САМИЗДАТ: ПРОЗА (последнее)
Три рассказа
Белорусский САМИЗДАТ: книги, рассказы, фельетоны и пр.
От автора
Родился в 1962 г. в Москве. Окончил среднюю школу. Много читал, особенно сказки и фантастику. Тестирование, проведенное в десятом классе, выявило гуманитарную направленность характера. Вопреки этому в 1985 г. получил диплом физика в МГУ им. М. В. Ломоносова.
До 1988 г. в почтовом ящике занимался научной работой по применению лазеров в технологии. В 1995 г. в РГУНГе им. И. М. Губкина защитил кандидатскую диссертацию "Формирование микрогеометрических характеристик качества поверхности стали лазерным излучением". С 1995 г. работаю в различных организациях, связанных со строительством и эксплуатацией газопроводов.
Первые попытки писать рассказы делал еще в школе, но более плотно занялся после 1993 г. К настоящему времени написал около 170 коротких рассказов, сказок и притч. Нравятся древневосточная литература, Тургенев, Лесков, Салтыков-Щедрин, Чехов, Зощенко, Шекли, Воннегут и другие хорошие авторы. Люблю индийскую инструментальную музыку, песни советских композиторов.
Основные движущие силы творчества - глубокое неприятие духовного нестроения основной массы современной русскоязычной прозы и мощный сублимационный заряд.
Думаю, что литература обязана способствовать исправлению нравов, учить людей быть честными, так как моральными они и сами станут в условиях отмирания государства. Мечтаю написать хорошую фантастико-приключенческую повесть и возглавить госкомитет по сохранению русского языка и использованию иностранных слов и букв.
Снедаемый авторским тщеславием, для сбережения читательского контингента нахожу крайне необходимым срочно повысить уровень жизни нашего народа раза в два-три и национализировать основные СМИ. По идейно-политическим взглядам - реакционер и обскурантист, приверженец традиционного общества и семейных ценностей, сплю и вижу, как повернуть колесо истории вспять.
Любимый государственный деятель - Машеров. Любимый вид спорта - лапта (жаль, никогда не видел, как в нее играют). Любимый досуг - общение с друзьями.
ДЖУЛЬЕТТА СТЕПАНОВНА
Не знаю почему, но присутствие Джульетты Степановны Погосян меня раздражало, хотя, в общем, я к ней относился неплохо. Может, причиной была ее манера постоянно влезать в чужой разговор или резкость голоса с грассирующим "р", звучавшего в нашем отделе почти не переставая. По каждому вопросу у нее было свое особое мнение, как правило, расходящееся с мнением большинства коллег, а нередко и со здравым смыслом в обычном понимании этого слова.
Она приехала в Ригу по распределению вскоре после войны и так всю жизнь в нашем НИИ и проработала. Она уже 5 лет была на пенсии, однако продолжала работать старшим специалистом. Учитывая ее возраст, а также не желая утомлять себя, с нею редко спорили. По каким-то тайным причинам начальство ее уважало и в нужные моменты (при распределении социальных благ) поддерживало.
А в 1989 г. в Латвии уже начиналась ползучая и поющая контрреволюция. Латыши повылазили на улицы со свечками, постоянно митинговали и плакались западным корреспондентам о невыносимой жизни под пятой русских оккупантов, то есть нас. Все нелатыши вдруг почувствовали себя людьми второго сорта.
В нашем отделе разгорались нешуточные дискуссии по поводу суверенитета, да такие, что было не до работы. Мнения разделились. Часть опасалась перемен, памятуя о послевоенном терроре "лесных братьев". Однако нашлись и "демократы", сочувствовавшие нацистам. Джульетта Степановна стала их душой и рупором, собирая какие-то подписи для Национального фронта и обвиняя всех несогласных в сотрудничестве с КГБ.
- Зачем силой удерживать этот вежливый и культурный европейский народ в нашем убогом Совке? Дайте им свободу, и через год все мы заживем, как в Швеции. Латыши нас к себе пустили, а мы ведем себя по-свински: гадим везде, бумажки на землю бросаем. Как увидишь на улице пьяного, то обязательно русским окажется, - говорила она нам за обедом в дорожавшей не по дням, а по часам столовой.
- Но ведь латыши - жестокий народ. Вон сколько русских в гражданскую истребили, - пробовал возражать я, но она наседала с новой силой.
- Ну уж больших шовинистов, чем русские, не найти, я это на себе испытала. - И глаза ее наполнялись какой-то мировой скорбью.
На референдуме она, как сама говорила, обеими руками проголосовала за суверенитет. Обстановка продолжала ухудшаться: продавцы хамили, латыши вдруг разучились говорить по-русски, цены быстро росли. Все, кто поумнее, занялись спекуляцией. В конце концов наш НИИ развалился, сотрудники
разбежались, а здание продали то ли под склад, то ли под бордель. Следы Погосян затерялись в вихре реформ. А русских рабочих уже начали выселять из домов под дулами автоматов. Слава Богу, во Пскове у меня жили родственники, и я смог прописаться в коммуналке, зарабатывая на жизнь обслуживанием оргтехники в разных конторах.
И вот как-то весной, проходя по скверу, я совершенно случайно встретил Джульетту Степановну. Рядом с ней возился маленький шустрый мальчик. Она обрадовалась, увидев меня, и сразу пригласила в гости. Удивительно, но пенсионерка сохранила бодрость духа, а карие ее глаза на смуглом лице по-прежнему смотрели строго и проницательно. Теперь она вместе с сыном, невесткой и внуком жила в трехкомнатной квартире, выделенной им как беженцам.
