"МОЕ СЕРДЦЕ - РОДНИК, МОЯ ПЕСНЯ - ВОЛНА". О ПОЭТИКЕ Я. П. ПОЛОНСКОГО

© П. А. ГАПОНЕНКО, кандидат филологических наук

Яков Петрович Полонский (1819 - 1898) дебютировал в русской поэзии двумя сборниками - "Гаммы" (1844) и "Стихотворения 1845 года", благосклонно встреченными критикой и читателями. Белинский отметил в начинающем стихотворце "чистый элемент поэзии".

В середине 50-х годов XIX века вышло большое собрание произведений Полонского, составленное из того, что он написал за пятнадцать лет. Некрасов отозвался на него рецензией, в которой поэт оценивался как "честный и истинный", наделенный "живым пониманием благородных стремлений своего времени".

В гражданско-публицистических и философских стихах, созданных в 60 - 70-е годы ("Признаться, сказать я забыл, господа...", "В мае 1867 г.", "И в праздности горе, и горе в труде...", "В альбом К. Ш....", "Блажен озлобленный поэт..."), Полонский выразил себя как "сын времени", сочувствовавший тому, что совпадало в прогрессивном движении эпохи с идеалами его юности. Общественные беды он ощущал как личные, сочувствуя страдающим, но не поднимаясь до возмуще-

стр. 12

---

ния и негодования. По складу своей духовной организации, чрезвычайно мягкому, добродушному, благородному, он не был способен "проклинать" и ненавидеть: "Мне не дал бог бича сатиры... В моей душе проклятий нет", - признавался он в стихотворении "Для немногих".

И. С. Аксакову, автору "жестких, беспощадных" стихов, он пишет: "Ты больше мыслил, я - любил". Разница между Аксаковым и Полонским в том, что первый изучал "корень общественного зла" "как врач", в то время как второй

...выжал сок его, пил, душу отравляя 
И заглушая сердца плач.

"Плач сердца" и неспособность "проклинать" - неотъемлемые свойства души и лиры Полонского, предопределившие особенности его поэтики. Своеобразие своей гражданственности он удачно определил как поэзию "душевной" и "гражданской" тревоги:

Тревоги духа, а не скуку 
Делил я с музой молодой. 
Я с ней делил неволи бремя -
Наследье мрачной старины, 
И жажду пересилить время -
Уйти в пророческие сны.

 ("Муза")

Несмотря на искушения "демона сомненья", он так и не пришел к "последнему ожесточенью..." ("К Демону").

По мере обострения социально-политической борьбы и размежевания творческих и гражданских позиций Полонский не мог уйти ни в резкость "отрицательного" направления, ни в отрешенную надмирность "чистой" поэзии. В этом смысле он мог бы повторить вслед за А. К. Толстым: "Двух станов не боец, а только гость случайный...". Вот за это и подвергся он упрекам Добролюбова и жесткой, несправедливой по существу критике Салтыкова-Щедрина.

Лучшее в творчестве Полонского - несомненно, лирика, которую высоко оценили Тургенев и Страхов, Ап. Григорьев и Фет, Некрасов и Достоевский, Чехов и Бунин.

Тургенев так отзывался о Полонском: "Талант его представляет особенную, ему лишь одному свойственную смесь простодушной грации, свободной образности языка, на котором еще лежит отблеск пушкинского изящества, и какой-то иногда неловкой, но всегда любезной честности и правдивости впечатлений" (Тургенев И. С. Полн. собр. соч. и писем: В 28 т. М. -Л., 1960 - 1968. Письма. Т. 15. С. 158). В творчестве Полонского он находил то, что не удовлетворяло его в со-

стр. 13

---

временной поэзии: гармоничное сочетание гражданских мыслей и настроений с красотой художественной формы.

Ап. Григорьев отмечал особое очарование "в туманном, мечтательном, вечерней или утренней зарею облитом, колорите вдохновений Полонского" (Сочинения Аполлона Григорьева. Т. I. СПб., 1876. С. 344).

По оценке Бунина, голос поэта "будил в людях лучшие думы и чувства, облагораживал и возвышал всех, у кого есть в душе "искра Божия" (Власов В. Забытая бунинская статья // Орловская правда. 1998. 3 нояб.).

Подобно Фету, Полонский был новатором в разработке жанров лирической поэзии - романса, песни, элегии, оказавших влияние на развитие поэзии. Известно, как много дало его творчество молодому Блоку.

