень многим не нужны никакие свободы, но сказать об этом себе, признаться, вроде бы как-то неприлично. А большинству нужен царь с карающей дубинкой: им будут и ужасаться, и восхищаться. Демократы же наши - слабаки. Потому люди и хотят усиления власти: думают, что так получат защиту. Но способен ли российский бюрократ защитить простого обывателя?
У нас сегодня нет гражданского общества, в котором человек берет ответственность за себя и свою семью. Возможно, он нуждается в подсказках государства, но не приемлет давления. Мы же задавлены властью и живем в уникальное время, когда вообще нет никакого общества, а отчуждение достигло максимальной степени. Все брошены один на один со своими проблемами...
Уже семь вечера по Москве. По-местному, наверно, одиннадцать-двенадцать. Осталось ехать семь часов. Семь часов, и я расстанусь со своими попутчиками. Жалко: как-то сжилась. Проговорили трое суток. Кажется, решили все мировые проблемы. Хотя, видно, еще не все, потому что Коля спрашивает Василия Константиновича, в чем тот видит выход.
- Попалась мне недавно, - отвечает тот, - книжка Стивена Коэна "Провал крестового похода США и трагедия посткоммунистической России". Поразило, как до буковки сошлось то, что говорит автор о нашей приватизации. Этап за этапом показывает, как цинично действовала американская элита, игнорируя интересы российского населения. Произошел самый большой грабеж двадцатого века.
Я далек от идеализации наших отношений с Америкой, - снова оживляется Василий Константинович, - но предвзятость к богатой и сытой стране у нас была всегда. Это сидит в нашей душе. Мы завидуем, а зависть - плохой советчик, малопродуктивный. По работе имел контакты с одним американцем - специалистом высокой категории. Так он жаловался, что мы субъективны, непредсказуемы, а в решении вопросов далеки от здравого смысла. И это тоже правда.
- Но меня, Василий Константинович, возмущает тот социальный передел, в результате которого люди, создавшие в стране все - энергию, транспорт, промышленность, превратились в мишени для снисходительных насмешек, а олигархи с прихлебателями - зубастые, циничные - расхватали все, враз став миллиардерами. Деньги же не из воздуха делаются. Они перетекают из кармана в карман, и тот, кто сумел, чтобы ему натекло больше, тот теперь на коне. А скорохватов теперь не достанешь.
- Коля, но разве в этом виноваты американцы? Где же наша голова была? До революции купцы, как знаете, объединялись в гильдии, и когда кто-нибудь проштрафился, его выгоняли. Отсюда слово "разгильдяй". Так вот: у нас сегодня - разгильдяйское государство. Со своим разгильдяйством мы пытаемся въехать сами не знаем куда.
Не получается - значит, вредит Запад, плетет заговоры. А я считаю, в мире действительно существует заговор - заговор корысти против совести, интересов против идеалов. Знаю не понаслышке, многие западные компании хотят с нами честно сотрудничать, но очень боятся нашей допотопной инфраструктуры, налоговой системы, нечеткости законов. А наше производство товаров потребления называют мертвым деревом с несколькими зелеными листочками. Но уже давно приметили, что мы хорошо учим, а потому считают, что будущее у нас есть.
Преобразование общества оказалось намного труднее, чем думали. Вскрылись такие проблемы, о которых понятия не имели. Поэтому очень важно: пока не растеряли остатки интеллекта - сохранить методологии. Они дадут возможность формировать национальную научно- техническую политику. Мы любим размышлять, наша национальная идея - жить не спеша. А в XXI веке так не получится: вылетим в трубу. Потому гибрид нашей души с западной напористостью, доведением всего до ума считаю единственным выходом.
- Но есть ли у нас шансы на достойное будущее?
- Думаю есть, если не ушли из космоса. Не все пропало. Надо изо всех силенок карабкаться и делать экономику эффективной. Нужна такая экономика, которая бы заставила людей крутиться и получать реальные полноценные результаты. Нужно убрать чиновников отовсюду, откуда только возможно, и не держать за глотку предпринимателей. Недавно вычитал у того же Солженицына: расцвет России возможен тогда, когда откроются уста миллионов, а руки у них станут свободными, чтобы делать свою судьбу. Государство должно быть гарантом этой свободы. Но и свободу человек должен понимать правильно. Нужно знать: никакая благородная цель не оправдает безнравственные поступки. Только сам человек должен быть в ответе за все содеянное. Свобода без внутренней ответственности всегда губительна. Если считаем себя свободными убивать и грабить - значит свобода должна быть у нас отнята. Если государство встало на этот порочный путь - оно не заслуживает уважения.
- Василий Константинович, но вы же видите, как опять мы начали разворачиваться к страху. Опять многие кричат: железной рукой наведем порядок. Надо, чтобы боялись...
- Знаете, Коля, сегодня накопилось уже достаточное количество свободных людей, которые знают, чего хотят, которые понимают, как надо вести дело. Если их будет становиться больше, если не станут их травить и грабить - будущее есть. А государство не может быть совершенным: совершенных государств нет - это всегда аппарат насилия. Но это все же лучше, чем анархия. В анархии не существует свободы. Там кто палку взял, тот и капрал. А в государстве, если оно придерживается принципов толерантности, жить можно. Главное, отказаться от тоталитаризма, от "биологического либерализма" с его биологическим отбором, унижением и перемалыванием слабых особей.
- От такого злодейства, - говорит Николай, - вижу спасение только в семье. Это гавань, где можно переждать бури.
- Но с одним условием, Николай: если семья - а это тоже система - нормально отлажена. В семье, бывает, часто заводится зло, и если уж завелось, скажется и на последующих поколениях. А в мире сейчас три глобальные проблемы: бедность, экология, оружие. Если человечество их решит - не пропадет. И люди не будут вкалывать ради еды, жилья, шмоток. Они станут работать ради интереса, заниматься тем, к чему лежит душа. Главным во всем будут информационные технологии. Они создадут целую отрасль индивидуальных работников, интеллект которых будет отличаться от нашего. Эти индивидуалы и индивидуалки создадут новый тип отношений в государстве. И вообще есть железный принцип в жизни: не подорваться на ерунде. Это касается всего - и быта, и науки.
* * *
...Раннее утро. Познабливает. Ночь спала плохо: сказалось волнение. Вещи собраны. У нас с Василием Константиновичем - всего ничего, у Коли - неподъемные сумки: бабушкины пожитки. Но его должен кто-то встречать на машине.
Дождь. Асфальт мокрый. Вот и перрон. Народу немного. Какой-то высокий старик под зонтиком и с цветочками трусит вслед за вагоном и почему-то смотрит на наше окно. Боже! Да это же Марк...
чем искоренить предрассудок.
Альберт Эйнштейн
СУТКИ ПЕРВЫЕ
Слава богу, благополучно перебралась с Белорусского на Ярославский вокзал. А вот и поезд Москва - Иркутск. Фирменный. Остановки - только в крупных городах. Сейчас девять вечера. Чай, наверное, дадут. Потом - спать. Непонятно отчего, но устала. Нервничала. После пятнадцатилетнего перерыва еду и на могилу отца, и в юность.
Ну вот, дверь в вагон открыли. Как хорошо, что сумка легкая. Да что, собственно, и везти-то? Кому?