- Это сын добился,- с гордостью сказала она, показывая просторные комнаты, когда я на следующий день пришел в гости с тортом.- Если б не его связи в администрации, мы б еще в очереди стояли. Жаль, он сейчас в Хургаде отдыхает, посмотрел бы, каким солидным он стал.
Взяв торт, Джульетта Степановна придирчиво посмотрела на дату изготовления, а открыв, не смогла сдержать разочарования:
- Бисквитный... Но ты ведь знаешь, что я люблю слоеный!
- Извините, не нашел в кулинарии.
- А помнишь, какой выбор в рижских кондитерских был,- мечтательно сказала она,- мне они до сих пор иногда снятся.
- А как ваша квартира в Риге? - спросил я, чтобы сменить тему, и сразу вспомнил высокие потолки апартаментов в центре города.
Лицо ее на миг помрачнело:
- Передали бывшему владельцу, а он такую плату заломил, что пришлось съехать. Теперь там одни банкиры и живут. Да, подставили нас с этими квартирами коммунисты, ничего не скажешь.
- А тут вам как?
- Да как, плохо. С 92-го живу, а все к грязи привыкнуть не могу. Народ кругом некультурный, не с кем словом перекинуться. Я по Риге скучаю, была бы виза подешевле, съездила бы. Наша пенсия маленькая, а латыши ведь и ее не платят. Хотя, конечно, за что нам ее платить-то? Что мы полезного в своем НИИ сделали? Только штаны протирали. У них и без нас проблем хватает. Вон территории их Россия до сих пор не возвращает.
Хорошо, хоть сын тут неплохо устроился. Чем занимается? Торгует чем-то, кажется, цветными металлами. Вот он часто в Латвии по делам бывает.
Так прошел час. В доме после евроремонта было уютно, с огромного кожаного испанского дивана не хотелось вставать. Малыш бодро раскатывал по коридору на детском электромобильчике. Настроение было умиротворенное: после отъезда из Риги где-то в глубине души сидело смутное беспокойство за судьбу бывших коллег.
Наконец я попрощался и поспешил, хлюпая по грязным лужам, в хозяйственный за керосиновой лампой. Завтра надо было ехать на участок, а кто-то срезал провода с ЛЭП, и в поселке уже две недели не было света.
ЗАГАДОЧНЫЙ СЛУЧАЙ
Утром одного хмурого осеннего дня, едва следователь Александр Иванович Громов появился на работе, его вызвал к себе начальник и, поздоровавшись, вручил папку с новым делом. Роясь в ящике своего стола, он сказал:
- Вчера днем у метро "Университет" померла тетка из Коломны, Белова Антонина Петровна, торговала капустой. Разберись, что к чему. Думаю, ничего сложного. Подозреваемый в КПЗ, один из свидетелей уже здесь, ждет допроса. Остальная информация - в деле. Можешь идти.
Громов вернулся в свой кабинет, и вскоре Аскер Гасанов давал показания:
- Я держу овощную палатку у метро и вчера своими глазами все видел. Мамедов просто прогуливался мимо, когда эта женщина вдруг вынула из ведра с капустой кинжал и бросилась на него. Бедный Тофик! Он еле увернулся, а она упала головой на каменные ступени. Все так и было, ее пальцем никто не тронул. Мамой клянусь. Мне ее не жалко, злая была, недобрая, никому денег не хотела давать. Почему бросилась? Точно не скажу, но думаю,- Гасанов понизил голос и наклонился к следователю,- подослали киллера враги. Взяли неместную, из Коломны, чтобы следы замести. А дочка - только прикрытие. Честный человек у всех бандитов поперек горла стоит. А что, дочь ее другое говорит? Что они всего второй раз в Москву приехали? Не верьте ей, она же проститутка. Ей всего 12 лет? Такая маленькая, а уже... Вай-вай-вай!
Скоро Гасанов пошел по своим делам, а Громов вызвал подозреваемого. Тофику Мамедову было лет 35, усатое лицо его было полно гордого спокойствия, на губах играла снисходительная золотозубая улыбка. Янтарные четки в руках говорили о благочестии. Дорогая кожаная куртка плотно облегала выпуклый живот,
- Я присматриваю за порядком у метро и имею долю в торговом бизнесе,- сказал он солидно.- Люди кушать хотят. Если Тофик о них не позаботится, от голода умрут. Целый день на ногах и все на общественных началах. Кто мне за это заплатит? Ни у кого ведь денег нет. Так вот, прохожу я вчера утром у метро, вдруг слышу крик, плач. Думаю, что такое? Подхожу - ай-вай, женщина голову разбила, оступилась, наверное. Я сразу "скорую" вызвал, врачу хорошо заплатил - только помоги человеку. Не помог, но и денег не вернул, подлец. Вот и все, что видел. Конечно, нехорошее дело:
кругом торговля, продукты, а тут мертвый. Да, господин майор (Мамедов сильно повысил Громова в звании), чуть не забыл - перед смертью та женщина велела мне передать вам это.
Он вынул из внутреннего кармана куртки толстый бумажный сверток, перетянутый резинкой.
- Что там, не знаю, клянусь Аллахом! Но она сказала, что это очень важно.
Громов сразу спрятал сверток в стол, отпустил Мамедова под подписку и перешел к другим делам, которых вел одновременно более десятка.
