© Т. Н. МАРКОВА, доктор филологических наук

Литература о войне всегда пользовалась неизменным читательским интересом и уважением. Как известно, начало новому периоду ее развития было положено рассказом М. Шолохова "Судьба человека" (1956), и вот уже почти полвека военная проза расшифровывает трагические метафоры произведения, в котором главный герой начинает свой монолог так: "Глядишь в темноту пустыми глазами и думаешь: за что же ты, жизнь, меня так покалечила? За что исказнила?.. Нету мне ответа, нету - и не дождусь!.." [1].

На волне открытий Шолохова в литературу пришло славное поколение писателей-фронтовиков - Ю. Бондарев, Г. Бакланов, В. Быков, А. Ананьев, В. Астафьев, Вл. Богомолов, Б. Васильев, Вяч. Кондратьев, Б. Окуджава. В основу их произведений лег личный фронтовой опыт, ведущим жанром была избрана повесть с ее сосредоточенностью на исследовании внутреннего мира человека, локальностью в изображении событий и строго индивидуальным авторским хронотопом. У В. Быкова - это родная Белорусси периода отступления Красной Армии (осень 1941 - зима 1942), у Ю. Бондарева - битва за Сталинград, у Вяч. Кондратьева - бои под Ржевом. В центре внимания "лейтенантской" прозы оказываются испытания духа и воли, анализ мыслей, чувств и переживаний маленького человека на большой войне.

После необычайного взлета военной прозы 1970-х в начале нового десятилетия наблюдается затухание военной темы. Критика диагностирует ее "усталость" (А. Бочаров). Означает ли это исчерпанность? Каковы причины затянувшейся паузы в развитии одного из самых приоритетных тематических направлений русской прозы второй половины XX века?

Неумолимый ход времени сужает круг авторов, обладающих личным фронтовым опытом, художественное осмысление которого составляло главное содержание "лейтенантской прозы". Знание новых поколений о войне опосредованное, заемное, вторичное. Их оценки неизбежно связаны с инерцией художественного сознания, а также с преодолением милитаристского синдрома. Становление новой худо-

стр. 32

жественной парадигмы в 1980 - 90-е годы происходит в условиях нескончаемой необъявленной войны (Афганистан - Карабах - Таджикистан - Чечня), сформировавшей антимилитаристское общественное сознание, которое с непреложностью закона корректирует современные исторические реконструкции. Новые произведения о Великой Отечественной нельзя рассматривать вне связи с противоречивым историческим, социальным и литературным контекстом последних двух десятилетий XX века.

Литературой 90-х не были востребованы ни лирико-романтическая, ни героико-патетическая традиция военной прозы. Новый взгляд на войну, подготовленный "окопной правдой" Вл. Богомолова и Вяч. Кондратьева, прозой и публицистикой Д. Гранина и А. Адамовича, В. Быкова и В. Астафьева, необычайно актуализировал толстовскую традицию, в которой сегодня первостепенно значимыми оказываются пацифизм (война - "противное человеческому разуму и всей человеческой природе событие") и предельно жесткий реализм в изображении батальных сцен ("в крови, в страданиях, в смерти"), доходящий до натуралистических форм.

Безусловными лидерами середины 90-х стали романы "Прокляты и убиты" В. Астафьева и "Генерал и его армия" Г. Владимова, удостоенные самых престижных литературных премий. Оба произведения получили заслуженно широкий резонанс в критике (назовем имена Л. Аннинского, Т. Вахитовой, И. Дедкова, Н. Ивановой, А. Марченко, А. Немзера и др.). Непреднамеренное, но почти символическое совпадение по времени и месту действия двух столь несхожих между собой произведений контрастно оттеняет разницу писательских подходов.