Чистенько. Нет специфического вагонного запаха. Место пятнадцатое - нижнее. А раньше всегда любила ездить наверху.
Ага, вот и первый сосед. Место у него тоже нижнее. На вид - за шестьдесят. Представительный, но не толстый. Красивые русые волосы. Плащ и костюм - отменные. Похож на "научного" - технаря-интеллигента. А вот и второй. Невысокий, помоложе, чернявый, очень щупленький.
До отправления - три минуты. Больше никого не видно. Все. Поехали. Значит, до первой остановки - а это будет Киров, то есть Вятка, - втроем. Хорошо: свободней, воздуха больше.
Знакомимся. Представительный - Василий Константинович, щупленький - Николай. Мои имя и отчество - Анеля Эдвардовна - вызывают некоторое удивление: видно, приняли за россиянку, а я - иностранка. Василий Константинович едет в Иркутск в командировку, Николай, которому на вид около сорока, родом из Сибири, потому что сказал: "Еду домой".
В пути будем восемьдесят два часа. Долго. Билет на самолет стоит не намного дороже, но я не могу летать - давление. Василий Константинович сказал, что всегда в Иркутск летает, но в этот раз, пользуясь тем, что позволяет время, решил посмотреть дорогу. Обратно, конечно, полетит. А у Николая громоздкие вещи: везет из Молдавии, от бабушки. Ей под девяносто. Дед умер. Нужно перевозить старушку в Ангарск. Пока еще осталась дома: соседи сказали, помогут продать квартиру. Вроде бы и покупатель нашелся.
- За пятнадцать лет, что вы не были в Ангарске, - говорит Николай, - многое изменилось, но старое кладбище на месте, хотя на нем уже не хоронят, двенадцатый микрорайон, ходит трамвай. В гостинице "Ангара" вряд ли устроитесь, но есть еще несколько гостиниц - дам адреса. В крайнем случае можно у меня.
Нет, его стеснять не буду. Устроюсь у кого-нибудь из гостиничного персонала: ведь и переночевать-то нужно всего две-три ночи.
Ангарский электролитно-химический комбинат - АЭХК - по- прежнему градообразующий, хотя по количеству работников нефтехимический его перещеголял. Но охраняется, как и раньше, бдительно. Работа отца и мамы была связана с этим производством.
По реке Китою лес уже не сплавляют, но топляк все еще вылавливают. Многие этим промышляют. Транспорт, кроме моторок, по Китою так и не ходит. Это в Ангарске река спокойная, а в верховьях - бурная. Берега крутые и красивые. Бывшие деревянные бараки сносят. Там теперь строят фешенебельные коттеджи.
...Ну вот, ночь прошла благополучно. Кажется, и соседи выспались. Завтракали вместе. На первой же остановке - в Кирове - нужно обязательно выйти и чего-нибудь прикупить. Привыкла только себя обслуживать, а тут - компания. В купе душновато, поэтому дверь открыта. По коридору прошли солдаты, человек семь. Мужчины сразу заговорили о войнах, о Палестине, Израиле, Чечне. В разговор не лезу, слушаю. Хотя три московские программы смотрю каждый день - есть спутниковая "тарелка", - реальной обстановки в России не знаю. Да и вообще, что со своим бабье- старушечьим умом лезть в мужской разговор.
- Стоит человеку убить только раз, - говорит Николай басовитым, глухим голосом, - он будет убивать и дальше. Так уже устроено. Человек начинает чувствовать себя правым во всем и вместе с врагом убивает ни в чем неповинных. А совесть его спит, не мучает. Но ведь все, что завязано на убийстве, недостойно разумного человека, и, как бы ни оправдывали военный героизм, все кровь, кровь, кровь... Не затем приходит в мир живое существо, чтобы убивать себе подобных. Человек, проливший чужую кровь, становится другим, и в этом главное его наказание. Все зависит от того, насколько хорошо он сознает, чем придется платить за содеянное. Неслучайно многие парни, вернувшиеся из Афгана, из Чечни, принялись пить, наркоманить.
Нельзя достичь изменений в жизни, пользуясь противожизненными средствами, потому что единственное чудо - аз есмь, я существую. Мой друг - врач - полгода пробыл в Чечне. Рассказывал: ребята, солдаты и офицеры, психологически очень различаются. "Старики" ориентированы на жизнь, более опрятны в одежде, следят за оружием, охотно овладевают новым. В бою устремлены на победу, чтобы выжить. К пленным и местным лояльны. Их страх адекватен опасности. Смерть страшна, но не ввергает в уныние. А вот у сломавшихся главное - страх. Он становится мучением, стыдом, болью души, тяжестью во всем теле. Мыслей о будущем нет, потому что впереди - гибель. Они жестоки, их психика все время требует самоутверждения, они раздражительны и плаксивы. А дурашливые шутят, как правило, невпопад. Их шутки беззлобны, зато матерны. Они вроде балованных детей, но это стресс. И серьезный. Самые же страшные - остервенелые. Они агрессивны и жестоки не только к местным, но и к своим. Злоба вытеснила у них страх. Такие, возвратясь домой, часто кончают жизнь самоубийством.
- Палестина, Косово, Курдистан, Чечня, - вступает в разговор Василий Константинович бархатным баритоном, - по всему миру разворачивается движение исламистов; мусульмане считают себя угнетенными все еще властвующей христианской цивилизацией. Вчерашние колонии и полуколонии перенаселены миллиардами голодных людей, которые хоть и голодны, но очень энергичны и плодовиты. Они бурно размножаются и хотят иметь место под солнцем - и не на задворках христианского мира. Процесс идет динамично, потому что страшная безработица. Отсутствие работы в развитых государствах - детская игра по сравнению с этими странами. А если еще вокруг террористы, а оружие само плывет в руки - что же остается молодым? Обрекаем мир на гибель, а радикализму есть только одна альтернатива - просвещение и создание условий для работы. В современном экстремизме виноваты те, кто играет на средневековом менталитете, средневековом мышлении людей.
Россия, на мой взгляд, войну в Чечне не выиграет. Для этого нет ни сил, ни ресурсов, ни психологической возможности. И дело не в том, что наша страна как таковая слаба, а в том, что нынешняя коррумпированная власть, нынешняя армия не в состоянии этого сделать. И чем дольше власти не хотят этого понимать, тем хуже для страны в целом, а не только для солдат, что ежедневно погибают, и жителей, что не смогли убежать от беспредела. Произошло страшное одичание, и то, что сейчас в Чечне, - одно из его проявлений.
- У Киплинга есть интересная фраза, Василий Константинович: "Каждый за грех, совершенный вдвоем, отвечает сам за себя". Всегда нужно об этом помнить. Нарушать заповеди - вопрос личный, интимный, персональная ответственность. Причем не перед людьми - перед собой, перед Богом. Я все время думаю, анализирую, ищу ответа, почему же, почему так непутево, так сволочно живем?..
Молчу. Какое право имею я, иностранка, никогда не бывавшая в Чечне, высказывать свое мнение. Но вот уже восемь лет каждый день по телевидению смотрю, что творится на маленьком клочке земли, и как глупы, непрофессиональны и нечистоплотны те, кто все это затеял. Жаль простых людей, расплачивающихся за идиотизм и казнокрадство правителей.