К вечеру накатила усталость - годы напряженной работы в милиции не прошли бесследно. Дома после ужина Александр Иванович уселся в кресло перед телевизором с бутылкой пива. Показывали какой-то старый черно-белый фильм со странным названием "Ворота Расемон". По экрану бегали грязные кривоногие японцы с очумелыми лицами. Постепенно он понял сюжет. В лесу убили самурая, и совершенно непонятно кто. Показания всех свидетелей противоречили друг другу. Скоро разбираться в этом надоело и, оставив жену у телевизора, следователь лег в постель и уснул.
Во сне он вдруг увидел немолодую женщину в сером пальто, с проломленным виском. Глядя прямо ему в глаза, она сказала:
- Не будет мне покоя, пока я не буду отомщена. Проклятый вымогатель Мамедов убил меня, ударив так, что я упала и умерла. Позаботься о моей дочери!
Потом она заплакала, отвернулась и куда-то исчезла.
Наутро Громов увидел у своего кабинета дочь покойной и пригласил на повторный допрос. Девочка сидела на стуле, съежившись и теребя край клетчатого пальтишка.
- Меня зовут Таня Белова. Мы с мамой привезли вчера из Коломны два ведра квашеной капусты на продажу. Зачем? Жить не на что. Простояли часа три у метро, заплатив за место. Тут подошел какой-то азер. Да, тот, что на левом фото. И сказал: "Плати сто рублей!" Мама сказала: "Я уже заплатила, больше денег нет". Он сказал: "Уходи, сука, а то убью!" Она сказала: "Нет!" Тогда он толкнул ее, а ведро с капустой перевернул. Мама упала, ударилась головой о ступеньки и больше не встала. А он пошел дальше. Я закричала, побежала в метро за милицией, вызвала "скорую". Через два часа они приехали и сказали, что мама умерла, ее увезли в морг. Пока я бегала, ведра украли, у мамы вытащили кошелек, у меня денег нет. Ночевала на вокзале.
Александр Иванович задумался, сердце его сжалось от сочувствия. Наконец он сказал:
- Ладно, Таня, мы - люди гуманные, можешь идти. Куда? Куда хочешь, но лучше езжай домой, а то в Москве плохих людей ай как много. Денег нет? Ничем помочь не могу, самому получку задерживают. Попроси в метро, люди, глядишь, и дадут.
Вечером Громов убрал дело в сейф и поехал на своей "ауди" домой. То ли от усталости, то ли от обилия впечатлений в голове крутились какие-то необычные, грустные мысли:
"Вот приехала Белова из Коломны и умерла в Москве. Для чего? По какой причине? Совершенно неясно. Все, как в том
японском кино. В чем смысл смерти? И в чем жизни? Что есть истина? Как во всем этом разобраться?
Да, видно, будет еще один висяк, нераскрытое дело. Начальство, конечно, за это не похвалит, но лучше отпустить десять виноватых, чем осудить одного невинного - вспомнилась цитата из газеты.
А за ветровым стеклом все шел холодный, осенний дождь, продолжая навевать печальные мысли.
СМЕРТЬ БОРИСА ИЛЬИЧА. ИЛИ КУВАНДЫК
Поезд уже замедлял ход перед остановкой, когда зазвонил сотовый телефон. Борис Ильич Заславский, холеный пятидесятилетний мужчина с небольшой бородкой, стоявший у своего купе в вагоне СВ, недовольно поморщился и, вынув его из внутреннего кармана дорогого английского костюма, стал слушать.
Новости были малоприятные. Не доехав до станции каких-то двадцати километров, сломался "джип", на котором представители комбината ехали его встречать. Как назло не было и попуток.
Тхуллин, с которым и договаривался обо всем Заславский, дико извинялся и просил подождать полчаса, пока они решат транспортные проблемы. Борис Ильич сухо ответил: "Хорошо",- и, убрав аппарат, посмотрел в окно. Голая степь с разбросанными там и сям руинами каких-то хозяйственных построек наконец кончилась, и показались домики поселка, в основном одноэтажные, кирпичные и глинобитные, с облезлыми запыленными фасадами. В палисадниках рылись куры, козы лениво жевали бурьян.
- Да, Азия,- вслух подумал Борис Ильич и вернулся в купе за чемоданом. Через десять минут он уже стоял на низком перроне, вдыхая сухой прохладный воздух. Был солнечный осенний день. Кожаный плащ приезжего выделялся среди болоньевых курток и ватников пестрой вокзальной публики. Мужчина выдвинул из чемодана длинную алюминиевую ручку и бодро покатил его к залу ожидания. Маленькие ролики запрыгали на выбоинах асфальта.
На грязных, исцарапанных лавках вокзала сидели и лежали полдюжины каких-то неопрятных личностей. Запах одеколона "Кензо", которым обычно пользовался Заславский, не мог перебить тяжелый дух. Такое соседство показалось кандидату филологических наук противоестественным. "Ну и быдло!" - привычно подумал он и поспешил обратно на свежий воздух.
Появился милицейский патруль и сразу придирчиво проверил у него документы. Через полчаса Заславский все же отвязался и решил пройтись на местный базарчик. "Джипа" так и не было видно.
"Потерпи, впереди большой приз",- говорил он себе. Если аккуратно провести переговоры, то финансово-промышленная группа "Еврамко", не последним лицом в которой Борис Ильич являлся, приберет наконец рудники, и все неудобства окупятся сторицей. Для себя лично он уже определил минимум в 260 тысяч долларов годовой ренты.
На базарчике было неожиданно людно. Тетки в спортивных штанах вовсю торговали китайскими ботинками и мягкими игрушками, скуластые кореянки скучали у своих солений, корявые мужички в потертых пиджаках и кепках тусовались у пивного ларька. Говорили в основном по-русски.