Для понимания индивидуальности поэта существенно важным является его собственное сравнение с Фетом, талант которого - это круг, совершеннейшая, то есть наиболее приятная для глаз форма. Свой талант Полонский уподобляет линии, которая имеет то преимущество перед правильным кругом, что может и тянуться в бесконечность, и изменять свое направление.

Его стихи, действительно, "тянутся в бесконечность", они обладают удивительной способностью к расширению и обобщению заложенных в них смыслов, понятий, идей. Эту их особенность чутко уловил Достоевский. Не случайно в его душе отозвалось одно из замечательных поэтических созданий Полонского пятидесятых годов - психологическая новелла "Колокольчик", которую он ввел в свой роман "Униженные и оскорбленные". В словах героини Наташи Ихменевой выражено чувство самого писателя: "Какие это мучительные стихи <...> Канва одна, и только намечен узор, - вышивай, что хочешь".

В основе сюжета "Колокольчика" - трагедия несоединившихся судеб, история бедной девушки, брошенной неверным возлюбленным. Поэт намечает только "канву" пережитого в расчете на то, что читатель, применительно к собственной ситуации, сможет дополнить, "дорисовать" картину, вывести нечто общее и целое из намека или из детали.

Стихотворение "Колокольчик" имеет четкую завязку, отнесенную в прошлое и возникающую через ретроспективный план:

Улеглася метелица... путь озарен... 
Ночь глядит миллионами тусклых огней... 
Погружай меня в сон, колокольчика звон! 
Выноси меня, тройка усталых коней!

Это стихотворение-воспоминание. В нем мечтательность, сдержанность при неподдельности эмоций, мелодичность. Сюжет, как это

стр. 14

---

часто наблюдается в лирике Полонского, лишен законченности. В финале нет замыкания, исчерпанности темы. Главной его лирической эмоцией является пронизывающая каждую строчку тоска одиночества, сожаление об уходящей молодости, о проносящейся вместе с тройкой жизни.

Поэт ничего не навязывает читателю, пользуясь обаянием намека или недосказанности, умея высветить будничную жизненную ситуацию, продлить ее в бесконечную даль, и тогда в самой незавершенности открывается таинственный смысл.

"Колокольчик" в целом по своей ситуации отдаленно напоминает петербургские повести гоголевской школы 40-х годов. Характерны в этом отношении также ранние опыты Полонского, в известной степени сближающиеся с его романсной лирикой: "сюжетные" стихотворения, поэтические миниатюры очеркового или новеллистического характера ("Встреча", "Зимний путь", "Уже над ельником из-за вершин колючих...", "В гостиной", "Последний разговор"). Интерес к герою "разночинского" слоя, мироощущение которого мотивируется его социальной подавленностью, присущие ему "мечтательность" и неприятие норм и правил, принятых в обществе, внимание к обыденной жизни в ее реалиях, деталях быта, насыщенность стиха демократическими идеями и веяниями времени - во всем этом сказалось безусловное воздействие традиций прозы "натуральной школы".

Так, в стихотворении "Встреча" передан комплекс чувств, характерных для демократически настроенной молодежи 40-х годов. Герой по первому движению души готов осудить свою "погибшую" подругу:

О Боже, как она с тех пор переменилась; 
В глазах потух огонь, и щеки побледнели. 
И долго на нее глядел я молча строго...

Однако внутренняя деликатность героя, понимание им того, что в ее падении виноваты обстоятельства жизни, а не она сама, исключают взаимные упреки и обиды, уступая место взаимному сочувствию:

Мне руку протянув, бедняжка улыбнулась; 
Я говорить хотел - она же ради Бога 
Велела мне молчать, и тут же отвернулась, 
И брови сдвинула, и выдернула руку, 
И молвила: "Прощайте, до свиданья".

"Уже над ельником...", "Последний разговор" - маленькие повести из жизни небогатой интеллигенции - в духе ранних тургеневских повестей.

Для многих из этих стихов характерно наличие бытовых и портретных подробностей, передающих психологическое состояние лирического героя:

стр. 15

---

Пришли и стали тени ночи 
На страже у моих дверей! 
Смелей глядит мне прямо в очи 
Глубокий мрак ее очей; 
Над ухом шепчет голос нежный, 
И змейкой бьется мне в лицо 
Ее волос, моей небрежной 
Рукой измятое, кольцо...

Тени ночи, ставшие на страже у дверей счастливого любовника, словно живые таинственные существа. И когда "покачнулись тени ночи, бегут, шатаяся, назад", мы видим их воочию.

Это вдохновенное стихотворение взыскательный Некрасов счел необходимым полностью процитировать в рецензии.