Запамятовала, а потому уточняю у Николая, когда "открыли" Ангарск. Действительно, в конце шестидесятых - начале семидесятых. Все, кто хотел, конечно же, знали, что на комбинате идет обработка урана. Но и теперь, говорит Коля, к комбинату можно подъехать только на машине со спецпропуском. Отец и мама трудились на этом производстве, но теперь тех, кто их знал, конечно же, в живых нет.
- Город, как и прежде, весь в лесу, а ягод и грибов - немерено, - рассказывает Николай. - Много рыбы - омуль, хариус, сиг, таймень. Ловят и в Китое, и на Байкале - до озера всего сто километров. Охотникам вообще раздолье: с первого сентября можно стрелять утку, чуть позже - лося и зайца.
Заговорили об огромных российских богатствах и тут же перешли на экономику.
- Конечно, у нас произошла революция, - басит Николай. Утром в разговоре он обронил, что журналист. - Но это революция меньшинства за счет большинства. Конечно, некоторые получили и свободу, и деньги, а потому не сетуют на существующий ныне порядок вещей. Но ведь это грабительский переворот, когда неизвестно, по чьему велению, вдруг, в одночасье, все перешло в руки ничтожной кучки лиц, которые смеют открывать двери в президентские покои ногами. Десять - двадцать человек, ничем особым не отличающиеся, кроме ловкости рук и мошенства, стали обладателями баснословных богатств, а огромное большинство населения оказалось обобранным и оболваненным. Чиновники тут же прильнули к захватчикам - кормятся с их руки. Крикуны, кто больше всех кричал "Даешь свободу", тоже по-своему ублажились, а народ получил кукиш без масла.
- Коля, все произошло от нашего нежелания думать, хоть сколько-то напрячь мозги. Хотя бы над тем, что сейчас утверждают социологи: в данный момент у нас десять процентов богатых, десять - нищих, восемьдесят - всяких. Причем пятьдесят из этих "всяких" как-то приспособились, остальные, не сумев сконцентрироваться, озлобились и считают, что работают за копейки, а потому - "как они нам платят, так мы и работаем".
- Да, а Гайдара и Чубайса называют агентами ЦРУ, - продолжает Василий Константинович. - Смешно, но взялись-то они за дело, действительно не имея ни опыта, ни знаний, зато с огромной самоуверенностью. Многое, что делали, было просто проявлением идеализма, а главная ошибка - слепо шли за Западом. У нас много общего с американцами, но мы все-таки разные. И нельзя брать, не думая, все, что предлагают другие. Должны сами, только сами думать, а не уповать на дядю. Потому и винить во всем нужно только себя. Ну неужели кто-нибудь поверит, что деятели, которым всем было крепко за пятьдесят, собрались в Беловежской Пуще и, "вдруг" осознав порочность социалистической системы, решили ее разломать? Ерунда! Им просто нужна была власть. Любой ценой. И разве кто-нибудь из них думал, что будет с людьми, когда рухнет страна? А ведь главное в экономике, в политике - не умозрительные конструкции чикагской школы и не учение Маркса, а здравый смысл, доверие людей. Именно это определяет успех. Вот потому сейчас надо думать, как вернуть это доверие. Пока же видим жесткий, презрительный снобизм со стороны властей предержащих - народ все стерпит, все съест. А россиянин уже не хочет терпеть, а, уехав за бугор, начинает вкалывать, как никто: труд его ценят. В Европе разрыв между бедными и богатыми 1:5, у нас - 1:60. Ну разве может так долго продолжаться?
Посмотрите, как поднялись китайцы! А все потому, что не сидят на печке, не ждут, пока кто-то испечет пирожок. Мы же довольствуемся утешением: "Бог терпел и нам велел".
Трагизм положения еще и в том, что мы потеряли большую часть элиты в лучшем понимании этого слова. Есть квазиэлита богатства и власти, которая в духовном, интеллектуальном отношении - полнейшая шантрапа.
- Элита наша, Василий Константинович, - возражает Николай, - из-за перестройки стала намного слабее западной, - он выходил покурить в коридор, но последние слова соседа услышал, - но еще ого-го! Совсем-то не рассосалась. Нобелевские премии как-никак получаем. Слабее она
прежде всего в понимании происходящего в мире. Мы часто не осмысливаем того, что случается, а потому проигрываем. Наши самые умные, самые образованные уехали и все еще уезжают, а правителям наплевать. И пока они не ужаснутся происходящему и что-то не предпримут - на добрый исход надеяться не приходится. Оставшаяся "элита" богатых настолько далека от простых людей, как не были далеки дворяне от крепостных. Дворяне жили рядом с крестьянами, а потому наиболее совестливые делали крестьянскую жизнь вполне сносной. Наша же "элита" ничего не знает и не хочет знать о стариках пенсионерах, о малоимущих. Она боится их и ненавидит. Потому - охранники, замки, ограды...
В тридцатые годы прошлого века американцы как-то сумели скрутить самоубийственный эгоизм своей элиты, заставили ее делиться с "низами", а вот способна ли наша "элита" на это - очень сомневаюсь. Жадность наших "верхов" беспредельна. Пришедшее к ним неправедным путем богатство заслоняет всякий здравый смысл, а ведь Сорос правильно сказал: если нет механизма перераспределения - неравенство может стать нетерпимым.
- Знаете, Коля, когда только начался распад Союза, я был уверен, что украинцы и белорусы от нас не уйдут - славяне. Но... ушли. И виноваты в этом не казахи и узбеки, не прибалты, а наши депутаты, которые громче всех орали о суверенизации России. В результате имеем сборище индивидуальных хищников, готовых при любом удобном случае искусать друг друга. Воцарилось безверие, а ведь одна-единственная простенькая идея: "если кому-то плохо - приди на помощь", могла бы сплотить общество.
СУТКИ ВТОРЫЕ
Вчера, перед тем как всем уснуть, Василий Константинович рассказал о себе. Родился в деревеньке под Ярославлем. Все детство - деревенское. Дед был своеобычным человеком, не очень типичным для деревни: не пил, не курил, не матерился, но и в церковь не ходил. Постоянно избирали его как бы негласным мировым судьей, поскольку считали справедливым. Хмур был, суров, скуп на слова. Умер накануне войны. Бабушка была очень набожной, ее рано не стало.
Отец - Константин Васильевич - первый наставник, близкий друг, непоколебимый авторитет. И так это оставалось до самой отцовой кончины. Тогда, в предвоенные годы, в ярославской глуши не было ни радио, ни газет. Отец и дед были единственным источником, откуда мальчик черпал познание жизни. Но собственная фантазия и выдумки таких же пацанов работали хорошо и в отсутствии внешней информации заставляли задумываться над такими, как теперь бы сказали, глубинными вопросами - почему ветер дует и все по-разному, почему животные ведут себя так, а не иначе. Короче - шло осмысление жизни, и оно приучило докапываться, додумываться до истины, хотя истины в последней инстанции никто не знает, да и просто ее нет.
Отец Василия Константиновича был добрым человеком, никогда не бил сынишку, брал с собой в поле и в лес, не отмахивался от извечных "почему" и заложил в голову отпрыска великую идею о том, что каждый человек имеет право на выбор и в жизни все должен решать сам. Мать - неграмотная, но очень совестливая, с утра до вечера управлявшаяся то с коровой, то с курами, то с поросятами, умаявшись за день, часто к ночи говорила; "Да что же это за жизнь такая? За что же такое наказание?" Но утром начинала все сначала.