Тренированное ухо бывшего филолога чутко различало говоры и диалектизмы. Неожиданно он услышал совершенно незнакомое для себя слово "кувандык", довольно часто мелькавшее в разговорах. Борис Ильич, в свое время знавший словарь Даля чуть не наизусть, такого не помнил.
"Кувандык",- медленно и раздумчиво повторил он про себя, словно пробуя слово на вкус. Как в сжатой пружине, чувствовалась в нем какая-то внутренняя энергия, таким оно было коротким и емким. Знать бы еще, что это такое.
Первый прохожий, которого спросил об этом Заславский, посмотрел на него, как на идиота, и быстро скрылся из виду. Филолог поколебался, но все же обратился к пьяненькому дедку в серой курточке на искусственном меху, сидевшему у мешка с семечками и явно никуда не торопившемуся:
- Скажи-ка, милейший, что такое кувандык?
Тот неприятно осклабился, обнажив редкие кривые осколки черно-желтых зубов и ответил:
- А вот наступит кувандык, тогда сам поймешь!
И отвернулся от него, как от помойного ведра.
Борис Ильич подумал, достал блокнот в тисненом кожаном переплете и записал автоматическим корейским карандашом:
"Кувандык (диал.) - нечто нехорошее, неотвратимое".
Тут снова позвонил Тхуллин:
- Машину починили, Борис Ильич. Уже едем. Где вы сейчас?
- На рынке.
- Отлично, подходите через десять минут к почте, это рядом. Мы скоро будем.
Бизнесмен огляделся в поисках почты. На углу соседнего переулка висел выцветший указатель, направленный в степь. "Кувандык - 7 км" - значилось на нем.
"Что за черт?" - подумал он, и тут его внимание привлек отдаленный, постепенно нарастающий топот копыт. Звук шел от пыльного облачка в степи.
Заславский покачал головой и направился к почте, проталкиваясь сквозь толпу. Тем временем настроение людей переменилось. Народ засуетился, торговки с озабоченным видом убирали барахло в здоровые клетчатые сумки и разбегались, а по рядам шелестело загадочное слово. За считанные минуты рынок опустел. Исчезли даже стражи порядка, казалось, только что собиравшие с бабок дань.
Борис Ильич, оставшись один, растерянно озирался посреди заваленной пустыми ящиками и обрывками газет площади. А топот между тем все нарастал, и вот уже из проулка выскочили всадники на низкорослых лошадях со спутанными гривами, цветом и выражением лиц напоминавшие героев гедеэровских вестернов. На них были короткие пестрые халаты, белые войлочные шапки и кожаные сапоги с загнутыми носами. За поясами блестели кривые ножи, в руках играли длинные плети. Наездники покрутились на месте, оглядываясь, и тут один из них, с пикой у стремени, что-то гортанно закричал остальным, указывая на Заславского.
И хотя он понимал, что к незнакомому человеку эти люди просто не могут питать никаких враждебных чувств, ему вдруг стало страшно. Такой ужас Борис Ильич испытывал впервые со времен приватизации "Норильского никеля". А пятеро верховых уже повернули коней и с криком "Кувандык!" поскакали ему наперерез.
И тут Заславский, с неожиданной для его лет и положения легкостью, подхватился и во весь дух помчался через ряды ржавых прилавков прямо к почте. Он отбросил в сторону свой дорогой чемодан, лихорадочно пытаясь отвлечь погоню, однако лишь один всадник отклонился от курса, чтобы на ходу ловко подцепить его за ручку с земли. Двери почты были совсем близко, когда удар кнута оглушил беглеца. Но прежде чем он грузно шлепнулся ничком прямо в кучу отбросов, другой всадник, сверкнув узкими глазами и жутко ощерившись, уже вонзил ему в спину острие пики. Даже сквозь туман в голове Борис Ильич почувствовал острую боль, пронзившую тело.
Через мгновение кавалькада исчезла за поворотом, оставив после себя только горки свежего навоза. Едва смолкли вдали топот и гиканье, как изо всех щелей, даже из грязной будки туалета, стали появляться настороженные физиономии. Все потихоньку собирались, снова раскладывая немудреный товар.
Над телом приезжего склонились двое небритых мужиков и перевернули его, прислонив к мусорному бачку.
- Давай врача позовем, что ли, он вроде еще дышит,- сказал тот, что был постарше.- На, попей, браток.- И поднес к губам раненого пол-литровую банку с пивом.
- Да чего дергаться, все равно ему кувандык,- равнодушно ответил более молодой, запуская пятерню в копну светлых спутанных волос.
Борис Ильич открыл глаза и хотел что-то сказать, но из горла вырвался только хрип и пошла розовая пена. Свет померк в его очах и похолодело в груди. Он уже почти не ощущал свое большое и когда-то сильное тело и ничего не слышал. Только в ушах гремело, как морской прибой, грозное слово "кувандык", пока предсмертная судорога не свела члены.
Родился в 1962 г. в Москве. Окончил среднюю школу. Много читал, особенно сказки и фантастику. Тестирование, проведенное в десятом классе, выявило гуманитарную направленность характера. Вопреки этому в 1985 г. получил диплом физика в МГУ им. М. В. Ломоносова.
До 1988 г. в почтовом ящике занимался научной работой по применению лазеров в технологии. В 1995 г. в РГУНГе им. И. М. Губкина защитил кандидатскую диссертацию "Формирование микрогеометрических характеристик качества поверхности стали лазерным излучением". С 1995 г. работаю в различных организациях, связанных со строительством и эксплуатацией газопроводов.
