Рецензии. НИКОЛАЙ В. РЯЗАНОВСКИЙ. НИКОЛАЙ I И "ОФИЦИАЛЬНАЯ НАРОДНОСТЬ" В РОССИИ (1825 - 1855)

Актуальные публикации по вопросам истории России.

NEW ИСТОРИЯ РОССИИ

Все свежие публикации

Меню для авторов

ИСТОРИЯ РОССИИ: экспорт материалов
Скачать бесплатно! Научная работа на тему Рецензии. НИКОЛАЙ В. РЯЗАНОВСКИЙ. НИКОЛАЙ I И "ОФИЦИАЛЬНАЯ НАРОДНОСТЬ" В РОССИИ (1825 - 1855). Аудитория: ученые, педагоги, деятели науки, работники образования, студенты (18-50). Minsk, Belarus. Research paper. Agreement.

Полезные ссылки

BIBLIOTEKA.BY Крутые видео из Беларуси HIT.BY - сенсации KAHANNE.COM Футбольная биржа FUT.BY Инстаграм Беларуси
Система Orphus

119 за 24 часа
Автор(ы): • Публикатор: • Источник:


NICOLAS V. RIASANOVSKY. Nicolas I and Official Nationality in Russia, 1825 - 1855. Berkeley and Los Angeles. 1959. XII + 296 pp.

 

Западноевропейские и американские буржуазные историки опубликовали в последнее время десятки книг и сотни статей по истории русской общественной мысли XIX века. Все эти работы направлены против научного, марксистского объяснения истории. В подавляющем большинстве этих книг и статей намеренно преувеличивается роль либерального и консервативного направлений в развитии русской общественной мысли, делаются попытки "доказать" их решающее влияние на ход исторического развития страны. Вместе с тем в них всячески затушевывается значение передовой революционной мысли. На Западе имеют самое широкое хождение также версии о "несамостоятельности" русской общественной мысли, о ее "зависимости" от западноевропейских идей. Большой интерес буржуазные историки проявляют к реакционным деятелям России XIX в.: М. Погодину, С. Шевыреву, П. Валуеву, К. Победоносцеву, М. Каткову и другим1 . Стремление поднять на шит представителей либерально-монархической, реакционной идеологии я умалить роль руководителей революционного движения является, по сути дела, одним из методов борьбы современной буржуазной историографии против марксистско-ленинской концепции истории русского освободительного движения и общественной мысли. К числу такого рода работ относится и книга адъюнкт-профессора истории Калифорнийского университета Н. В. Рязановского2 .

 

Хорошо известно, что реакционный, самодержавно-полицейский режим Николая I был одной из самых мрачных эпох в русской истории. В условиях кризиса феодально-крепостнической системы и роста массового антикрепостнического движения во второй четверти XIX в. наиболее отчетливо проявился реакционный характер царизма, все усилия которого были направлены на то, чтобы предотвратить гибель феодально-крепостнических порядков и сохранить господство помещиков. Разумеется, для сохранения своих устоев самодержавие не могло обойтись одними полицейскими мерами. В качестве одного из средств идеологического воздействия на массы была выдвинута теория "официальной народности". Основные принципы ее - "православие, самодержавие, народность", сформулированные в 1832 г. С. С. Уваровым, ставшим впоследствии министром народного просвещения, - были своеобразной попыткой теоретически доказать и обосновать "незыблемость" самодержавия, "глубокую религиозность" народа и его "преданность" царю. Ярыми пропагандистами этой теории были реакционные профессора истории М. П. Погодин и С. П. Шевырев, названные А. И. Герценом "добровольными помощниками жандармов",

 

 

1 См. N. V. Riasanovsky. Pogodin and Sevyrev in Russian Intellectual History. "Harvard Slavic Studies". Vol. IV, 1957; E. Schneerberger. P. A. Valujev, ein russischer Staatsmann der Reformare. Marburg. 1951; A. E. Adams. Pobedonostsev and the rule of firmness. "Slavonic and East European Review". Vol. 32, 1953, и др.

