Аннинский Л.

Красный век: Эпоха и ее поэты

М.: Прозаик, 2009

Если хотят похвалить литературоведа или критика, говорят: его сочинение читается как роман. Вот и новый двухтомник Льва Аннинского, сложившийся преимущественно на основе его телеэссе, обнародованных на канале "Культура", именно таков. Аннинский выстраивает свои суждения о литературе, культуре, истории в праздничный парад свободной мысли, украшенной цветами красноречия. Слог, ритм, напор письма завораживают. Для тех, кто пристрастен к русской поэзии как к величайшему чуду света, нет чтения более захватывающего. Ведь поэты здесь не объекты иссушающего исследования, как в подавляющем большинстве поэтологических штудий, а живые, из плоти и крови, герои эпохи. Герои, если угодно, интеллектуального романа, написанного рукой даровитого мастера.

Весь век, справедливо названный "красным", делится здесь на четыре отрезка со своими героями-поэтами. На каждый период их приходится - прямо по Блоку - двенадцать. Всего, таким образом, сорок восемь поэтов, представляющих русскую поэзию первых трех четвертей XX века. Хорошо бы дождаться от автора и завершения обзора, то есть оценки исхода века, когда он, век, так стремительно побелел (или посерел?).

Разумеется, отбор персонажей первого ряда да еще в их ранжирующей расстановке всегда субъективен. Вряд ли поэтические достижения Северянина, например, превосходят таковые Брюсова, Кузмина или Волошина. Мария Петровых явно просится на место, занятое в этом ранжире Анной Барковой. Вопиет отсутствие Георгия Иванова, пусть он и создал своё лучшее в эмигра-

ции (но ведь и Ходасевич тоже!). И совсем уж невозможно представить себе поэтический двадцатый век без обэриутов Олейникова, Введенского, Хармса.

Однако на все подобные возражения у Аннинского есть свой ответ. Он ведь на первое место поставил слово эпоха. Она-то и есть его главный герой. Если так взглянуть, то и Северянин затмит многих: без его поэзо-концертов эпоха не существует. Как и без "медных труб" глашатаев послереволюционного наследия (Тихонова, Прокофьева, Суркова и др.) Как и без тех, кто составил, по Аннинскому, "засадный полк" вечных тем и раздумий во взвихренном водовороте времени (Кедрин, Павел Васильев, Тарковский и др.) Как и без "мальчиков державы", опалённых дымом и порохом великой войны (Коган, Кульчицкий, Майоров, Слуцкий, Самойлов и др.)

И все же такой взгляд на литературу - соотносящий её с эпохой возникновения - односторонний. Если не сказать плоскостно-плакатный. Упускающий главное - ценностный сдвиг в имманентном, внутреннем движении стиха, в его прорыве к метафизическим далям. Не потому мы читаем и ныне Некрасова, что он был "за бедных и сирых" ("за них" были и Никитин, и Суриков, и "искровцы", и ещё тьмы рифмоплётов). А потому что он более других в своём времени в таком прорыве поучаствовал.

Эпохально-социологический же взгляд на литературу во многом ведёт к ценностной уравниловке и мешанине. Даже не верится иной раз, что такой блестяще даровитый литератор, как Аннинский, может искренне восхищаться, считать эпохальной, соразмерной Лермонтову классикой вполне стенгазетного уровня строки вроде:

  
  
 Не до ордена. 
 Была бы Родина 
 С ежедневными Бородино. 
  
 

Эти люди больше похожи на своё время, чем на своих родителей, - вот угол зрения Аннинского. Угол зрения по-своему оправданный, блистательно раскрытый и защищенный. Эта книга - о времени и о себе, убеждённом апологете "содержания".

Только этого мало. За содержанием мы скорее уж обратимся к публицистике, историографии, даже прозе. Хотя и в ней не станем измерять её ценность документом. И поэзия касается своей эпохи пристальным, страдающим, иной раз даже кровоточащим крылом. Но и - невесомым, прикровенным, преображенным. Не вписывающимся в сугубо "эпохальный" окоём.

Юрий Архипов

Великие поэты равны как свидетели драмы: все взысканы судьбой. Гений отличается от таланта не количеством удачных стихов и не качеством их отделки, а таинственной значимостью судьбы. В этом смысле двенадцать титанов "Серебряного века" равно свидетельствуют о времени. Если же такое равенство перед истиной покажется кому-то вызывающим, то напомню, что "лучший и талантливейший", увековеченный в монументах "главарь" эпохи - Маяковский и "худший", осмеянный в фельетонах изгой - Сиверянин тоже подают друг другу руки с полным взаимным уважением и солидарностью.

Все сцеплены общей судьбой, общей бедой: Ахматова и Цветаева, Клюев и Ходасевич, Мандельштам и Пастернак, Хлебников и Гумилев, хотя иногда кажется, что обретаются они в разных измерениях. Но у гениальности одно измерение - таинство правды.