Неожиданная глубина и психологичность обнаруживаются в таких шедеврах Полонского, как "Ночь" и "Песня цыганки". В первом из них - мирная, естественная картина природы, пейзаж, оттеняющий психологическое состояние человека, его душевные переживания, томление души, жаждущей покоя:

Сам не знаю, за что я люблю тебя, ночь, -
Так люблю, что страдая любуюсь тобой! 
Сам не знаю, за что я люблю тебя, ночь -
Оттого, может быть, что далек мой покой!..

Здесь замечательно это словосочетание страдая любуюсь - оксюморон, благодаря которому поэт оживляет семантические связи стиха, придавая глубинный подтекст всему стихотворению.

В "Песне цыганки" нет и малейшего элемента "цыганщины". Романс отличается удивительной глубиной, задушевностью и целомудрием чувства. Не трагизм, а только тихая грусть в расставании цыганки с милым другом: "На прощанье шаль с каймою Ты на мне узлом стяни: Как концы ее, с тобою Мы сходились в эти дни".

Теплом семейного уюта веет от окна, за которым "в тени мелькает русая головка", от старого дома "в одной знакомой улице" с "чудо девушкой" в нем. Простодушная песня Полонского вдохновила И. А. Бунина, который, тоскуя в эмиграции об оставленной родине, писал рассказ, названный по первой строчке стихотворения "В одной знакомой улице".

Ночь, сумерки, сны и мечтания - частые темы стихотворений Полонского. Поэт особенно приметлив к смутному сиянию луны, к мягким полутонам:

стр. 16

---

За горами, лесами, в дыму облаков
 Светит пасмурный призрак луны,
 Вой протяжных голодных волков 
Раздается в тумане дремучих лесов -
 Мне мерещатся странные сны.

Или:

Посмотри - какая мгла 
В глубине долин легла! 
Под ее прозрачной дымкой 
В сонном сумраке ракит 
Тускло озеро блестит. 
Бледный месяц невидимкой, 
В тесном сонме сизых туч, 
Без приюта в небе ходит 
И, сквозя, на все наводит 
Фосфорический свой луч.

Полонский обладал душой, чуткой и отзывчивой к жизни, душой светлой, оптимистически настроенной, верившей в то, что "нет конца стремленью, есть конец страданью". С необычайной остротой он ощущал, слышал, видел.

Что звенит там вдали - и звенит и зовет? 
И зачем там в степи пыль столбами встает? 
И зачем та река широко разлилась? 
Оттого ль разлилась, что весна началась?

И откуда, откуда тот ветер летит, 
Что, стряхая росу, по цветам шелестит, 
Дышит запахом лип и, концами ветвей 
Помавая, влечет в сумрак влажных аллей?

Откуда, зачем, отчего? - поэт не знает ответа, но что-то шелестит, звенит, зовет, влечет, и он слышит шелест, звон, зов, ему открыты родники жизни - все чувствуемое, зримое и слышимое. Смысл жизни вообще остается для него как бы неразгаданным, и только грустно красивые стихи передают нам томление поэта при виде красавицы, встреченной в провинциальной глуши. Обыкновенная, ничем не примечательная встреча, но она предстает здесь полной тайны и красоты, потому что в ней открывается далекая перспектива.

Стихотворение "В глуши", откуда мы процитировали два четверостишия, очень характерно для Полонского. Оно, как и "Колокольчик", "тянется в бесконечность". Основной движущей силой стиха выступают два наречия - там вдали: "Что звенит там вдали - и звенит и

стр. 17

---

зовет?". Властная сила бесконечной протяженности и открытости дали, подернутый дымкой таинственности образ героини, колеблющийся на самой грани прямого и символического смысла, поэтическая "невысказанность", "контурность". И сюжет, лишенный законченности, рождающий впечатление "открытого стиха":

Не природа ли тайно с душой говорит? 
Сердце ль просит любви и без раны болит? 
И на грудь тихо падают слезы из глаз... 
Для кого расцвела? для чего развилась?

Вопросы, остающиеся без ответа, еще более сгущают атмосферу загадочности и таинственности. Тоской безысходности, но и неизъяснимым обаянием веет от этих стихов. Поистине "смесь простодушной грации и правдивости впечатлений" (Тургенев) и "необычайно чуткая восприимчивость поэта к жизни природы и внутреннее слияние явлений действительности с образами его фантазии и с порывами его сердца" (Добролюбов Н. А. Полн. собр. соч.: В 6 т. М. -Л., 1934 - 1941. Т. 2. С. 489).