Читать выучился лет в пять, и первой книжкой был однотомник Некрасова. Стихи очень нравились и от бесконечного чтения сами собой заучивались. Потом читал все подряд - даже обрывки газет. Любопытен был сам процесс чтения: буквы складывались в слова, слова - в предложения, предложения - в рассказ.
Рос, как и все деревенские мальчишки: летом весь день в лесу, а самое любимое занятие - брать грибы. Знал все места, где какие родятся. От драк отходил и дрался только тогда, когда поступить по-другому было невозможно. Всегда очень хотел учиться: в начальную школу ходил в соседнюю деревню, семилетку кончал в райцентре и, как распутинский герой из "Уроков французского", жил у дальней родни, что было тягостно. Десятилетку заканчивал уже в другом райцентре: отца назначили лесничим, а дом лесничего почему-то стоял на окраине райцентра. Войну помнит плохо - был маленьким: родился в тридцать шестом. Голода, какой терпели ленинградские блокадники, не было: картошка, молоко - все свое. В то же лето поступил в Московский авиационный технологический институт - хотел строить самолеты.
Двадцать - тридцать лет назад страна вкладывала большие деньги в ВПК, а стало быть и в науку, в высокие технологии. Никаких внешних инвестиций не было, были только внутренние. Все шло за счет матерей и отцов, которые жили весьма скудно, освобождая ресурсы для оборонки. Это было и хорошо - развивались наука, технологии, но и плохо - извечная скудость. А тогдашние руководители работали не только за страх, но и за совесть: совесть преобладала.
Смотрю в окно. Пейзаж пролетает грустный: осень, сентябрь. Сейчас нет дождя, но, видно, он только кончился - нудный, моросящий. Дороги разъезжены, хлябь. И вся-то российская жизнь, как эти дороги... Откуда-то, из каких-то глубин памяти вдруг выплывает:
Прямо дороженька: насыпи узкие,
Столбики, рельсы, мосты.
А по бокам-то все косточки русские...
Сколько их! Ванечка, знаешь ли ты?
И дальше:
Мы надрывались под зноем и холодом,
С вечно согнутой спиной,
Жили в землянках, боролися с голодом,
Мерзли и мокли, болели цингой.
Стихи сочинены в шестидесятые годы позапрошлого века, но как мало что изменилось на Руси...
Омск. Точно по расписанию: тринадцать по московскому времени. Стоянка пятнадцать минут. Лоточница поднесла мороженое к самым дверям вагона. Мужчины вначале отказываются - угощает женщина, но потом ничего - слизывают. А слизнув, почему-то вдруг напрямую спрашивают: какого ляха, кроме могилы отца, несет меня в Ангарск? И хотя не люблю никому рассказывать свою "историю", тут начинаю говорить. В поездах иногда так бывает: раскрывается человек незнакомым, потому что знает - больше никогда не встретятся. Начинаю от царя Гороха.
Вильно, или Вильнюс, мой отчий город, был родиной и родителей. До революции принадлежал России, а потом отошел Польше и оставался польским до сорокового года, когда передали его Литве. Отец и мать, оба девятьсот второго года рождения, в девятнадцатом поступили в Виленский университет Стефана Батория. Отец - поляк, мама - русская. Оба, как говорили тогда, из разночинцев: дед по отцу был учителем в гимназии, дед по маме - врач. И отец, и мать были прогрессивно настроенными студентами, учились на юридическом факультете, который окончили в двадцать третьем. Отец остался в университете преподавать римское право, мама вела всю техническую работу на кафедре, где они вместе работали.
В сороковом, когда пришли Советы, отца не тронули: знали о его настроениях, а вот во время войны, когда нагрянули немцы, пришлось хлебнуть лиха. Университет то закрывали, то открывали, отец рисковал жизнью, скрывая у себя друга - Осипа Каплана, известного в городе адвоката. Потом дядя Осип все-таки попал в гетто, в Вилиям-поле, потому что ушел от нас, не желая подвергать опасности семью. Конечно, погиб. В июле сорок четвертого Красная Армия освободила Вильнюс. Сразу забрали Юзека, старшего брата, которому было шестнадцать и который во время оккупации вступил не в Армию Людову, народную, а в Армию Крайову, штаб которой находился в Лондоне. Ну что мог тогда понимать шестнадцатилетний мальчишка? И отец тоже как-то не сориентировался. Короче, Юзека арестовали в двадцатых числах июля, и какое-то время он и еще такие же мальчишки оставались в городской тюрьме. Потом связь оборвалась. И только через год получили мы от него письмо уже из Магадана: срок ему был дан десять лет, которые отбыл он от звонка до звонка.
После ареста Юзека отца стали вызывать в НКВД, а в ночь на 17 августа подъехала машина, нам велели взять по чемодану и узлу и, погрузив, повезли в неизвестность.
Деревня Залари Иркутской области, куда попали, была райцентром: железнодорожная станция, большой леспромхоз. Узнав, что мама и отец хорошо владеют русским, их не послали, как других, что ехали с нами в эшелоне, на лесоповал, а оставили в конторе: отца кем-то вроде менеджера - тогда, конечно, такого слова не знали, маму бухгалтером: она немного разбиралась в счетном деле. Это было счастьем, потому что сидели они в тепле, а не мерзли на лесосеке. Я пошла в седьмой класс: в Вильно тоже училась по-русски, хотя польский и литовский знала с детства. Поселились у Никитиных - матери и дочери: снимали горницу. Маме и отцу платили зарплату, поэтому питались нормально, но... была несвобода: каждую неделю родители ходили отмечаться к спецкоменданту, а выйти за пределы райцентра не имели права.
В сорок пятом, в конце лета, нам сказали, что переводят в поселок Майский на реке Китой - там начинается строительство больших предприятий. Через шесть лет поселку дали статус города, назвали Ангарском. Сейчас, как говорит Николай, в городе 300 тысяч жителей, более десяти крупных и значительных предприятий. Тогда все начиналось с нуля.
В пятьдесят втором, зимой, в одночасье умер отец. Местный лекарь - никаких вскрытий и экспертиз, конечно, не было - сказал, что остановилось сердце. Для нас это был страшный удар: кроме того, что очень любили папу, мы остались без мужской поддержки. Юзек все еще был в Магадане, и письма от него приходили редко.
В то время я уже училась в Иркутске - разрешили поступить в университет. Хотя от Ангарска до Иркутска всего пятьдесят километров, жила на квартире и только в воскресенье приезжала домой. Маме было трудно. Материально едва сводила концы с концами, но молодость брала свое: уже был человек, которого любила.
...Ну вот и Новосибирск. По московскому двадцать один час. Выходить не буду, а соседи вышли. Коля дымит, Василий Константинович, некурящий, составляет компанию. Ходят под окнами вагона, о чем-то говорят, спорят. Приятные люди, привыкла уже к ним.
Поезд трогается, и мои соседи вносят в купе продолжение разговора о национальном вопросе, наверно, в связи с моей "исповедью".