Первые попытки писать рассказы делал еще в школе, но более плотно занялся после 1993 г. К настоящему времени написал около 170 коротких рассказов, сказок и притч. Нравятся древневосточная литература, Тургенев, Лесков, Салтыков-Щедрин, Чехов, Зощенко, Шекли, Воннегут и другие хорошие авторы. Люблю индийскую инструментальную музыку, песни советских композиторов.
Основные движущие силы творчества - глубокое неприятие духовного нестроения основной массы современной русскоязычной прозы и мощный сублимационный заряд.
Думаю, что литература обязана способствовать исправлению нравов, учить людей быть честными, так как моральными они и сами станут в условиях отмирания государства. Мечтаю написать хорошую фантастико-приключенческую повесть и возглавить госкомитет по сохранению русского языка и использованию иностранных слов и букв.
Снедаемый авторским тщеславием, для сбережения читательского контингента нахожу крайне необходимым срочно повысить уровень жизни нашего народа раза в два-три и национализировать основные СМИ. По идейно-политическим взглядам - реакционер и обскурантист, приверженец традиционного общества и семейных ценностей, сплю и вижу, как повернуть колесо истории вспять.
Любимый государственный деятель - Машеров. Любимый вид спорта - лапта (жаль, никогда не видел, как в нее играют). Любимый досуг - общение с друзьями.
ДЖУЛЬЕТТА СТЕПАНОВНА
Не знаю почему, но присутствие Джульетты Степановны Погосян меня раздражало, хотя, в общем, я к ней относился неплохо. Может, причиной была ее манера постоянно влезать в чужой разговор или резкость голоса с грассирующим "р", звучавшего в нашем отделе почти не переставая. По каждому вопросу у нее было свое особое мнение, как правило, расходящееся с мнением большинства коллег, а нередко и со здравым смыслом в обычном понимании этого слова.
Она приехала в Ригу по распределению вскоре после войны и так всю жизнь в нашем НИИ и проработала. Она уже 5 лет была на пенсии, однако продолжала работать старшим специалистом. Учитывая ее возраст, а также не желая утомлять себя, с нею редко спорили. По каким-то тайным причинам начальство ее уважало и в нужные моменты (при распределении социальных благ) поддерживало.
А в 1989 г. в Латвии уже начиналась ползучая и поющая контрреволюция. Латыши повылазили на улицы со свечками, постоянно митинговали и плакались западным корреспондентам о невыносимой жизни под пятой русских оккупантов, то есть нас. Все нелатыши вдруг почувствовали себя людьми второго сорта.
В нашем отделе разгорались нешуточные дискуссии по поводу суверенитета, да такие, что было не до работы. Мнения разделились. Часть опасалась перемен, памятуя о послевоенном терроре "лесных братьев". Однако нашлись и "демократы", сочувствовавшие нацистам. Джульетта Степановна стала их душой и рупором, собирая какие-то подписи для Национального фронта и обвиняя всех несогласных в сотрудничестве с КГБ.
- Зачем силой удерживать этот вежливый и культурный европейский народ в нашем убогом Совке? Дайте им свободу, и через год все мы заживем, как в Швеции. Латыши нас к себе пустили, а мы ведем себя по-свински: гадим везде, бумажки на землю бросаем. Как увидишь на улице пьяного, то обязательно русским окажется, - говорила она нам за обедом в дорожавшей не по дням, а по часам столовой.
- Но ведь латыши - жестокий народ. Вон сколько русских в гражданскую истребили, - пробовал возражать я, но она наседала с новой силой.
- Ну уж больших шовинистов, чем русские, не найти, я это на себе испытала. - И глаза ее наполнялись какой-то мировой скорбью.
На референдуме она, как сама говорила, обеими руками проголосовала за суверенитет. Обстановка продолжала ухудшаться: продавцы хамили, латыши вдруг разучились говорить по-русски, цены быстро росли. Все, кто поумнее, занялись спекуляцией. В конце концов наш НИИ развалился, сотрудники
разбежались, а здание продали то ли под склад, то ли под бордель. Следы Погосян затерялись в вихре реформ. А русских рабочих уже начали выселять из домов под дулами автоматов. Слава Богу, во Пскове у меня жили родственники, и я смог прописаться в коммуналке, зарабатывая на жизнь обслуживанием оргтехники в разных конторах.
И вот как-то весной, проходя по скверу, я совершенно случайно встретил Джульетту Степановну. Рядом с ней возился маленький шустрый мальчик. Она обрадовалась, увидев меня, и сразу пригласила в гости. Удивительно, но пенсионерка сохранила бодрость духа, а карие ее глаза на смуглом лице по-прежнему смотрели строго и проницательно. Теперь она вместе с сыном, невесткой и внуком жила в трехкомнатной квартире, выделенной им как беженцам.
- Это сын добился,- с гордостью сказала она, показывая просторные комнаты, когда я на следующий день пришел в гости с тортом.- Если б не его связи в администрации, мы б еще в очереди стояли. Жаль, он сейчас в Хургаде отдыхает, посмотрел бы, каким солидным он стал.
Взяв торт, Джульетта Степановна придирчиво посмотрела на дату изготовления, а открыв, не смогла сдержать разочарования:
- Бисквитный... Но ты ведь знаешь, что я люблю слоеный!
- Извините, не нашел в кулинарии.
- А помнишь, какой выбор в рижских кондитерских был,- мечтательно сказала она,- мне они до сих пор иногда снятся.