В постоянной устремленности Полонского туда, вдаль сказывались настроения его юных лет, родственные пафосу лермонтовской поэзии. Идеальные порывы переплетались с восприятием реального мира и были вызваны к жизни самой действительностью. В этом смысле поэт мог бы повторить слова Тютчева: "Чтобы поэзия процветала, она должна иметь корни в земле" (Тютчев Ф. И. Стихотворения. Письма. М., 1957. С. 19). У Полонского, как заметил В. Соловьев, всегда чувствуешь и ту землю, от которой он оттолкнулся. Грань между "поэтическим" и "житейским" открыта, переход из будничной среды в область поэтической истины ощутим. Это свойство очень близко исканиям символистов, и оно отразилось во многих стихотворениях Полонского:

Мое сердце - родник, моя песня - волна,
 Пропадая вдали, - разливается... 
Под грозой - моя песня, как туча, темна,
 На заре - в ней заря отражается. 
Если ж вдруг вспыхнут искры нежданной любви
 Или на сердце горе накопится -
В лоно песни моей льются слезы мои,
 И волна угасить их торопится.

Или:

И любя и злясь от колыбели, 
Слез немало в жизни пролил я; 
Где ж они - те слезы? Улетели, 
Воротились к Солнцу бытия.

стр. 18

---

Чтоб найти все то, за что страдал я, 
И за горькими слезами я 
Полетел бы, если б только знал я, 
Где оно - то Солнце бытия?..

В этих и подобных стихах воспроизводятся скрытые душевные движения, таинственные предчувствия. Слова в них теряют свое обычное прямое значение и употребляются в значении переносном и расширительном. Художественный образ обретает "потаенный смысл", недосказанность.

Здесь уместно привести высказывание Л. Н. Толстого: "Самое важное в произведении искусства - чтобы оно имело нечто вроде фокуса, то есть чего-то такого, к чему сходятся все лучи, или от чего исходят. И этот фокус должен быть недоступен полному объяснению словами" (цит. по: Блок Александр. Лирика. Тридцать лирических циклов и разные стихотворения. М., 1980. С. 8).

Необъяснимость подобного фокуса особенно ощутима в лирической поэзии, где, говоря словами того же Толстого, торжествует "лирическая дерзость" - "свойство великих поэтов". Заметим, что понятие "лирическая дерзость" вмещает в себя не только свободу и смелость метафор, но также и оголенную простоту речи, и умение извлекать новое очарование из, казалось бы, уже стершегося смысла слова. Эту сторону мастерства хорошо понимал Полонский, тяготевший к речи прямой и точной, не гнушавшийся и "грубым просторечием", но не впадая при этом в прозаичность.

Вот и в приведенных двух лирических миниатюрах конкретные понятия превращены в многозначные символы, образующие единый психологический контекст, говорящий о большем, нежели то, о чем непосредственно и буквально сказано в тексте. Смысл первой из них можно обозначить так: поэзия - "образ мира, в слове явленный" - обладает главными чертами своего прообраза - сложностью и многообразием.

Ключевой образ второй миниатюры - бесспорно, Солнце бытия. Это, выражаясь словами Толстого, тот самый фокус, к чему сходятся все лучи, или, напротив, от чего исходят. Стихотворение "И любя и злясь от колыбели..." создано в 1898 году, на пороге смерти, и носит в некотором роде итоговый характер. Образ Солнца бытия, возникший в сердце старого поэта, перекликается с образом того солнца, о котором он обмолвился в раннем стихотворении "К Демону" (1842):

И как велик мой новый храм -
Нерукотворен купол вечный, 
Где ночью путь проходит млечный, 
Где ходит солнце по часам, 
Где все живет, горит и дышит, 
Где раздается вечный хор, 
Который демон мой не слышит, 
Который слышит Пифагор.

стр. 19

---

Так в молодые годы построил поэт храм, в котором природа и искусство помогли ему преодолеть сомнения и рефлексию и вернуться к жизни. Таким образом установилась его внутренняя самостоятельность. Знаменателен здесь образ природы - это мир, познаваемый через искусство и науку.

Теперь, будучи стариком и вспоминая ранние годы своей жизни, он мог чувствовать цельность своей личности, неразрывную связь прошлого с настоящим, до конца сохраняя детскую ясность души. Опорные образы, вошедшие в стихотворение "И любя и злясь от колыбели..." из реальной действительности, приобретают в нем символический подтекст, но в известной мере сохраняют свою "первоначальную" эмпирическую достоверность и подлинность. Завораживающая "размытость" стихотворения - от поэтического целомудрия и внутреннего тепла задушевности. "Неясность" - от предпочтения полутонов.