- До перестройки у нас люди разных национальностей чувствовали себя комфортно в любой части Союза, - вспоминает Николай. - Теперь все распалось, и даже этнические русские начали делиться на сибиряков, южан и жителей средней полосы. Не вижу в этом ничего страшного - лишь бы не дрались, но мне ближе сахаровская теория конвергенции: взаимопроникновение социализма и капитализма и связанное с этим многообразное, но единое человечество, избавляющееся от войн, ранее непреодолимых классовых и национальных противоречий, перегородок, нетерпимости, закрытости, ксенофобии. Ведь чем больше люди отделяются друг от друга, тем больше становится бедных, нищих, обездоленных.
Поэтому нужно, чтобы естественные национальные чувства не перерастали в националистические уродства. Требование исключительных прав и положения для какого- то одного народа - националистическое похабство, неприемлемое в нормальном обществе. Совсем не обязательно, чтобы каждый народ имел собственное государство. Украина, к примеру, в течение многих веков не стремилась обрести государственность, а прекрасно жила в соседстве со славянскими странами. Главное, чтобы соблюдались права человека, чтобы каждый мог сохранить свои обычаи, язык, культуру. И не может быть никакой уравниловки - от природы люди не равны ни в красоте, ни в таланте, ни в здоровье. Так как же с неодинаковыми обходиться одинаково? Это приведет только к деградации, к скольжению вниз: сколько бы ни старался неспособный дорасти до способного - ничего из этого не получится.
Думая о человеке, пришел к выводу: хоть и зовут его венцом творения, а все-таки он - существо аномальное. В нем нарушен какой-то баланс. У животного все реакции на окружающий мир нормальны: радость, страх, поиск пищи, уход от опасности. Человек же способен радоваться, причиняя другому боль. Много, очень много в человеке патологического. А ведь наука доказала, что различий между людьми высокого и низкого роста гораздо больше, чем между людьми разного цвета кожи и разного типа лица. Современная наука рассматривает этничность, или национальность, только как чувство принадлежности к определенной группе людей, имеющих общий язык, историю, культуру. И человек может менять на протяжении жизни свою этничность, делить ее между двумя разными культурами. Потому нельзя акцентировать внимание на национальности. Это ничего не дает обществу.
- Коля, но ведь именно среднеазиаты, цыгане, кавказцы тащат в страну наркотики, отравляют наших детей.
- Тащат, возразить нечего. Границы-то, считай, прозрачные. Очень хорошо спелся с наркокурьерами и кое-кто из нашей милиции. Брали и берут взятки там, где надо было бы, как говорится, каленым железом... И опять же все упирается в государство - хочет ли оно и может ли противостоять наркотическому валу... Сегодня, например, слышим, что индивидуальные интересы должны стать приоритетными. Но ведь это путь раковой клетки, которая "плюет" на здоровые, размножается, умерщвляя организм, хотя и сама при этом погибает. Значит, гармония где-то посередине. Значит, человек, думая о себе самом, должен думать и о сообществе. Наверно, чтобы почувствовать себя нормально, нужно жить не хуже других, потому что страдания начинаются там, где есть большие контрасты. А общество может и должно цивилизованно регулировать эту часть жизни через законы, убеждение, воспитание.
- Все это потому, Коля, что люди с традиционным типом мышления с трудом устанавливают связи между явлениями, безапелляционны в суждениях. Этот тип мышления особенно плох для общества, нуждающегося в восстановлении, в развитии, как наше. А вот для критического мышления нет истины в последней инстанции: возможно только приближение к ней. Идет постоянный процесс критического анализа, а не механическое приложение установленных правил. От того, что у нас часто отсутствует критическое мышление, мы сбиваемся на некритическое поведение "массы". Люди, ставшие "массой", утрачивают сознание ответственности и разумность. Потому диктаторы так любят "массу".
И знаете, отчего еще люди страдают? Оттого, что всю жизнь считают: мы, наша нация, наша религия лучше других, а нас, бедных, затирают, забивают, не понимают. Но если ты считаешь, что твоя нация лучше другой, то представитель другой нации говорит то же самое. А из физики известно, что бывает, когда сходятся два одинаковых полюса. Отталкивание. Даже взрыв. Вот это следует учитывать, превознося свои достоинства.
Мы ностальгируем по великой державе, абсолютно забывая, что у нее были и не совсем великие дела. Плохое забывается. Гиперболизируется и приукрашивается только хорошее. То есть наступаем на те же грабли. Человек небогатый кричит: плевал я на богатство, я выше! А сам же только и поглядывает на соседа: почему это он разбогател, а я нет? Зависть застит глаза, и тут уж вообще все предстает в искаженном свете. А ведь для достойной жизни нужно совсем немного: честно трудиться, получая за это справедливое вознаграждение. Помните: от каждого по способности, каждому - по труду? Право же на труд и достойную его оплату обязано гарантировать государство. Защиту от терроризма и наркотиков тоже обязано обеспечивать оно. Иначе это не государство...
За окном вагона проносятся великолепные русские пейзажи, которыми так хотел полюбоваться в дороге Василий Константинович. Но куда там! Собеседники прямо вцепились друг в друга, а моя голова уже отказывается воспринимать их споры и умозаключения - устала. Застревают в памяти только обрывки фраз и горячих высказываний... "Без истинной веры человек - жестокое, хитрое, коварное животное, вдесятеро опаснее любого зверя. Народ, возгордившийся и отгородившийся от Бога, не только не улучшает свою жизнь, но и бывает стерт с лица земли. Есть тому много исторических примеров..." "Наш человек всегда умудрялся и боготворить, и богохульничать. Что говорил об иконе? Годится - молиться, не годится - горшки покрывать..." "Все отчетливее проявляются в церковном укладе черты казенного департамента..." "Рассказывают, что многие батюшки, имея годовой доход сто пятьдесят - сто восемьдесят тысяч рублей, еще и коммерцией занимаются - потому как вышестоящие епархиальные ведомства выколачивают из них деньги. Уже выработался тип нового пастыря - коммерсанта..." "Ислам этнический - одно понятие, это люди, истово исповедующие свою религию; ислам клерикальный - это вопросы теологии. Но есть ислам и политический. Вот он-то небезобиден, ибо бросил и бросает вызов современному миру, как в свое время бросил всем вызов марксизм. Разница лишь в том, что для политического ислама существует большая демографическая база. Вызов же вполне объясним: все больше нищают люди, исповедующие ислам..." "Фундаментализм есть не только в исламе, он есть во всех религиях. Это просто попытка заложить новую политику на чувстве массового разочарования. Сейчас фанатизм заполняет переходный период, потому что во многих странах, где он господствует, и слыхом не слыхивали о демократии, о представительной власти. Но уже и в этих странах раздаются голоса, выступающие за новый, обновленный ислам. К этим голосам еще, правда, плохо прислушиваются. А в том, что происходит в мире, виноваты все религии, все конфессии: каждая претендует на главную роль в построении современного мира. А так нельзя. Современные религиозные доктрины не описывают информационной, коммуникативной, политической реальности мира, и Церковь должна быть лишена влияния на институты власти. Государство должно быть светским - при том, что каждый человек может и должен верить, как желает. Миром должны быть признаны ценности, лишенные религиозной оболочки: неприкосновенность частной собственности и самой жизни человека, его жилища, свобода совести и передвижения. Религии не должны быть способом и мотивом мироустройства..." "Часто священнослужителями делаются вообще обыкновенные невежды, а сделавшись, считают себя посредниками между Богом и человеком и творят произвол, прикрываясь волей Божьей. Отвратительно, когда узнаешь об этом.