 

2 Н. В. Рязановский считается в США специалистом по истории русской общественной мысли. Он известен как автор книги "Russia and the West in the Teaching of the Slavophiles. A Study of Romantic Ideology". Cambridge. 1952 (докторская диссертация), а также ряда статей о петрашевцах, славянофилах, западниках и представителях "официальной народности".

 
стр. 177

 

представители рептильной прессы Н. И. Греч, Ф. В. Булгарин, Н. В. Кукольник и др. Пресловутая "уваровская троица", или, как метко окрестил ее А. И. Герцен, "цареградская философия рабства", была помещичье-крепостнической идеологией, выражавшей взгляды самой реакционной части помещиков. Так, Уваров объявлял крепостное право одним из важнейших устоев Русского государства, "деревом, осеняющим и церковь и престол", пытался доказать необходимость и законность существования крепостного права и самодержавия, называя их "священными и неприкосновенными". "Политическая религия, - говорил он на заседании Московского цензурного комитета в 1832 г., - имеет свои догматы, неприкосновенные, подобно христианской религии; у нас они: самодержавие и крепостное право, зачем их касаться, когда они, к счастью России, утверждены сильной рукой"3 . Погодин, в свою очередь, заявлял, что простой народ "низок, ужасен и скотен", и требовал от него безусловного повиновения правительству и помещикам4 . Теория "официальной народности" явилась, по существу, реакцией на передовую антикрепостническую идеологию. Представители теории "официальной народности" не только пели дифирамбы самодержавно-крепостническим порядкам, но и активно боролись против революционных идей, распространявшихся как в России, так и на Западе. Эта теория, как правильно отметил в своей книге советский историк С. Б. Окунь, "рассматривалась господствующим классом как надежная плотина, призванная задержать развитие прогрессивной мысли"5 .

 

Однако, несмотря на все старания III отделения, цензуры, министерства народного просвещения и синода, принципы "официальной народности" не оказали сколько-нибудь существенного влияния на развитие русской общественной мысли и потерпели полный крах под ударами представителей революционной мысли, вскрывших ее реакционность и полную несостоятельность.

 

Конечно, Н. В. Рязановсний хорошо понимает реакционный характер теории "официальной народности" и даже сам пишет об этом (например, стр. 183, 267), но сознательное отрицание им классовой сущности этого явления и идеалистическая, субъективистская интерпретация фактов привели его к извращению исторической действительности. Автор, по его словам, видел свою задачу в том, чтобы изложить содержание "этой государственной доктрины" и "определить ее роль в русской истории" (стр. VII). Однако, как явствует из содержания книги, его истинная цель - попытаться доказать, что теория "официальной народности" и ее главный вдохновитель и исполнитель Николай I играли якобы решающую роль в общественно-политической и культурной жизни страны. Самодержавие и его идеология рассматриваются Н. В. Рязановским как некие надклассовые явления, совершенно оторванные от социально-экономических условий их существования. В книге ничего не говорится ни об идейных противниках "официальной народности", ни о тех вопросах, вокруг которых в изучаемое время развертывалась общественно-политическая борьба в России.

 

Книга Н. В. Рязановского служит ярким образчиком субъективистской интерпретации роли личности в истории. В ней проводится мысль о том, что историческое развитие зависит якобы от воли отдельных правителей. Отсюда большое внимание, уделяемое автором Николаю I. Оценке его личности посвящена вся первая глава книги. Свое пристрастие к этим сюжетам автор объясняет тем, что черты характера Николая I оказывали якобы существенное влияние на его политику. Совершенно очевидно, что при таком подходе к оценке деятельности Николая I Н. В. Рязановский не в состоянии был определить подлинной роли царя как ярого защитника интересов помещичьего класса. Заметим, кстати, что сам Николай I, называя себя "первым помещиком", в определении своего политического лица был гораздо ближе к истине, чем автор рецензируемой книги.