Полонский любил изображать картины в открывающейся далекой перспективе, поэтому так часты в его стихах образы дороги, дали, степи, простора ("Дорога", "В глуши", "На Женевском озере", "Цыганы", "Памяти Ф. И. Тютчева"). Он словно раздвигает границы поэтической ситуации, намекая на то, что скрывается в глубинах его психологии. Благодаря этому будничная жизнь в его стихах притягивает своей поэтической тайной и загадочным смыслом. Круг размышлений о смысле человеческой жизни, мечты о невозможном счастье, опасение за будущее, грустное воспоминание о том, что было и погибло - все это кажется на первый взгляд вполне традиционным, однако образ лирического героя обретает психологически достоверные черты, он оказывается выразителем неповторимого душевного опыта самого поэта с его реальными переживаниями.

Психологическая, лирико-интимная тема у Полонского испытала воздействие русской прозы второй половины XIX века:

"Поцелуй меня...
Моя грудь в огне...
Я еще люблю...
Наклонись ко мне".
Так в прощальный час
Лепетал и гас
Тихий голос твой,
Словно тающий
В глубине души
Догорающий.
Я дышать не смел -
Я в лицо твое,
Как мертвец, глядел -
Я склонил мой слух...

стр. 20

---

Но, увы! мой друг, 
Твой последний вздох 
Мне любви твоей 
Досказать не мог. 
И не знаю я, 
Чем развяжется 
Эта жизнь моя! 
Где доскажется 
Мне любовь твоя!

 ("Последний вздох").

Эмоционально многозначен психологический рисунок. Полонский детально фиксирует трагический момент на грани жизни и смерти - тема, которая в последующие десятилетия получит широкое распространение в творчестве многих поэтов. В сущности, целые исследования о смерти - в стихах и в прозе мы находим у Голенищева-Кутузова, Апухтина, Андреевского, Случевского. Причем наибольший интерес вызывает у них сама ситуация "Между смертью и жизнью" (название повести Апухтина).

"Непонятная для нас истома смертного страданья" (Тютчев) находит в стихотворении Полонского блестящее художественное воплощение. Предельной экономией художественных средств поэт достигает поразительного эффекта. Никаких метафор и олицетворений, все совершенно конкретно, предметно. Рисуется картина, в которой и предсмертная просьба женщины (особенно знаменательна здесь ее фраза "Я еще люблю..." с этим щемяще-пронзительным еще), и удручающее состояние лирического героя, похожего на "мертвеца", и пугающая его неизвестность дальнейшей судьбы ("чем развяжется" она).

Поражает обманчивая простота стихотворения, приведшего в восторг Фета. "Недавно, как-то вечером, - писал он другу, - я вслушался в чтение наизусть... давно знакомого мне стихотворения: "Поцелуй меня, Моя грудь в огне..." и меня вдруг как-то осенило всей воздушной прелестью и беспредельным страданием этого стихотворения. Целую ночь оно не давало мне заснуть, и меня все подмывало <...> написать тебе ругательное письмо: "Как, мол, смеешь ты, ничтожный смертный, с такою определенностью выражать чувства, возникающие на рубеже жизни и смерти <...>, ты <...> настоящий, прирожденный, кровью сердца бьющий поэт"" (Фет Афанасий. Стихотворения. Проза. Письма. М., 1988. С. 357).

Стихотворение "Что, если..." построено на благодатном лирическом сюжете: что случится, если на "последнюю любовь" лирического героя милое созданье ответит "первой любовью", доверчиво откроет ему свою душу, а взамен на свое чувство вдруг получит не сердечную преданность, а ревность, "неугомонное подозренье"?

стр. 21

---

Очнувшись женщиной, в испуге за себя, 
Она к другому кинется в объятья 
И на захочет понимать тебя, -
И в первый раз услышишь ты проклятья, 
 Увы! в последний раз любя.

Стихотворение это - маленький рассказ об обманутом чувстве (правда, в вероятностной форме), об иллюзорности и непрочности любви, о любовном порыве, не получившем отклика, в конечном счете, о несостоявшемся счастье (часто повторяющаяся тема в творчестве Тургенева). Вообще, любовь в поэзии Полонского - это, как правило, мечта о невозможном счастье и тревожное предчувствие беды.

На всей его поэзии лежит отпечаток гуманности и благородства, кроткой доброты. А. Н. Майков в стихотворном послании к своему другу так пишет о стихе Полонского:

Стремится речь его свободно; 
Как в звоне стали чистой, в ней 
Закал я слышу благородной 
Души возвышенной твоей.

 (Майков А. Н. Избранные произведения. Л., 1977. С. 126).

Орел