Возмущает и смешит - хотя в общем-то не до смеха, - когда священник идет и окропляет, например, запускаемую в космос ракету. Но ведь исправная ракета не упадет, а любая неисправность имеет материальную причину: распаялся контакт, лопнула тяга, отказали приборы. Значит, просят Бога, чтобы устранил Он все эти неполадки прямо на лету. Ну не комедия ли?.. Старушка обыкновенная не мудрствует: она просто верует, как велел Христос. А вот когда доказывают бытие Божье с помощью размазанного электрона - это все равно что устанавливают в храме синхрофазотрон вместо иконостаса..."
...То, о чем говорят мои попутчики, мне очень близко. И среди наших ксендзов полно невежд, откровенных хапуг, хотя сам Предстоятель вызывает глубокое уважение. Но как он один может отвечать за каждого ксендза? Боже! И все-то человеки...
СУТКИ ТРЕТЬИ
Вчера вечером, укладываясь, Николай показал фотографию жены и дочек. Девочки темненькие, очень милые, похожи на отца. Жена тоже славная - яркая блондинка. По тому, как показывал фотографию, видно - очень любит своих "девчат". И Василий Константинович полез за бумажником, представил внука Дениса: серьезный человек лет шести. Мне показывать было нечего: одна, совсем одна, если не считать семьи Юзефа. Но живем в разных странах, видимся нечасто. Поэтому цену полному одиночеству знаю.
Сегодня во сне видела Марка молодым. Последний раз встречались с ним пятнадцать лет назад, когда приезжала в Ангарск. Он так и жил с сестрой: мать умерла. А ведь начиналось все красиво в том далеком пятидесятом. Обоим было по девятнадцать. Он учился в мединституте, я - на физмате в университете. Была любовь - только не в теперешнем понимании: постели не было. Я жила за занавеской у хозяйки, он - в семье. Да и вообще не принято это было тогда. Просто встречались, гуляли, ходили в кино, в библиотеку - оба любили поэзию. Пятнадцать лет назад Марк был все еще высоким и кудрявым. Его добрые с поволокой глаза прятались за очками. Он - один из видных терапевтов Иркутска. Сейчас о нем ничего не знаю. Жив ли? Обоим нам теперь по семьдесят. Позавчера, когда брала билет на Ярославском вокзале, дала ему телеграмму. Зачем - сама не знаю.
А не оказались мы вместе из-за моей сосланности и, наверное, из-за разных национальностей: Марк - еврей. Его мама и сестра не очень-то хотели видеть невесткой нееврейскую девочку. Так мне тогда казалось, так кажется и теперь. Марк же до самозабвения был предан семье.
Второй причиной был наш с мамой отъезд. В пятьдесят четвертом, когда отца уже не стало, а я как раз окончила университет, нас вызвали в УВД в Иркутске и сказали: можете возвращаться домой. Боже! Какое это было счастье! Мы стали быстро собираться, и в сентябре уже были в Литве. Марк, конечно, не поехал бы с нами. Да мы и не звали. Переписка оказалась недолгой: жизнь каждого повела по своему пути. Нам с мамой круто пришлось на родине - из-за жилья. Квартиру ждали десять лет, перебивались по чужим углам. Только в шестьдесят четвертом получили однокомнатную, в которой пребываю и по сию пору. Пошла в школу преподавать математику и до пенсии так и не меняла места. Мама трудилась бухгалтером на небольшом заводике.
Брат вернулся из Магадана только в пятьдесят пятом. Не один - с женой и маленьким Юлеком. Жить было негде. Многие поляки тогда уезжали на новые польские земли, что после войны отошли от Германии. Юзеф уехал в Кошалин: там дали жилье и работу. Год, как его не стало. Остались жена, два сына, их семья. Юзеф умер от непонятной болезни: отнялись и покрылись язвами ноги. Врачи так и не смогли поставить точного диагноза, сказали, что связано это с урановой рудой, которую он возил на самосвале в Магадане.
После смерти мамы в восемьдесят седьмом сошлась с коллегой - физиком Анатолием Тимофеевичем. Только прожили недолго: пил он сильно. Терпеть это было трудно. Вот потому одна, совсем одна...
...Так. Девять московского. По местному, наверно, час дня. Проехали Красноярск. Теперь крупных станций уже не будет. Завтра в два ночи московского - а по-местному в семь утра - прибудем в Ангарск. Василий Константинович выйдет минут через пятьдесят после нас.
В коридоре какой-то шум. Рядом, в соседнем пустом купе, едет сильно подвыпивший тип. Сел недавно, в Красноярске. Мужику за тридцать. Проводник принес ему белье, требует деньги. Мужик заставляет постелить постель. Проводник не хочет: пассажир пьян, пусть стелит сам. Коля уже собрался вразумить мужика - я потянула за рукав: не хватает еще ввязаться в пьяную разборку. Сейчас мужчины прихорашиваются, а мне надо накрыть стол: предстоит завтрак. Все соскучились по "ящику" - не знаем, что творится в мире.
- Хотя любое СМИ - коммерческое предприятие, причем очень дорогое и доходное для владельцев, - снова "заводится" Василий Константинович, - все-таки современному человеку без информации невозможно. Конечно, СМИ отражают идеологию тех, кому принадлежат, и все журналисты ангажированы, но все-таки при наличии частных каналов можно уловить некое приближение к правде. Плохо, если как и в старые времена будем плясать под одну дудку, ведь во всем цивилизованном мире дают какой-то разброс мнений, из которого думающий человек поймет что к чему.
- При чем тут разброс мнений! -вспыхивает Николай. - Он был всегда, и до ваших замечательных СМИ. Телевидение и остальные средства массовой коммуникации я бы разрешил только при одном условии: вон порнуху! Может быть, я не современный человек, хотя и не стар, но смотреть на голые зады, секс и убийства не могу. Не хочу злобиться, но в душе рождается такое отвращение, что... Ведь губят, губят молодые души...
- Да, с нашей нравственностью творится что-то дикое. - Василий Константинович тут же увлекся темой. - Приятель - директор школы - на родине, Ярославщине, рассказывал: посеяли они с ребятами на участке ячмень, овес и пшеницу. Урожай вырос отменный, а убирать нечем. Попросили соседей из бывшего колхоза помочь - у них комбайн стоял без дела, а в ответ услышали: нет, продадим что угодно - колесо, шкив, ремень, но работать не будем. Зачем потеть?
- Все это потому, Василий Константинович, что многих людей сделали пассивными и безразличными. Народ мы и вправду изобретательный - блоху можем подковать, но за всем этим стоит и другая сторона - безалаберность. И конфликтность, хотя мы всегда кричали и кричим о своем миролюбии.
- Да уж какое миролюбие! - Василий Константинович прямо подскочил на полке. - В гражданскую брат на брата шел? Шел. В двадцатые воевали с поляками? Воевали. В двадцать девятом пришлось воевать с Китаем, в тридцать восьмом, тридцать девятом - с японцами. В тридцать девятом - сороковом ввязались в войну с финнами. В сорок первом - сорок пятом - Великая Отечественная, немцы на нас напали. Потом с японцами развязывались. Помогали корейцам в войне с Америкой. Египет, Ангола, Афганистан... Теперь вот Чечня. Без конца воюем при всей своей пассивности. Такой вот парадокс...