 

Во второй главе дается характеристика лиц, являвшихся идеологами "официальной народности" и применявших ее принципы на практике. Здесь, так же как и в первой главе, основные проповедники и исполнители принципов "официальной народности" рассматриваются только с точки зрения их личных качеств, категорически отрицается необходимость анализа классовой сущности проповедуемой ими идеологии и проводимой ими политики. Подробнее характеризуются проповедники "официальной

 

 

3 Н. Барсуков. Жизнь и труды М. П. Погодина. Т. IV. СПБ. 1891, стр. 98; т. IX. СПБ. 1895. стр. 306.

 

4 Н. Барсуков. Указ. соч., Т. II. СПБ. 1889, стр. 17.

 

5 С. Б. Окунь. Очерки истории СССР. 2-я четверть XIX века. Л. 1957, стр. 301.

 
стр. 178

 

народности" (С. Уваров, М. Погодин, С. Шевырев, Ф. Булгарин, И. Сенковский, Н. Греч и др.). При этом Н. В. Рязановский занимается пространными рассуждениями о том, насколько были сходны по своему характеру и жизненному пути Булгарин и Сенковский, Шевырев и Погодин, Нессельроде и Уваров. Деятельность каждого из них показана лишь под углом зрения их отношения к царской власти для того, чтобы возможно сильнее оттенить якобы решающую роль Николая I в истории России второй четверти XIX века.

 

Центральное место в книге занимает третья глава, посвященная, собственно, идеологии "официальной народности". Автор, как и всякий буржуазный историк, не показывает, да и не желает показать, ее социальную сущность, цели, ею преследуемые, ее отношение к либеральному и особенно к революционному направлениям русской общественной мысли. Его "больше занимают абстрактные рассуждения о том, что вообще означают понятия "православие", "самодержавие" и "народность".

 

Принцип "православие", по мнению автора, основывался якобы на глубокой, искренней религиозности как самого Николая I, так и проповедников "официальной народности" и преследовал главным образом этические цели. Он утверждает, что идеологи "официальной народности" "имели много других различных задач, но все же нравственный элемент в их планах преобладает" (стр. 91 - 92). Вместе с тем Н. В. Рязановский, явно впадая в противоречие с самим собой, не может не признать, что "религия была используема для проповеди повиновения императору, офицеру, помещику" и что "церковь находилась под бдительным контролем государства и в основном выполняла его приказания" (стр. 95). Так при малейшем соприкосновении с исторической правдой рушится выдуманное автором толкование "православия" как некоего нравственно-этического принципа.

 

Далее Н. В. Рязановский рассматривает происхождение и сущность другой составной части идеологии "официальной народности" - "самодержавия". Если верить автору, этот принцип отражал якобы искреннее убеждение царя и его окружения в том, что "человек слаб, склонен к порокам и беззаконию" и, следовательно, нуждается в "строгой авторитарной власти над ним" (стр. 99). Сам автор ищет объяснения происхождения и сущности этого принципа в свойственном будто бы русскому государству исконном милитаризме, утверждая, что "империя Романовых представляла собою в основном результат долгих и успешных войн" (стр. 120). Такого рода заявления есть не что иное, как перепев имеющих широкое хождение в современной буржуазной историографии измышлений о "милитаристском" характере русского государства и "традиционной агрессивности" его внешней политики.

 

Что касается третьего принципа - "народности", то Н. В. Рязановский, отмечая сложность и противоречивость этого понятия, фактически отказывается дать его точное определение. Он признает, что этот принцип, трактующий о "преданности подданных царю и их помещикам", "направлен на защиту крепостного права". Однако вовсе не этот признак "народности" представляется ему в качестве главного (стр. 124). Основной смысл "народности" он усматривает в том, что указанный принцип являлся якобы выражением русского "национализма", панславизма и стремления к русификации других народов6 . Н. В. Рязановский при этом не желает видеть того факта, что проповедуемые "официальной народностью" национализм и панславизм отражали интересы наиболее реакционной части русских помещиков и нарождавшейся буржуазии, стремившихся к захвату чужих территорий и к порабощению других народов. Не учитывать этого - значит приписывать взгляды господствующих классов России всему русскому народу.

