Л. Л. БЕЛЬСКАЯ, доктор филологических наук

Вечерние часы перед столом,

Непоправимо белая страница...

А. Ахматова, 1913

Смертный страх перед бумагой белой...

М. Петровых, 1956

Появление "именного стиля", основанного на "принципе безглагольных субстантивных перечислений" (Т. И. Сильман), связан в русской поэзии с именем Афанасия Фета, хотя отдельные номинативные строки иногда в начале стихотворения встречались у разных поэтов и до него: "Прекрасный день, счастливый день: / И солнце, и любовь!" (А. Дельвиг), "Мороз и солнце; день чудесный!" (А. Пушкин), "День тихий грез, день серый и печальный..." (К. Павлова), "Утро туманное, утро седое..." (И. Тургенев), "Вечер мглистый и ненастный..." (Ф. Тютчев), "Душный вечер, зимний вечер..." (Ап. Григорьев).

Это были редкие, случайные примеры, однообразные по тематике - обозначение времени суток. И только в фетовской поэтической системе оформляется и утверждается осознанный художественный прием: попытка расчленить в воображении непрерывный мир и "выделить в нем главные смысловые опоры, вопреки сложившимся грамматическим канонам" (Панченко О. Н. Номинативные и инфинитивные ряды в строе стихотворения. - В кн.: Очерки истории языка русской поэзии XX века / Грамматические категории. Синтаксис текста. М., 1993. С. 92): "Тихая, звездная ночь...", "Утесы. Зной и сон в пустыне, / Песок да звонкий хрящ кругом...", "Буря на небе вечернем, / Моря сердитого шум...". Несколько стихотворений А. Фета, похожих на каталог, но с четкой "композицией пространства, чувства и слова", с превращением наблюдаемого мира в переживаемый (Гаспаров М.Л. Избр. труды. М., 1997. Т. 2. С. 21-32), привели современников не просто в изумление, а в замешательство (см. пародии на знаменитое "Шепот, робкое дыханье...").

Открытие Фета было воспринято и подхвачено символистами, кото-

стр. 21

рые интуитивно почувствовали ассоциативные возможности номинативных рядов, их семантическую и эмоциональную значимость, особенно в зачинах (и подчас с кольцевым обрамлением). Не случайно, лингвисты подчеркивают, что благодаря интонационной самостоятельности "конструкция с именительным темы, как правило, вынесена в начало высказывания, "выдвинута" вперед" (Григорьева А. Д., Иванова Н. Н. Язык поэзии XIX-XX веков // Фет. Современная лирика. М., 1985. С. 184).

Считается, что наибольшее воздействие этот фетовский прием оказал на А. Блока, который, как и А. Фет, предпочитал не изолированные существительные, а развернутые субстантивные группы, но не создавал целиком безглагольных стихов, а "рассыпал" номинативы по всему тексту: "Сумерки, сумерки вешние, / Хладные волны у ног, / В сердце - надежды нездешние <...> Отзвуки, песня далекая <...> В сердце - надежды нездешние <...> Отблески, сумерки вешние, / Клики на том берегу" (1901). А "визитной карточкой" зрелого А. Блока стало стихотворение с перечнем одиночных существительных, обозначающих реалии городского ландшафта: "Ночь, улица, фонарь, аптека..." (1912). Приметы эти, варьирующиеся в конце: "Ночь, ледяная рябь канала, / Аптека, улица, фонарь", превращаются в символ бессмысленности и безысходности человеческого существования в его порочном круге.

Недаром А. Ахматова заметит через полвека: "Он прав - опять фонарь, аптека, / Нева, безмолвие, гранит...". Блоковский образец вызвал к жизни множество отголосков: "Ночь. - Норд- ост. - Рев солдат. - Рев волн" (М. Цветаева), "Нощь и поле, и крик петухов..." (С. Есенин), "Ночь. Туман. Ограда сквера" (А. Присманова), "Ночь, и смерть, и духота..." (О. Берггольц), "Ночь. Платформы. Думы об одном" (Вл. Соколов), "Ночь. Тропа. Луна в разгаре" (Г. Горбовский), "Гидростанция. Ночь. Полумрак" (К. Ваншенкин). А вот В. Набоков, предпослав блоковский эпиграф своему стихотворению "Встреча" (1923), начинает его в духе раннего Блока: "Тоска, и тайна, и услада..." (ср. "Ни тоски, ни любви, ни обиды..." - из "Мы встречались с тобой на закате"). См. также у И. Бродского: "Ни тоски, ни любви, ни печали..." (1962).