В. Астафьев - участник Великой Отечественной, выстрадавший свою правду о войне, правду о помрачении, ярости, почти всевластно торжествующем зле. Стиль его романа "Прокляты и убиты" отличает предельная экспрессивность, почти аввакумовская страстность, непримиримость, крайний максимализм и натурализм, композиционные и речевые контрасты. Окончательно изживший романтические иллюзии, донельзя ожесточенный на советскую власть, Астафьев 90-х рисует картины беспросветно трагические. Так, в главе "Переправа" второй книги романа, названной "Плацдарм", мы видим картину апокалипсиса, вселенской фантасмагории, кромешного ада на земле. Писатель заставляет ужаснуться зрелищем массового смертоубийства:

"На острове горели кусты, загодя облитые с самолетов горючей смесью, мечущихся в панике людей расстреливали из пулеметов, глушили минами, река все густела и густела от человеческой каши, все яростней хлестали орудия, глуша немцев, не давая им поднять головы. Но противник был хорошо закопан и укрыт, кроме того, через какие-то минуты появились ночные бомбардировщики, развесив фонари над

стр. 33

землей, начали свою смертоносную работу - они сбрасывали бомбы, и в свете ракет река поднималась камнями, осколками, ошметками тряпок и мяса.

Старые и молодые, сознательные и несознательные, добровольцы и военкоматами мобилизованные, штрафники и гвардейцы, русские и нерусские, все они кричали одни и те же слова: "Мама! Божечка! Боже! Караул! Помогите!". А пулеметы секли их и секли, поливали разноцветными струйками. Хватались друг за друга, раненые и не тронутые пулями и осколками люди связками уходили под воду, река бугрилась пузырями, пенилась красными бурунами" [2].

И это та самая река, в которой князь Владимир крестил Русь, река, своими водами омывшая тела наших далеких предков во имя Отца и Сына и Святого Духа. Астафьев яростно разрушает прежние каноны, утверждая, что народ - покинутый богом страдалец - смертен и уничтожим, но он разнолик, в нем есть все: и величие, и мерзость. Роман производит впечатление болевого шока, пронзительной боли за народ, частицей которого ощущает себя и сам писатель.

Если в произведении Астафьева преобладает натуралистический аспект в изображении войны, то в романе Г. Владимова "Генерал и его армия" [3] анализу подвергается ее стратегия и психология. Композиция произведения вычерчена практически безупречно, необычайно богат круг исторических, культурных, фольклорных и литературных реминисценций, повествование глубоко аналитично и психологично.

Главный герой романа, отстраненный от командования генерал Кобрисов, на армейском "Виллисе" направляется в Москву, в Ставку, вновь и вновь мысленно возвращаясь к ключевому эпизоду - сцене заседания военного совета по поводу взятия Предславля (Киева). Он мучительно проигрывает про себя каждую деталь своего разговора с маршалом Жуковым, в результате которого он и оказывается в опале. Суть расхождения позиций генерала и маршала - в вопросе о цене победы, о тактической целесообразности потерь в живой силе ("Спасти Россию ценой России") и цене солдатской жизни, жалости и сострадании. Кобрисов предлагает свой план, позволяющий сохранить тысячи солдатских жизней, но великий полководец не воспринимает слова "жалко", расценивая позицию командующего 38-й армией как нерешительность и малодушие. Уже на въезде на Поклонную гору опальный генерал слышит по радио победоносную реляцию о взятии Мырятина и, нарушив распоряжение маршала, поворачивает машину обратно - в сторону Днепра, к оставленным им солдатам. Г. Владимов строит свою книгу не на личном опыте, как В. Астафьев, а на документе и творческом воображении. И все же...

Оба романа сходятся в одной болевой точке современности - вопросе о цене Победы. "Победили? - Мы просто завалили своими тру-

стр. 34

пами фашистов", - восклицает максималист Астафьев. А герой романа Владимова, генерал Кобрисов размышляет о четырехслойной русской тактике, когда "три слоя ложатся, четвертый проходит". Именно здесь находится точка пересечения, которая возводит в более высокую степень момент истины.

О смене художественной оптики и нравственных акцентов со всей определенностью заявила "новая военная" проза. Современный мир сквозь призму страшного опыта афганской войны предстал как мир содрогнувшийся, потерявший свою человеческую сущность. Акцент в изображении войны смещается на проблему деформации человеческой психики, зараженной вирусом насилия, ненависти и мести. Герои новой военной прозы отличаются от своих предшественников тем, что существуют в тотально враждебном мире: чужая природа, чужие горы, дороги, лица. У них нет ощущения внутренней правоты, они переживают мучительную психологическую ломку - крах иллюзий о солдатском братстве, об исполнении интернационального долга. Отрекшись от ложных идей, они впадают в безверие, пессимизм, переживают состояние отчуждения от мира и от самих себя.