 

Н. В. Рязановский ополчается против "классовой интерпретации" историками-марксистами реакционной идеологии "официальной народности". По его словам, "официальная народность" представляла собою, собственно, "выражение взглядов и интересов Николая I и его правительства". "Хотя это правительство и поддерживало тесную связь с помещичьим классом, - утверждает он, - однако интересы того и другого не имели между собою ничего общего" (стр. 181). Приходится только пожалеть, что автор книги не знаком с правилами элементарной логики. Для доказательства "внеклассового" характера самодержавия и его идеологии он находит всего лишь один аргумент. Дело, видите

 

 

6 Эту же мысль Н. В. Рязановский высказывает в недавно опубликованной им статье "Nationality" in the State Ideology during the Reign of Nicolas I. "Russian Review", 1960, N 1.

 
стр. 179

 

ли, в том, что "официальная народность" "проповедовала абсолютное повиновение монарху всех русских", независимо от их социального положения (стр. 181). Такой довод звучит поистине парадоксально, еще раз свидетельствуя о бесплодности современной буржуазной историографии.

 

Попытки замаскировать классовый характер "официальной народности" и объяснить ее существо в отрыве от конкретной исторической обстановки неизбежно привели автора к другой крупной ошибке. Отмечая, что представители "официальной народности" делились на две группы - "династическую" (Николай I, Уваров, Греч и Булгарин) и "националистическую" (Погодин и Шевырев), - Н. В. Рязановский делает отсюда неверный вывод о принципиальном якобы отличии одной группы от другой и даже об "антагонизме" между ними. В то время как "династическая" группа носила, по его мнению, "всецело реакционный характер" и решительно боролась за сохранение крепостничества, "националистическая" группа якобы выступала "за освобождение крестьян", за "широкое образование народа и за предоставление народу активного участия в судьбах России" (стр. 139 - 140, 164 - 165, 181 - 182).

 

Попытаемся разобраться, насколько правильны эти утверждения Н. В. Рязановского. Как известно, поражение царской России в Крымской войне нанесло сильный удар по идеологии "официальной народности", показав еще раз ее полную несостоятельность. В этих условиях даже бывшие поборники "официальной народности", вроде Погодина, выступили с критикой самодержавно-крепостнических порядков, поскольку и для них стали уже очевидны гнилость и бессилие крепостной России. Однако разве можно на основании только одного этого факта говорить о существовании среди представителей "официальной народности" двух различных групп, из которых одна чуть ли не находилась в оппозиции к самодержавно-крепостническому режиму? (стр. 140). Обе эти группы отражали интересы помещиков-крепостников, и, следовательно, их позиции не могли принципиально отличаться друг от друга. Совершенно голословным является также утверждение Н. В. Рязановского о том, что "националистическая" группа имела якобы широкую поддержку со стороны "образованной молодежи". Никаких аргументов при этом автор не приводит, да и не может привести. Наоборот, многочисленные свидетельства современников, в том числе из консервативного лагеря, говорят о глубоком влиянии на молодежь идей В. Г. Белинского и А. И. Герцена и о крайней непопулярности теории "официальной народности"7 .

 

Стремясь показать "официальную народность" более влиятельной, чем она была в действительности, расширить круг ее сторонников, Н. В. Рязановский не останавливается даже перед грубой фальсификацией взглядов и творчества великих русских писателей А. С. Пушкина и Н. В. Гоголя, утверждая, что они "тоже были причастны (?!) к этой официальной доктрине" (стр. 52). Чтобы как-то подкрепить свою точку зрения, он прибегает к произвольным параллелям между историческими взглядами Пушкина и Погодина. Так, он усматривает "сходство" в оценке Петра I у Пушкина и Погодина, которые, по его словам, "одинаково превозносили" Петра I. Вся разница, по мнению Рязановского, заключается, дескать, в том, что Пушкин это делал "с большим блеском, поэтической грацией и талантом, нежели посредственный и скучный Погодин" (стр. 110). Отсюда-то и делается явно подтасованный вывод о "тесной связи" А. С. Пушкина с доктриной "официальной народности" (стр. 111). Автор не желает понять элементарной истины, что А. С. Пушкин, так же как В. Г. Белинский, А. И. Герцен и другие представители передовой русской общественной мысли, высоко оценивал Петра I именно за прогрессивный характер его преобразований, в то время как Погодин и иже с ним делали экскурсы в петровскую эпоху лишь с целью защиты самодержавия и обоснования своих реакционных идей.