- А как ваша квартира в Риге? - спросил я, чтобы сменить тему, и сразу вспомнил высокие потолки апартаментов в центре города.
Лицо ее на миг помрачнело:
- Передали бывшему владельцу, а он такую плату заломил, что пришлось съехать. Теперь там одни банкиры и живут. Да, подставили нас с этими квартирами коммунисты, ничего не скажешь.
- А тут вам как?
- Да как, плохо. С 92-го живу, а все к грязи привыкнуть не могу. Народ кругом некультурный, не с кем словом перекинуться. Я по Риге скучаю, была бы виза подешевле, съездила бы. Наша пенсия маленькая, а латыши ведь и ее не платят. Хотя, конечно, за что нам ее платить-то? Что мы полезного в своем НИИ сделали? Только штаны протирали. У них и без нас проблем хватает. Вон территории их Россия до сих пор не возвращает.
Хорошо, хоть сын тут неплохо устроился. Чем занимается? Торгует чем-то, кажется, цветными металлами. Вот он часто в Латвии по делам бывает.
Так прошел час. В доме после евроремонта было уютно, с огромного кожаного испанского дивана не хотелось вставать. Малыш бодро раскатывал по коридору на детском электромобильчике. Настроение было умиротворенное: после отъезда из Риги где-то в глубине души сидело смутное беспокойство за судьбу бывших коллег.
Наконец я попрощался и поспешил, хлюпая по грязным лужам, в хозяйственный за керосиновой лампой. Завтра надо было ехать на участок, а кто-то срезал провода с ЛЭП, и в поселке уже две недели не было света.
ЗАГАДОЧНЫЙ СЛУЧАЙ
Утром одного хмурого осеннего дня, едва следователь Александр Иванович Громов появился на работе, его вызвал к себе начальник и, поздоровавшись, вручил папку с новым делом. Роясь в ящике своего стола, он сказал:
- Вчера днем у метро "Университет" померла тетка из Коломны, Белова Антонина Петровна, торговала капустой. Разберись, что к чему. Думаю, ничего сложного. Подозреваемый в КПЗ, один из свидетелей уже здесь, ждет допроса. Остальная информация - в деле. Можешь идти.
Громов вернулся в свой кабинет, и вскоре Аскер Гасанов давал показания:
- Я держу овощную палатку у метро и вчера своими глазами все видел. Мамедов просто прогуливался мимо, когда эта женщина вдруг вынула из ведра с капустой кинжал и бросилась на него. Бедный Тофик! Он еле увернулся, а она упала головой на каменные ступени. Все так и было, ее пальцем никто не тронул. Мамой клянусь. Мне ее не жалко, злая была, недобрая, никому денег не хотела давать. Почему бросилась? Точно не скажу, но думаю,- Гасанов понизил голос и наклонился к следователю,- подослали киллера враги. Взяли неместную, из Коломны, чтобы следы замести. А дочка - только прикрытие. Честный человек у всех бандитов поперек горла стоит. А что, дочь ее другое говорит? Что они всего второй раз в Москву приехали? Не верьте ей, она же проститутка. Ей всего 12 лет? Такая маленькая, а уже... Вай-вай-вай!
Скоро Гасанов пошел по своим делам, а Громов вызвал подозреваемого. Тофику Мамедову было лет 35, усатое лицо его было полно гордого спокойствия, на губах играла снисходительная золотозубая улыбка. Янтарные четки в руках говорили о благочестии. Дорогая кожаная куртка плотно облегала выпуклый живот,
- Я присматриваю за порядком у метро и имею долю в торговом бизнесе,- сказал он солидно.- Люди кушать хотят. Если Тофик о них не позаботится, от голода умрут. Целый день на ногах и все на общественных началах. Кто мне за это заплатит? Ни у кого ведь денег нет. Так вот, прохожу я вчера утром у метро, вдруг слышу крик, плач. Думаю, что такое? Подхожу - ай-вай, женщина голову разбила, оступилась, наверное. Я сразу "скорую" вызвал, врачу хорошо заплатил - только помоги человеку. Не помог, но и денег не вернул, подлец. Вот и все, что видел. Конечно, нехорошее дело:
кругом торговля, продукты, а тут мертвый. Да, господин майор (Мамедов сильно повысил Громова в звании), чуть не забыл - перед смертью та женщина велела мне передать вам это.
Он вынул из внутреннего кармана куртки толстый бумажный сверток, перетянутый резинкой.
- Что там, не знаю, клянусь Аллахом! Но она сказала, что это очень важно.
Громов сразу спрятал сверток в стол, отпустил Мамедова под подписку и перешел к другим делам, которых вел одновременно более десятка.
К вечеру накатила усталость - годы напряженной работы в милиции не прошли бесследно. Дома после ужина Александр Иванович уселся в кресло перед телевизором с бутылкой пива. Показывали какой-то старый черно-белый фильм со странным названием "Ворота Расемон". По экрану бегали грязные кривоногие японцы с очумелыми лицами. Постепенно он понял сюжет. В лесу убили самурая, и совершенно непонятно кто. Показания всех свидетелей противоречили друг другу. Скоро разбираться в этом надоело и, оставив жену у телевизора, следователь лег в постель и уснул.
Во сне он вдруг увидел немолодую женщину в сером пальто, с проломленным виском. Глядя прямо ему в глаза, она сказала:
- Не будет мне покоя, пока я не буду отомщена. Проклятый вымогатель Мамедов убил меня, ударив так, что я упала и умерла. Позаботься о моей дочери!
Потом она заплакала, отвернулась и куда-то исчезла.