Отметим, что по частоте обращений к назывным зачинам не уступали А. Блоку и другие символисты, кроме Ин. Анненского и Вяч. Иванова. Так, В. Брюсов даже вначале подражал А. Фету ("Эта светлая ночь, эта тихая ночь...", "Серебро, огни и блестки, - / Целый мир из серебра!") и пользовался его приемом, главный образом, в пейзажных стихах: "Грустный сумрак, грустный ветер, шелесты в дубах", "Мох, да вереск, да граниты...". 3. Гиппиус отдавала предпочтение отвлеченностям, душевным состояниям: "Час одиночества укромный...", "Минуты уныния...". К. Бальмонт прославлял "безглагольность" не только в

стр. 22

природе ("Глубокая тишь. Безглагольность покоя" - "Безглагольность"), но и в поэзии и экспериментировал как с существительными, так и с прилагательными: "Вечер. Взморье. Вздохи ветра. / Величавый возглас волн" ("Челн томленья"), "Огонь очистительный, / Огонь роковой, / Красивый, властительный, / Блестящий, живой!" ("Гимн Огню").

Неожиданно обнаруживается, что не одни символисты были наследниками А. Фета, а и ярый их противник И. Бунин, преобразовавший импрессионистические зачины в пейзажно- описательные и широко применявший их в пределах нескольких строк и целых строф: "Опять холодные седые небеса, / Пустынные поля, набитые дороги, / На рыжие ковры похожие леса / И тройка у крыльца, и слуги на пороге...", "Ограда, крест, зеленая могила, / Роса, простор и тишина полей...", "В чаще шорох потаенный, / Дуновение тепла. / Тополь, сверху озаренный, / Перед домом вознесенный, / Весь из жидкого стекла".

В общем перечисленные конструкции в роли лирической экспозиции использовали многие поэты начала XX века, но с неодинаковой степенью интенсивности. Одни - больше: М. Волошин ("Мрак... Матерь... Смерть... Созвучное единство...") и М. Кузмин ("Персидская сирень! "Двенадцатая ночь"!"), В. Ходасевич ("Горячий ветер, злой и лживый...") и Г. Иванов ("Полутона рябины и малины..."), Н. Клюев ("Болесть да засуха, / На скотину мор") и С. Есенин ("Синий туман. Снеговое раздолье..."); другие - меньше: А. Ахматова ("Протертый коврик под иконой...") и О. Мандельштам ("Бессонница. Гомер. Тугие паруса..."), И. Северянин ("Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!") и В. Маяковский ("Колокола. / Ни гудка, / ни стука. / Бронзовая скука"), А. Белый ("Веселый, искрометный лед") и С. Городецкий ("Леса вековые, сосновые...").

Вторая неожиданность - многочисленность и многоликость субстантивных рядов в поэзии Марины Цветаевой, именной стиль которой складывался постепенно по мере эволюции ее творческой манеры от "поэтики быта к поэтике слова" (М.Л. Гаспаров) - выдвижение слова как образа и нанизывание ассоциаций: "Лютая юдоль, / Дольняя любовь. / Руки: свет и соль. / Губы: смоль и кровь". Тут и обособленные существительные, и группы их с зависимыми словами - прилагательными, причастиями, местоимениями: "Душа, не знающая меры, / Душа хлыста и изувера, / Тоскующая по бичу", "Косматая звезда, / Спешащая в никуда / Из страшного ниоткуда". А наряду с назывными предложениями всевозможные эллипсисы с пропуском глаголов, обращения, сложные фразы с подчинительной связью: "Первородство - на сиротство!", "Бич жандармов, бог студентов, / Желчь мужей, услада жен - / Пушкин - в роли монумента?", "Молодость моя! Моя чужая / Молодость! Мой сапожок непарный!", "Это пеплы сокровищ: / Утрат, обид. / Это пеплы, пред коими / В прах - гранит". Здесь не столько вступи-

стр. 23

тельные аккорды экспозиции, сколько кульминационный взрыв с вопросами и восклицаниями, тире и переносами: "Мракобесие. - Смерч. - Содом"; "Ятаган? Огонь?"; "Преодоленье / Косности русской - / Пушкинский гений?"; "О слезы на глазах! / Плач гнева и любви!".