Понимаете, Николай, если священным становится не человек и его жизнь, достоинство, право, а строй, порядок, во имя которого уничтожаются миллионы - а так было в недавнем прошлом, да и сейчас, - то все это приводит к еще большей жестокости и одичанию. Причем все идет сверху. Очень правильно сказал Йохан Хейзинг, один из умнейших людей двадцатого века: нет такого прибора, которым можно было бы измерить процент поглупевших и одураченных людей. И сама глупость становится все могущественнее, потому что она выше восседает на троне и злее вредит.
А к Христовым заповедям я добавил бы еще одну: грех бездумности. Уж простите меня за такое нахальство. Этим грехом страдает большая половина общества, а особенно те, кто взялся вершить наши судьбы. Это люди и с явным недостатком совести.
Правда, кризис совести существует во всем мире: техническая культура очень обогнала гуманитарную. Но у нас этот кризис огромен: взмывают в космос корабли, тратятся миллиарды на всякие фешенебельные культурные центры, на фестивали и карнавалы, на украшательство, а люди живут в лачугах и палатках. И все потому, что дефицит совести. Разум без совести приходит к неправильному решению. Совесть обычно нащупывает разумные шаги. Эх! Если бы человечество могло возвести в культ совесть...
Мои спутники на какое-то время умолкают. Но Василий Константинович все не может угомониться:
- Говорят, интересы либеральной интеллигенции разошлись с интересами подавляющей части населения. Не так это. Вот интересы самозванцев никогда не сходились с интересами народа. А подлинно либеральная интеллигенция, не рвущаяся к кормушке, всегда была за родину, за народ. Но такой интеллигенции почти не осталось. У нас теперь, как говорил мой отец, интеллигенция "с обжорки". Они-то, полные нетерпимости, и голосят, призывая к национализму и всяким черносотенным штучкам. Это страшно.
- Во все эпохи, во все времена, Василий Константинович, все нравственные учения исходили из того, каким человек должен быть. Представления могли быть разными, но сам импульс был поступательный, творческий. Человек должен был трудиться, в чем-то преодолевать себя. Сейчас же импульс у нас потребительский, удобственный, вообще исключающий всякое самосозидание. Душа теперь не обязана трудиться, а раз так - буду делать так, как мне удобно, как я хочу. Нравственные понятия "можно" и "нельзя" утратили значение. Теперь главное - "возможно" и "невозможно" физически, материально. А это - животный принцип. Потому и жизнь стала сволочной. Ведь в каждом человеке есть природа и дух. Между ними идет постоянный диалог, нередко перерастающий в борьбу, но если пресмыкаться только перед природой, потакать слабостям и низменным тяготениям, природа возьмет верх и может проявиться зверство, сидящее в каждом.
- Да разве в нынешнее время мало зверства? - вдруг взрывается Василий Константинович. - Цинизм, безнравственность, своекорыстие царят во всей чеченской бойне. А правовой беспредел? А может, идет борьба с коррупцией? Нет, все как раньше. Когда смотрю по телевизору передачи, где самовыражается скопище чиновников, прихожу в отчаяние: ведь это - субъекты без всякой жалости к отдельному человеку, без истинного понимания целей и задач, стоящих перед обществом. Бездушные говорящие машины. Лгуны. В России их тысячи и даже миллионы, и сколько же нужно денег, чтобы их прокормить? Из поколения в поколение происходит воспроизводство этой власти, и никакие законы не помогают: лазейки тут же находятся. Какое-то неистребимое, ненавистное племя...
Есть у меня приятель - судья. Человек пожилой и, как ни странно для его профессии, честный. Чего он только не рассказывал о современных судах! Сдаст мальчишка в юридическом вузе по блату экзамены, и вот он уже в двадцать пять лет - вершитель человеческих судеб. О жизни вообще ничего не знает, а неподкупность его равна нулю.
Не лучше и в милиции. Идут туда плохо учившиеся в школе, но накачавшие мускулы. Конечно, исключения есть, но они - звездочки. И им не дают такими оставаться: или вместе со всеми, или... Ну как они могут вежливо и корректно разбираться с людьми, если заранее ненавидят всех, если готовы продаться даже за небольшие деньги.
- Все верно, Василий Константинович. Только хочу добавить: это опять же от нашего менталитета. Те же милиционеры - не из Рио-де-Жанейро, а наши, родимые. Они жестоки и равнодушны, как и все общество, а насилие растворено в воздухе.
- По "ящику" часто слышим, что уничтожены какие-то преступные группировки. Сказал об этом приятелю-судье. Он смеется: какое там уничтожены! Схватили одного-двух, что украли ведро краски, а настоящие воры на Канарах отдыхают. Не знаю, не знаю, что делать - не специалист, но уверен: там, где чиновников проверяют на "вшивость", там такого беспредела нет. У нас же - хоть и миллионы дай - все равно воровать будут...
- Чем больше я, Василий Константинович, анализирую историю, тем больше прихожу к выводу: пороки наши, провалы не только из-за зловредной деятельности теперешних демократов и младореформаторов, хотя, конечно, натворили они много плохого. Все началось гораздо раньше и связано с 1861
годом. Тогда за словами "гласность", "перестройка" - а слова эти именно тогда стали употреблять, - за появлением земских врачей, присяжных заседателей, железных дорог, банков - все это следует отнести к позитиву - появились и революционеры. Началась эпоха "героев" и "толпы", то есть эпоха терроризма и нелегальщины как нормы жизни. И, несмотря на реформы 61-го года, самодержавие в России осталось. Если в Европе в это время были уже полноценные парламенты, а в Лондоне - даже метро - подумать только: у них метро, у нас крепостное право! - то российская дума ничего не решала. Все решал царь. Как сейчас. А дворянско-чиновничья номенклатура как правила Россией, так и нынче правит. И, как раньше, ее интересы остаются определяющими для всего населения огромной страны. Буржуазия же как класс не сложилась ни раньше, ни теперь: власти политической у нее не было и нет. Русская буржуазия в семнадцатом столкнулась с таким напором большевиков, что ей, как сору, пришлось выместись из страны, а над крестьянами тоже все время висел то гнет общины, то помещика, то колхозов. Ни паспорта, ни возможности как-то изменить свою жизнь не было. А отсюда - озлобление, бесконечное недовольство...
Мы же, теперешние, плоть от плоти вчерашних, а потому не следует удивляться, что все повторяется. Феодальные отношения дьявольски стабильны. У Солженицына есть прекрасный образ: люди натягивают проволоку для самих себя, чтобы не убежать. Несокрушимая пирамида власти проста и общедоступна: ты отдаешь начальству свою свободу - взамен пайка хлеба и блаженная возможность не принимать сколько-то важных решений, возможность ни за что не отвечать.
Уверен, очень многим не нужны никакие свободы, но сказать об этом себе, признаться, вроде бы как-то неприлично. А большинству нужен царь с карающей дубинкой: им будут и ужасаться, и восхищаться. Демократы же наши - слабаки. Потому люди и хотят усиления власти: думают, что так получат защиту. Но способен ли российский бюрократ защитить простого обывателя?
У нас сегодня нет гражданского общества, в котором человек берет ответственность за себя и свою семью. Возможно, он нуждается в подсказках государства, но не приемлет давления. Мы же задавлены властью и живем в уникальное время, когда вообще нет никакого общества, а отчуждение достигло максимальной степени. Все брошены один на один со своими проблемами...