 

Н. В. Рязановский, невзирая на факты, категорически отрицает антикрепостническую направленность творчества Н. В. Гоголя. Игнорируя громадное революционизирующее значение критики самодержавно-крепостнического строя Гоголем, Рязановский бесцеремонно заявляет, что Гоголь якобы "никогда не разделял" антикрепостнических идей и если давал "разоблачающие описания России, то только в силу своего таланта, как сатирик, а не под влиянием идей слева" (стр. 87).

 

 

7 См., например, "Иван Сергеевич Аксаков и его письма" Т. 3. М, 1892. стр. 290 - 291; М. И. Венюков. Воспоминания. "Русская старина", 1886, N 7, стр. 93 - 94.

 
стр. 180

 

Н. В. Рязановский целиком разделяет и, даже пытается обосновать пропагандируемую на все лады в современной буржуазной литературе версию о "несамостоятельности" русской общественной мысли и "зависимости" ее развития от идей Запада. Для него, например, является "непререкаемой истиной" давно опровергнутое советскими историками положение о том, что движение декабристов было якобы инспирировано западноевропейскими идеями "века разума" и "якобинской практикой" (стр. 269). Игнорируя совершенно очевидные факты, он считает, что не только прогрессивные идеи, но даже и реакционная теория "официальной народности" есть не что иное, как восприятие Россией идей Запада (стр. 169 - 170).

 

Н. В. Рязановский "доказывает" влияние на теорию "официальной народности" идей Жозефа Деместра, Шатобриана, Шлегеля, Бадера и других западноевропейских философов и писателей. При этом факты знакомства некоторых зарубежных публицистов с русскими консервативными деятелями и знание последними иностранных языков выдаются едва ли не за главный аргумент в пользу этого "доказательства". Хорошо известно, что никто из историков-марксистов никогда не отрицал теснейшей связи русского царизма и его официальной идеологии с международной реакцией того времени. Однако изображение теории "официальной народности" только как простого перепева реакционных идей Запада является ошибкой, проистекающей из игнорирования объективных исторических условий возникновения этой теории и отрицания ее связи с интересами помещичьего класса.

 

В четвертой и пятой главах своей книги Н. В. Рязановский рассматривает вопрос о том, какое отражение находили принципы "официальной народности" в политике царского правительства. Автор настойчиво проводит субъективистский тезис о том, что личная воля Николая I и официальная идеология царизма являлись главными силами, определявшими характер внутренней и внешней политики России. Особенно упорно отстаивает автор версию о "надклассовом" характере самодержавия, согласно которой не царь являлся выразителем интересов помещиков, а, наоборот, помещики были выразителями и беспрекословными исполнителями воли царя (стр. 207). Только потому, что "дворянство контролировало значительные массы крепостного населения", утверждает Н. В. Рязановский, царь был иногда вынужден считаться с дворянством, "возлагая на него заботу о поддержке существующего режима" и его защите от крестьянских восстаний (стр. 207 - 208). Так, извращая истинное положение вещей, трактует этот буржуазный историк проблему взаимоотношений самодержавной власти и помещиков.

 

Искаженно, без учета общеизвестных фактов рассматривается в рецензируемой книге и такой важный вопрос внутренней политики царизма, как крестьянский. По мнению Н. В. Рязановского, Николай I якобы "лично не одобрял" крепостного права. Более того, он будто бы вовсе "не симпатизировал аристократическим привилегиям, когда они сталкивались с интересами государства" (стр. 209). Спрашивается, почему же тогда Николай I, чья воля, по мнению автора, определяла политический курс страны, не реализовал своего намерения освободить крестьян? Оказывается, ему помешали сделать это "опасность" конституционных требований со стороны дворянства в связи с освобождением крестьян и страх перед стихийным народным восстанием (стр. 210). На деле же именно рост массового антикрепостнического движения вынуждал царизм идти на некоторые уступки, чтобы, поступившись малым, сохранить главные устои существующего строя.