К именному стилю тяготел и Борис Пастернак, но реже, чем Цветаева, употреблял субстантивные строки и прошел иную, чем она, эволюцию - от усложненной метафоризации к предметному слову с прямым значением: "Вокзал, несгораемый ящик / Разлук моих, встреч и разлук..." (1913) и "Еловый бурелом, / Обрыв тропы овечьей" (1936), "Корыта и ушаты, / Нескладица с утра, / Дождливые закаты, / Сырые вечера" (1941). Любопытно, что на какой-то момент пути Пастернака и Цветаевой в восприятии номинативов пересеклись - и разошлись: "Скала и шторм. Скала и плащ, и шляпа, / Скала и - Пушкин", "Облако. Звезды. И сбоку - /Шлях и - Алеко" (цикл "Тема с вариациями", 1918) и "Пунш и полночь. Пунш - и Пушкин, / Пунш - и пенковая трубка / Пышущая" ("Психея", 1920).

В советской поэзии 30-50-х годов утрачивается интерес к именным зачинам, к ним редко прибегают Н. Асеев и С. Кирсанов, П. Васильев и Э. Багрицкий, В. Луговской и Н. Заболоцкий, А. Твардовский и М. Исаковский, Я. Смеляков и А. Тарковский. А с 60-х годов номинативная речь получает все большее распространение, что, вероятно, вызвано усилением ассоциативности поэтического мышления и ощущением дискретности мира, отсюда стремление к "образному эллипсису" (Е.А. Некрасова) и динамизму не за счет глагольного действия, а быстрой, немотивированной смены картин, понятий, предметов, чувств и их сопоставления: "Дельвиг... Лень... Младая дева... / Утро... Слабая метель..." (Д. Самойлов), "Неустройство сосудов, сумятица жил, / Грусть в душе, меланхолия в сердце тупая" (Б. Слуцкий), "Шутка. / Шубка. / Взгляд мерцающий" (Вл. Соколов), "Мундиры, ментики, нашивки, эполеты" (Ю. Левитанский), "Свет. Распахнутые форточки. / Смех и гомон во дворе" (К. Ваншенкин).

Подчеркнутой предметностью, порой с указанием пространственных и временных координат отличаются номинативы Иосифа Бродского: "Дождь в Роттердаме. Сумерки. Среда" ("Роттердамский дневник"), "Пленное красное дерево частной квартиры в Риме" ("Римские элегии"), "Пара чугунных львов с комплексом задних лап" ("Резиденция"). Однако эта вещность неотделима от сознания, и внешний план переплетается с внутренним: "Черные города, / воображенья грязь. / Сдавленное "когда", / выплюнутое "вчерась", / карканье воронка, / камерный айболит, / вдавливанье позвонка / в стираный неолит" (1962-1963).

При всем разнообразии синтаксической структуры назывных зачинов наблюдается несколько повторяющихся моделей:

1. Две пары сущ. + прил. (и наоборот), типа апухтинских "Ночи безумные, ночи бессонные..." и есенинского "Синий май. Заревая теп-

стр. 24

лынь..." - "Осень поздняя. Небо открытое..." (А. Блок), "Месяц задумчивый, полночь глубокая..." (И. Бунин), "Ноченька темная, жизнь подневольная..." (Н. Клюев) и "Синий вечер, тихий ветер..." (Г. Иванов), "Размытый путь. Кривые тополя" (Н. Рубцов), "Сизая морось, желтая липа..." (Ю. Мориц).

2. Перечень одиночных существительных с союзами и без - "И цветы, и шмели, и трава, и колосья..." (И. Бунин), "Земля и небо, плоть и дух..." (С. Клычков), "Детство. Мальчик. Пенал. Урок" (Н. Асеев), "Солнце. Березняк. Лыжня" (Л. Озеров).