Уже семь вечера по Москве. По-местному, наверно, одиннадцать-двенадцать. Осталось ехать семь часов. Семь часов, и я расстанусь со своими попутчиками. Жалко: как-то сжилась. Проговорили трое суток. Кажется, решили все мировые проблемы. Хотя, видно, еще не все, потому что Коля спрашивает Василия Константиновича, в чем тот видит выход.
- Попалась мне недавно, - отвечает тот, - книжка Стивена Коэна "Провал крестового похода США и трагедия посткоммунистической России". Поразило, как до буковки сошлось то, что говорит автор о нашей приватизации. Этап за этапом показывает, как цинично действовала американская элита, игнорируя интересы российского населения. Произошел самый большой грабеж двадцатого века.
Я далек от идеализации наших отношений с Америкой, - снова оживляется Василий Константинович, - но предвзятость к богатой и сытой стране у нас была всегда. Это сидит в нашей душе. Мы завидуем, а зависть - плохой советчик, малопродуктивный. По работе имел контакты с одним американцем - специалистом высокой категории. Так он жаловался, что мы субъективны, непредсказуемы, а в решении вопросов далеки от здравого смысла. И это тоже правда.
- Но меня, Василий Константинович, возмущает тот социальный передел, в результате которого люди, создавшие в стране все - энергию, транспорт, промышленность, превратились в мишени для снисходительных насмешек, а олигархи с прихлебателями - зубастые, циничные - расхватали все, враз став миллиардерами. Деньги же не из воздуха делаются. Они перетекают из кармана в карман, и тот, кто сумел, чтобы ему натекло больше, тот теперь на коне. А скорохватов теперь не достанешь.
- Коля, но разве в этом виноваты американцы? Где же наша голова была? До революции купцы, как знаете, объединялись в гильдии, и когда кто-нибудь проштрафился, его выгоняли. Отсюда слово "разгильдяй". Так вот: у нас сегодня - разгильдяйское государство. Со своим разгильдяйством мы пытаемся въехать сами не знаем куда.
Не получается - значит, вредит Запад, плетет заговоры. А я считаю, в мире действительно существует заговор - заговор корысти против совести, интересов против идеалов. Знаю не понаслышке, многие западные компании хотят с нами честно сотрудничать, но очень боятся нашей допотопной инфраструктуры, налоговой системы, нечеткости законов. А наше производство товаров потребления называют мертвым деревом с несколькими зелеными листочками. Но уже давно приметили, что мы хорошо учим, а потому считают, что будущее у нас есть.
Преобразование общества оказалось намного труднее, чем думали. Вскрылись такие проблемы, о которых понятия не имели. Поэтому очень важно: пока не растеряли остатки интеллекта - сохранить методологии. Они дадут возможность формировать национальную научно- техническую политику. Мы любим размышлять, наша национальная идея - жить не спеша. А в XXI веке так не получится: вылетим в трубу. Потому гибрид нашей души с западной напористостью, доведением всего до ума считаю единственным выходом.
- Но есть ли у нас шансы на достойное будущее?
- Думаю есть, если не ушли из космоса. Не все пропало. Надо изо всех силенок карабкаться и делать экономику эффективной. Нужна такая экономика, которая бы заставила людей крутиться и получать реальные полноценные результаты. Нужно убрать чиновников отовсюду, откуда только возможно, и не держать за глотку предпринимателей. Недавно вычитал у того же Солженицына: расцвет России возможен тогда, когда откроются уста миллионов, а руки у них станут свободными, чтобы делать свою судьбу. Государство должно быть гарантом этой свободы. Но и свободу человек должен понимать правильно. Нужно знать: никакая благородная цель не оправдает безнравственные поступки. Только сам человек должен быть в ответе за все содеянное. Свобода без внутренней ответственности всегда губительна. Если считаем себя свободными убивать и грабить - значит свобода должна быть у нас отнята. Если государство встало на этот порочный путь - оно не заслуживает уважения.
- Василий Константинович, но вы же видите, как опять мы начали разворачиваться к страху. Опять многие кричат: железной рукой наведем порядок. Надо, чтобы боялись...
- Знаете, Коля, сегодня накопилось уже достаточное количество свободных людей, которые знают, чего хотят, которые понимают, как надо вести дело. Если их будет становиться больше, если не станут их травить и грабить - будущее есть. А государство не может быть совершенным: совершенных государств нет - это всегда аппарат насилия. Но это все же лучше, чем анархия. В анархии не существует свободы. Там кто палку взял, тот и капрал. А в государстве, если оно придерживается принципов толерантности, жить можно. Главное, отказаться от тоталитаризма, от "биологического либерализма" с его биологическим отбором, унижением и перемалыванием слабых особей.
- От такого злодейства, - говорит Николай, - вижу спасение только в семье. Это гавань, где можно переждать бури.
- Но с одним условием, Николай: если семья - а это тоже система - нормально отлажена. В семье, бывает, часто заводится зло, и если уж завелось, скажется и на последующих поколениях. А в мире сейчас три глобальные проблемы: бедность, экология, оружие. Если человечество их решит - не пропадет. И люди не будут вкалывать ради еды, жилья, шмоток. Они станут работать ради интереса, заниматься тем, к чему лежит душа. Главным во всем будут информационные технологии. Они создадут целую отрасль индивидуальных работников, интеллект которых будет отличаться от нашего. Эти индивидуалы и индивидуалки создадут новый тип отношений в государстве. И вообще есть железный принцип в жизни: не подорваться на ерунде. Это касается всего - и быта, и науки.
* * *
...Раннее утро. Познабливает. Ночь спала плохо: сказалось волнение. Вещи собраны. У нас с Василием Константиновичем - всего ничего, у Коли - неподъемные сумки: бабушкины пожитки. Но его должен кто-то встречать на машине.
Дождь. Асфальт мокрый. Вот и перрон. Народу немного. Какой-то высокий старик под зонтиком и с цветочками трусит вслед за вагоном и почему-то смотрит на наше окно. Боже! Да это же Марк...
Опубликовано 14 апреля 2014 года
Новые статьи на library.by:
САМИЗДАТ: ПРОЗА:
Комментируем публикацию: Человек. ДОРОГА
подняться наверх ↑
ССЫЛКИ ДЛЯ СПИСКА ЛИТЕРАТУРЫ
По стандарту ВАК Республики Беларусь
Стандарт используется в белорусских учебных заведениях различного типа.
По ГОСТу Российской Федерации
Для образовательных и научно-исследовательских учреждений РФ
Прямой URL на данную страницу для блога или сайта
Предполагаемый источник
Полностью готовые для научного цитирования ссылки. Вставьте их в статью, исследование, реферат, курсой или дипломный проект, чтобы сослаться на данную публикацию №1397477738 в базе LIBRARY.BY.
подняться наверх ↑
ПАРТНЁРЫ БИБЛИОТЕКИ рекомендуем!
подняться наверх ↑
ОБРАТНО В РУБРИКУ?
Уважаемый читатель! Подписывайтесь на LIBRARY.BY в VKновости, VKтрансляция и Одноклассниках, чтобы быстро узнавать о событиях онлайн библиотеки.
Добавить статью
Обнародовать свои произведения
Редактировать работы
Для действующих авторов
Зарегистрироваться
Доступ к модулю публикаций