 

Проводимая правительством Николая I политика никоим образом не затрагивала основ крепостного права, помещичьего землевладения и политического господства крепостников-дворян. Однако Н. В. Рязановский пытается представить ее как проявление доброй воли царя. Он даже стремится оправдать Николая I: царь не был якобы повинен в том, что результаты его усилий в крестьянском вопросе оказались "недостаточными" (стр. 209 - 210). И все же автор делает вывод о том, что за время правления Николая I были осуществлены серьезные преобразования. Особенно преувеличивает он значение проведенной в 1837 - 1841 гг. реформы положения государственных крестьян и введенных в 1847 и 1848 гг. в западных губерниях России инвентарных правил, считая, что эти меры якобы значительно облегчили положение некоторых категорий крестьян. Так, он пишет, что реформа П. Д. Киселева "упорядочила управление и улучшила экономическое положение огромной массы государственных крестьян", а в результате

 
стр. 181

 

введения инвентарей "крепостное крестьянство западных русских губерний получило определенные существенные выгоды" (стр. 211 - 212). Фактически эти реформы, как доказано советскими историками8 , были попыткой решить крестьянский вопрос, не затрагивая основ самодержавно-крепостнического строя. Массовые восстания государственных крестьян в 1841 - 1845 гг. и волнения 1847 - 1848 гг. в связи с инвентарной реформой являются наглядным свидетельством того, что крестьяне ничего существенного не получили от этих преобразований, проведенных правительством крепостников-помещиков.

 

Не замечая и не желая видеть основных социально-экономических причин, обусловивших курс правительства Николая I, автор не в состоянии объяснить политику царизма и в области просвещения, национального вопроса и т. д. Указывая, например, на "двойственный" характер политики самодержавия в области просвещения, которая "с одной стороны, способствовала, а с другой - задерживала просвещение в России" (стр. 214), он не может понять, что открытие технических школ и институтов, основание сельскохозяйственных обществ и выставок отнюдь не противоречили в целом реакционному характеру политики царизма. Автор не в состоянии уяснить себе такую простую истину, что царизм, вынужденный ходом исторического развития идти на уступки развивавшимся в стране капиталистическим отношениям, не переставал оставаться реакционной силой и сильнейшим тормозом экономического и культурного развития страны. Простая констатация "двойственного характера" политики Николая I, равно как и оценка ее с точки зрения влияния идей "официальной народности", нисколько не помогает выяснить существо дела. Несостоятельной является и попытка автора объяснить внешнеполитический курс России также с точки зрения влияния принципов "официальной народности".

 

Таковы основные черты концепции Н. В. Рязановского о происхождении и значении теории "официальной народности", кратко резюмированные им в шестой, заключительной главе книги. Книга в основе своей является повторением взглядов таких русских либерально-буржуазных историков, как А. А. Корнилов, А. А. Кизеветтер, М. О. Гершензон, М. Полиевктов и др. Последние тоже преувеличивали роль Николая I, затушевывали классовую сущность самодержавия и его идеологии. Заявления Н. В. Рязановского о том, что проводимый самодержавием во второй четверти XIX в. политический курс есть лишь проявление личной воли Николая I, "значение которого для идеологии и истории его царствования трудно переоценить" (стр. 35 и 119), перекликаются с такими, например, утверждениями М. Полиевктова, как: "абсолютная монархия при Николае I воплощается в его личности" или: "правительственная система в николаевское царствование и биография Николая I - две стороны одного и того же явления"9 . Но отдельные личности не могут по своему произволу творить историю, которая подчиняется объективным законам общественного развития. Роль личности может быть правильно понята лишь в связи с конкретной исторической обстановкой.