3. Субстантивные группы им. пад. с другими падежами - "Сонеты солнца, меда и луны" (К. Бальмонт), "Ночи без любимого - и ночи / С нелюбимым..." (М. Цветаева), "Крыло рояля. Руки Рихтера..." (Д. Самойлов).

4. Начальное сущ. с дальнейшим уточнением и определением - "Декабрь... Сугробы на дворе..." (А. Белый), "Прощание! Скорбное слово!" (Н. Заболоцкий), "Вечер. Развалины геометрии..." (И. Бродский), "Зима. Почерневших деревьев аллеи..." (Вл. Соколов), "Жизнь! Нечаянная радость..." (А. Жигулин).

5. Сочетание существительных с указательным местоимением после фетовского "Это утро, радость эта..." и "Те же росы, откосы, туманы..." А. Белого (1908) и ахматовского "Тот же голос, тот же взгляд..." (1909) - "Эти вечные счеты, расчеты, дачи..." (А. Кушнер), "Эти встречи второпях, / Этот шепот торопливый..." (А. Вознесенский), "Та же молодость, и те же дыры..." (М. Цветаева), "Тот же вялый балтийский рассвет..." (Д. Самойлов).

Случается, что ритмико-синтаксическое сходство порождает и тематические переклички и реминисценции. Например, "Город зимний, / Город дивный..." Д. Самойлова напоминает пушкинский "Город пышный, город бедный...", а "Черный ворон, белый снег" А. Жигулина - блоковские начала "Черный ворон в сумраке снежном..." и "Черный вечер. / Белый снег" в поэме "Двенадцать". Даются как бы вариации одной и той же темы: "Сухие, чистые морозы..." (Вл. Соколов) и "Лихие, жесткие морозы..." (Д. Самойлов), "Сумерки, сумерки вешние..." (А. Блок) - "Сумерки снежные. Дали туманные" (В. Ходасевич) - "Сумерки. Снег. Тишина" (И. Бродский), "И ветер, и дождик, и мгла..." (И. Бунин) - "Ни дождя, ни ветра, ни тумана..." (И. Кнорринг).

Одной из постоянных "номинативных" тем в поэзии XX века стали картины родной стороны и раздумья о родине, быть может, берущие свое начало от тютчевских строк: "Эти бедные селенья, / Эта скудная природа - / Край родной долготерпенья, / Край ты русского народа!" и блоковской "России" ("Россия, нищая Россия..."). Вот они: "России синяя роса..." (В. Нарбут), "Мелколесье. Степь и дали" (С. Есенин), "Тоска по родине! Давно / Разоблаченная морока!" (М. Цветаева), "Москва. Мороз. Россия. Да снег, летящий вкось" (А. Межиров), "Родина! Бе-

стр. 25

лый туман / В черном логу под горою..." (А. Жигулин), "Страна вагонная, вагонное терпенье..." (Ю. Мориц), "Россия средней полосы..." (Вл. Соколов).

Инерция первой безглагольной строки часто захватывает и последующие, занимая одну-две строфы: "Дикий лавр и плющ и розы..." И. Бунина (6 строк), "Липовая аллея" Б. Пастернака (4 строки), "Наездницы, развалины, псалмы" М. Цветаевой (6), "Светлый праздник бездомности..." Ю. Левитанского (8), "Спичка" К. Ваншенкина (5), "Ровеснику" Вл. Соколова (20). Однако лишь немногие авторы изредка "вослед" Афанасию Фету решаются совсем "освободить" свои стихи от глаголов, как это сделали Б. Пастернак ("Осень. Сказочный чертог..."), М. Цветаева ("По холмам - круглым и смуглым..."), А. Ахматова ("Про стихи"), Б. Слуцкий ("Запах лжи, почти неуследимый..."), Вл. Соколов ("О, умножение листвы..."), К. Ваншенкин ("Режущий свет"),

Прием, вошедший в русскую поэзию как импрессионистический и символико-ассоциативный, приобретает все большую смысловую обобщенность, философичность и формульность: "Безумье - и благоразумье..." (М. Цветаева), "Игра судьбы. Игра добра и зла..." (Г. Иванов), "О детство! Ковш душевной глуби!.." (Б. Пастернак), "Частная жизнь. Рваные мысли, страхи" (И. Бродский), "Химера самосохраненья!.." (Д. Самойлов), "Победных дней / Незатемненный свет" (Вл. Соколов), "Орбиты звезд и созвездий трассы..." (К. Ваншенкин), "Удивительное ощущение / нормальной жизни" (Вяч. Куприянов).