Открытие новой темы принадлежит белорусской писательнице и журналистке С. Алексиевич, на что указывает название ее книги - "Цинковые мальчики" [4]. Для прошедшего через опыт Афганистана писателя О. Ермакова важнейшей становится проблема деформации человеческой психики. После удачного дебюта с "Афганскими рассказами" он публикует первый роман об афганской войне - "Знак зверя" [5]. Библейский по замаху замысел воплотился в виде лирического романа с метафизическим сюжетом о "воспитании чувств" советского паренька, оказавшегося в "пограничной ситуации".

Война, которую изображает Ермаков в своем романе, - "последняя война умирающей империи", война без причин и целей, как бы сама стихия войны, болезнь, повальная эпидемия, вызванная вирусом насилия и ненависти. На это указывает эпиграф, взятый писателем из "Откровения Иоанна Богослова": "И дым мучения их будет восходить во веки веков, и не будут иметь покоя ни днем ни ночью поклоняющиеся зверю и образу его и принимающие начертание имени его".

Зверь - это антихрист, жестокий слуга дьявола, это лжепророк, соблазняющий и губящий людей, поклоняющихся антихристу. На каждом персонаже романа О. Ермакова лежит "знак зверя", кровавый отсвет войны. Ослепленный им, человек убивает сам и велит убивать другим. Он воюет с пространством, временем, материей, самим собой. Под апокалиптическим "знаком зверя" автор, надо полагать, имеет в виду согласие вступить в круговую поруку ненависти, насилия и мщения.

История главного героя - это история болезни души, которая оказывается не в силах сохранить личную порядочность, здоровье во вре-

стр. 35

мя повальной эпидемии. Неся службу в ночном карауле, Глеб непреднамеренно убивает дезертировавшего из части товарища с традиционно знаковым именем Борис. По ходу повествования герой теряет собственное имя (Глеб Свиридов - Черепаха - Череп), и эта утрата входит в тот синдром обезличенности, который настигает его, как и всех, кто принял "знак зверя".

Финал романа носит амбивалентный, символический характер. Отслуживший свой срок герой как бы раздваивается: в одной из своих ипостасей он поднимается на трап самолета, улетающего в Союз, а в другой - с вновь прибывшими новобранцами он возвращается в "мраморно-брезентовый город". И это не мифическое круговращение, а духовная реальность неискупленной вины за свершенное преступление ("и не будут иметь покоя ни днем ни ночью поклоняющиеся зверю").

Если герои послевоенной прозы о Великой Отечественной воевали с внутренним сознанием борьбы за правое дело, с ощущением поддержки боевых товарищей и верой в Победу, которая "одна на всех", то в новой военной прозе человек поставлен в условия, изначально исключающие успех: он одинок, отчужден от мира и своей человеческой сути. Так "новая военная" проза смыкается с литературой "потерянного поколения" (Олдингтон, Ремарк, Хемингуэй), усваивая опыт экзистенциализма, приемы модернистского письма (Джойс, Пруст): расщепленного сознания, ассоциативных связей, символизации и метафоризации повествования.

При очередной разнице индивидуальных стилей авторов, пишущих о войне, нельзя не отметить некоторые общие стилевые тенденции в военной прозе конца XX века: полемичность по отношению к официальному представлению о войне; актуализация фольклорной и библейской образности и символики; творческое усвоение приемов модернистского письма; гуманистический пафос утверждения человеческой жизни как абсолютной ценности.

Литература

1. Шолохов М. Собр. соч.: В 8 т. М., 1986. Т. 7. С. 531.

2. Астафьев В. Плацдарм // Новый мир. 1994. N 10 - 12.

3. Владимов Г. Генерал и его армия // Знамя. 1994. N 4 - 5.

4. Алексиевич С. Цинковые мальчики // Дружба народов. 1990. N 7.

5. Ермаков О. Знак зверя // Знамя, 1992. N 6 - 7.

Челябинск