 

В заключение несколько слов о документальной базе книги Н. В. Рязановского. Обширный список использованной им литературы сопровождается краткими аннотациями периодических изданий и наиболее крупных работ. Но при ближайшем ознакомлении с этим списком становится ясно, но выбор литературы сделан односторонне. Основным пособием для Н. В. Рязановского послужили реакционные журналы "Москвитянин", "Маяк", "Северная пчела" и др.), писания мракобесов-профессоров (Погодина и Шевырева) и представителей продажной прессы (Греча, Булгарина и пр.). Этот факт отнюдь не случаен, ибо аргументы в пользу своей ненаучной концепции Н. В. Рязановский мог найти только в многочисленных высказываниях сторонников "официальной народности". Именно поэтому он прошел мимо произведений передовой русской общественной мысли того времени, активно боровшейся с идеологией самодержавия. Широко привлекая работы русских и зарубежных буржуазных историков, Н. В. Рязановский фактически игнорировал исследования со-

 

 

8 См. Н. М. Дружинин. Государственные крестьяне и реформа П. Д. Киселева. Т. II. М, 1958; А. К. Кошик. Инвентарная реформа 1847 - 1848 гг. и крестьянское движение на Правобережной Украине. "Наукові; записки Киї;вського держ. ун-ту". 1949. Т. 8, вып. 1, N 2; Н. Н. Улащик. Введение обязательных инвентарей в Белоруссии и Литве. "Ежегодник по аграрной истории Восточной Европы. 1958 г.". Таллин. 1959.

 

9 М. Полиевктов. Николай I. Биография и обзор царствования. М., 1918, стр. XI.

 
стр. 182

 

ветских историков, философов и литературоведов. Вся его книга направлена на то, чтобы замолчать ожесточенную борьбу между революционной идеологией той эпохи и идеологией господствующих классов - "официальной народностью".

 

Сущность этой теории нельзя понять, не изучив передовую русскую печать второй четверти XIX в., в которой с революционно-демократических позиций дается оценка этой реакционной теории. Вспомним хотя бы знаменитое "Письмо к Гоголю" В. Г. Белинского, которое В. И. Ленин считал "одним из лучших произведений бесцензурной демократической печати10 . Великий русский критик и революционный демократ дал в нем уничтожающую характеристику теории "официальной народности". В этом "Письме" В. И. Ленин видел отражение "интересов самых широких масс населения в борьбе за элементарнейшие права народа, нарушаемые крепостническими учреждениями"11 .

 

Книга Н. В. Рязановского - яркий пример того, насколько бесплодны попытки буржуазной историографии показать подлинную роль личности и идей в истории, поскольку они предпринимаются в отрыве от тех ведущих социально-экономических процессов, которые определяют их историческое место и значение. Субъективистская интерпретация роли личности и идей Н. В. Рязановским, как и другими современными буржуазными социологами, фактически направлена на то, чтобы умалить творческую роль народных масс в истории и отвлечь трудящихся от активной политической деятельности.

 

 

10 В. И. Ленин. Соч. Т. 20, стр. 223 - 224.

 

11 В. И. Ленин. Соч. Т. 16, стр. 108.


Опубликовано 14 апреля 2016 года




Нашли ошибку? Выделите её и нажмите CTRL+ENTER!

© В. А. ФЕДОРОВ • Публикатор (): БЦБ LIBRARY.BY Источник: Вопросы истории, № 8, Август 1960, C. 177-183

Искать похожие?

LIBRARY.BY+ЛибмонстрЯндексGoogle

Скачать мультимедию?

Выбор редактора LIBRARY.BY:

подняться наверх ↑

ДАЛЕЕ выбор читателей

Загрузка...
подняться наверх ↑

ОБРАТНО В РУБРИКУ

ИСТОРИЯ РОССИИ НА LIBRARY.BY


Уважаемый читатель! Подписывайтесь на LIBRARY.BY на Ютубе, в вКонтакте, Одноклассниках и Инстаграме чтобы быстро узнавать о лучших публикациях и важнейших событиях дня.