Наутро Громов увидел у своего кабинета дочь покойной и пригласил на повторный допрос. Девочка сидела на стуле, съежившись и теребя край клетчатого пальтишка.
- Меня зовут Таня Белова. Мы с мамой привезли вчера из Коломны два ведра квашеной капусты на продажу. Зачем? Жить не на что. Простояли часа три у метро, заплатив за место. Тут подошел какой-то азер. Да, тот, что на левом фото. И сказал: "Плати сто рублей!" Мама сказала: "Я уже заплатила, больше денег нет". Он сказал: "Уходи, сука, а то убью!" Она сказала: "Нет!" Тогда он толкнул ее, а ведро с капустой перевернул. Мама упала, ударилась головой о ступеньки и больше не встала. А он пошел дальше. Я закричала, побежала в метро за милицией, вызвала "скорую". Через два часа они приехали и сказали, что мама умерла, ее увезли в морг. Пока я бегала, ведра украли, у мамы вытащили кошелек, у меня денег нет. Ночевала на вокзале.
Александр Иванович задумался, сердце его сжалось от сочувствия. Наконец он сказал:
- Ладно, Таня, мы - люди гуманные, можешь идти. Куда? Куда хочешь, но лучше езжай домой, а то в Москве плохих людей ай как много. Денег нет? Ничем помочь не могу, самому получку задерживают. Попроси в метро, люди, глядишь, и дадут.
Вечером Громов убрал дело в сейф и поехал на своей "ауди" домой. То ли от усталости, то ли от обилия впечатлений в голове крутились какие-то необычные, грустные мысли:
"Вот приехала Белова из Коломны и умерла в Москве. Для чего? По какой причине? Совершенно неясно. Все, как в том
японском кино. В чем смысл смерти? И в чем жизни? Что есть истина? Как во всем этом разобраться?
Да, видно, будет еще один висяк, нераскрытое дело. Начальство, конечно, за это не похвалит, но лучше отпустить десять виноватых, чем осудить одного невинного - вспомнилась цитата из газеты.
А за ветровым стеклом все шел холодный, осенний дождь, продолжая навевать печальные мысли.
СМЕРТЬ БОРИСА ИЛЬИЧА. ИЛИ КУВАНДЫК
Поезд уже замедлял ход перед остановкой, когда зазвонил сотовый телефон. Борис Ильич Заславский, холеный пятидесятилетний мужчина с небольшой бородкой, стоявший у своего купе в вагоне СВ, недовольно поморщился и, вынув его из внутреннего кармана дорогого английского костюма, стал слушать.
Новости были малоприятные. Не доехав до станции каких-то двадцати километров, сломался "джип", на котором представители комбината ехали его встречать. Как назло не было и попуток.
Тхуллин, с которым и договаривался обо всем Заславский, дико извинялся и просил подождать полчаса, пока они решат транспортные проблемы. Борис Ильич сухо ответил: "Хорошо",- и, убрав аппарат, посмотрел в окно. Голая степь с разбросанными там и сям руинами каких-то хозяйственных построек наконец кончилась, и показались домики поселка, в основном одноэтажные, кирпичные и глинобитные, с облезлыми запыленными фасадами. В палисадниках рылись куры, козы лениво жевали бурьян.
- Да, Азия,- вслух подумал Борис Ильич и вернулся в купе за чемоданом. Через десять минут он уже стоял на низком перроне, вдыхая сухой прохладный воздух. Был солнечный осенний день. Кожаный плащ приезжего выделялся среди болоньевых курток и ватников пестрой вокзальной публики. Мужчина выдвинул из чемодана длинную алюминиевую ручку и бодро покатил его к залу ожидания. Маленькие ролики запрыгали на выбоинах асфальта.
На грязных, исцарапанных лавках вокзала сидели и лежали полдюжины каких-то неопрятных личностей. Запах одеколона "Кензо", которым обычно пользовался Заславский, не мог перебить тяжелый дух. Такое соседство показалось кандидату филологических наук противоестественным. "Ну и быдло!" - привычно подумал он и поспешил обратно на свежий воздух.
Появился милицейский патруль и сразу придирчиво проверил у него документы. Через полчаса Заславский все же отвязался и решил пройтись на местный базарчик. "Джипа" так и не было видно.
"Потерпи, впереди большой приз",- говорил он себе. Если аккуратно провести переговоры, то финансово-промышленная группа "Еврамко", не последним лицом в которой Борис Ильич являлся, приберет наконец рудники, и все неудобства окупятся сторицей. Для себя лично он уже определил минимум в 260 тысяч долларов годовой ренты.
На базарчике было неожиданно людно. Тетки в спортивных штанах вовсю торговали китайскими ботинками и мягкими игрушками, скуластые кореянки скучали у своих солений, корявые мужички в потертых пиджаках и кепках тусовались у пивного ларька. Говорили в основном по-русски.
Тренированное ухо бывшего филолога чутко различало говоры и диалектизмы. Неожиданно он услышал совершенно незнакомое для себя слово "кувандык", довольно часто мелькавшее в разговорах. Борис Ильич, в свое время знавший словарь Даля чуть не наизусть, такого не помнил.
"Кувандык",- медленно и раздумчиво повторил он про себя, словно пробуя слово на вкус. Как в сжатой пружине, чувствовалась в нем какая-то внутренняя энергия, таким оно было коротким и емким. Знать бы еще, что это такое.