В заключение хочется остановиться на одном диалоге двух поэтов, построенном на номинативах (правда, не в односоставном предложении, а в именной части составного сказуемого). Это "Определение поэзии" (1919) Б. Пастернака и "Про стихи" (1936) А. Ахматовой, в которых идет речь о природе поэтического творчества. В первом стихотворении определяется его природная сущность в слиянии земного и небесного ("заглохшего гороха" и "слез вселенной") и в возвышенно-романтическом духе.

Это - круто налившийся свист,

Это - щелканье сдавленных льдинок,

Это - ночь, леденящая лист,

Это - двух соловьев поединок.

Это - сладкий заглохший горох,

Это - слезы вселенной в лопатках,

Это - с пультов и флейт - Фигаро

Низвергается градом на грядку.

Последнее "это" относится к музыке, включая в себя глагольное действие, но сюжет на этом не обрывается. Ахматовское же стихотво-

стр. 26

рение ограничено двумя строфами и описывает творческий процесс, его обстановку, атмосферу и содержание.

Это - выжимки бессонниц,

Это - свеч кривых нагар,

Это - сотен белых звонниц

Первый утренний удар...

Это - теплый подоконник

Под черниговской луной,

Это - пчелы, это - донник,

Это - пыль, и мрак, и зной.

Выбрав грамматическую форму раннего стихотворения Пастернака (и тоже повторив местоимение "это"), Ахматова скорее всего "метила" в позднего "Художника" (1936), автор которого выражал готовность ради поэтического вдохновения отречься не только от быта, но от дружбы, разума и даже совести ("Он на это мебель стопит, / Дружбу, разум, совесть, быт"). Поэтесса с этим категорически не согласна и называет "выжимки бессонниц" и утренний колокольный звон в качестве "пробудителей" совести и вспоминает друзей юности, к тому времени опальных и вскоре репрессированных и погибших: В. Нарбута, посвятив ему "Про стихи" и упомянув "черниговскую луну" (он уроженец Черниговщины); и О. Мандельштама - намеком о пчелах и доннике, о которых писал поэт ("...как пчелы, (...) вылетев из улья...", "На радость осам пахнет медуница"; медуница и донник - одна и та же пахучая медоносная трава). А пастернаковскую формулу художественного творчества - "Жизнь и случай, смерть и страсть" А. Ахматова заменяет своей: "Это - пыль, и мрак, и зной", ибо для нее пыль пахнет "солнечным лучом", а стихи растут из сора, лопуха, плесени, запаха дегтя (см. цикл "Тайны ремесла", в который входит и данное 8-стишие).

Итак, поэтическое двадцатое столетие начиналось такими именными зачинами: "Полночная тень. Тишина. / Стук сердца и стук часов" (З. Гиппиус. "Стук", 1900), "Арка... Разбитый карниз, / Своды, колонны и стены" (М. Волошин. "На форуме", 1900), "Ручей среди сухих песков..." (И. Бунин. "Ручей", 1901), "Запевающий сон, зацветающий цвет, / Исчезающий день, погасающий свет" (А. Блок. 1902), "Камни, полдень, пыль и молот..." (В. Брюсов. "Каменщик", 1903).

А какими оно завершилось? Может быть, этими: "Музыка эта ночная в сабвее..." (Г. Кружков - Звезда. 1998. N 6), или "Небо и поле, поле и небо. / Редко когда озерцо / или полоска несжатого хлеба / и ветерка озорство" (Д. Новиков - Новый мир. 1999. N 5), или "Тишина первородная, сушь" (Т. Андронова - Октябрь. 1999. N 4).

Цфат Израиль

стр. 27