Первый прохожий, которого спросил об этом Заславский, посмотрел на него, как на идиота, и быстро скрылся из виду. Филолог поколебался, но все же обратился к пьяненькому дедку в серой курточке на искусственном меху, сидевшему у мешка с семечками и явно никуда не торопившемуся:
- Скажи-ка, милейший, что такое кувандык?
Тот неприятно осклабился, обнажив редкие кривые осколки черно-желтых зубов и ответил:
- А вот наступит кувандык, тогда сам поймешь!
И отвернулся от него, как от помойного ведра.
Борис Ильич подумал, достал блокнот в тисненом кожаном переплете и записал автоматическим корейским карандашом:
"Кувандык (диал.) - нечто нехорошее, неотвратимое".
Тут снова позвонил Тхуллин:
- Машину починили, Борис Ильич. Уже едем. Где вы сейчас?
- На рынке.
- Отлично, подходите через десять минут к почте, это рядом. Мы скоро будем.
Бизнесмен огляделся в поисках почты. На углу соседнего переулка висел выцветший указатель, направленный в степь. "Кувандык - 7 км" - значилось на нем.
"Что за черт?" - подумал он, и тут его внимание привлек отдаленный, постепенно нарастающий топот копыт. Звук шел от пыльного облачка в степи.
Заславский покачал головой и направился к почте, проталкиваясь сквозь толпу. Тем временем настроение людей переменилось. Народ засуетился, торговки с озабоченным видом убирали барахло в здоровые клетчатые сумки и разбегались, а по рядам шелестело загадочное слово. За считанные минуты рынок опустел. Исчезли даже стражи порядка, казалось, только что собиравшие с бабок дань.
Борис Ильич, оставшись один, растерянно озирался посреди заваленной пустыми ящиками и обрывками газет площади. А топот между тем все нарастал, и вот уже из проулка выскочили всадники на низкорослых лошадях со спутанными гривами, цветом и выражением лиц напоминавшие героев гедеэровских вестернов. На них были короткие пестрые халаты, белые войлочные шапки и кожаные сапоги с загнутыми носами. За поясами блестели кривые ножи, в руках играли длинные плети. Наездники покрутились на месте, оглядываясь, и тут один из них, с пикой у стремени, что-то гортанно закричал остальным, указывая на Заславского.
И хотя он понимал, что к незнакомому человеку эти люди просто не могут питать никаких враждебных чувств, ему вдруг стало страшно. Такой ужас Борис Ильич испытывал впервые со времен приватизации "Норильского никеля". А пятеро верховых уже повернули коней и с криком "Кувандык!" поскакали ему наперерез.
И тут Заславский, с неожиданной для его лет и положения легкостью, подхватился и во весь дух помчался через ряды ржавых прилавков прямо к почте. Он отбросил в сторону свой дорогой чемодан, лихорадочно пытаясь отвлечь погоню, однако лишь один всадник отклонился от курса, чтобы на ходу ловко подцепить его за ручку с земли. Двери почты были совсем близко, когда удар кнута оглушил беглеца. Но прежде чем он грузно шлепнулся ничком прямо в кучу отбросов, другой всадник, сверкнув узкими глазами и жутко ощерившись, уже вонзил ему в спину острие пики. Даже сквозь туман в голове Борис Ильич почувствовал острую боль, пронзившую тело.
Через мгновение кавалькада исчезла за поворотом, оставив после себя только горки свежего навоза. Едва смолкли вдали топот и гиканье, как изо всех щелей, даже из грязной будки туалета, стали появляться настороженные физиономии. Все потихоньку собирались, снова раскладывая немудреный товар.
Над телом приезжего склонились двое небритых мужиков и перевернули его, прислонив к мусорному бачку.
- Давай врача позовем, что ли, он вроде еще дышит,- сказал тот, что был постарше.- На, попей, браток.- И поднес к губам раненого пол-литровую банку с пивом.
- Да чего дергаться, все равно ему кувандык,- равнодушно ответил более молодой, запуская пятерню в копну светлых спутанных волос.
Борис Ильич открыл глаза и хотел что-то сказать, но из горла вырвался только хрип и пошла розовая пена. Свет померк в его очах и похолодело в груди. Он уже почти не ощущал свое большое и когда-то сильное тело и ничего не слышал. Только в ушах гремело, как морской прибой, грозное слово "кувандык", пока предсмертная судорога не свела члены.
Опубликовано 27 февраля 2014 года
Новые статьи на library.by:
САМИЗДАТ: ПРОЗА:
Комментируем публикацию: Три рассказа
подняться наверх ↑
ССЫЛКИ ДЛЯ СПИСКА ЛИТЕРАТУРЫ
По стандарту ВАК Республики Беларусь
Стандарт используется в белорусских учебных заведениях различного типа.
По ГОСТу Российской Федерации
Для образовательных и научно-исследовательских учреждений РФ
Прямой URL на данную страницу для блога или сайта
Предполагаемый источник
Полностью готовые для научного цитирования ссылки. Вставьте их в статью, исследование, реферат, курсой или дипломный проект, чтобы сослаться на данную публикацию №1393491929 в базе LIBRARY.BY.
подняться наверх ↑
ПАРТНЁРЫ БИБЛИОТЕКИ рекомендуем!
подняться наверх ↑
ОБРАТНО В РУБРИКУ?
Уважаемый читатель! Подписывайтесь на LIBRARY.BY в VKновости, VKтрансляция и Одноклассниках, чтобы быстро узнавать о событиях онлайн библиотеки.
Добавить статью
Обнародовать свои произведения
Редактировать работы
Для действующих авторов
Зарегистрироваться
Доступ к модулю публикаций