© В. Д. СЕРАФИМОВА, кандидат филологических наук

В 2001 году писатель Л. Бородин был удостоен премии А. Солженицына "за творчество, в котором испытания российской жизни переданы с редкой нравственной чистотой и чувством трагизма, за последовательное мужество в поисках правды". В повести "Ловушка для Адама" происходит поиск героями вечных ценностей, пронизывающих их быт и бытие, осмысление таких морально-этических категорий, как любовь, вера, сострадание, верность, ответственность. А это неизбежно приводит к появлению "христианской составляющей" в его прозе: "Наши лучшие писатели-почвенники - Астафьев, Белов, Распутин, Бородин - в силу художнической чуткости не ставили и не могли ставить задачей написание "религиозных произведений". Собственно христианская составляющая их творчества определена присутствием ее в самой жизни и в герое-человеке как нравственность, совесть, грех.., но она не доминировала в их сочинениях не только в силу советского атеизма, но в силу правильно понимаемых целей творчества. Богу - Богово, литературе - народно-национальное" [1].

В детективно-философской повести "Ловушка для Адама" история повседневной жизни героев, добро и зло в мире, в людях соотносятся с Новым Заветом, с Нагорной проповедью, с художественными текстами, с мифом и фольклором как с неким эталоном. Повествование построено в остросюжетной форме, традиционной для эстетики писателя ("Третья правда", "Гологор", "Женщина в море", "Расставание"), но детективная форма несет глубокий этический заряд: всем ходом повествования автор - "один из самых христианских писателей" (А. Варламов) - показывает, что образ жизни современного "сына человеческого", следующего лишь своим желаниям, приводит к торжеству власти сатаны, антихриста, бесовщины. В повести звучат апока-

стр. 33

липтические мотивы, однако их нельзя рассматривать как жажду апокалиптического конца как единственного выхода" [2].

Писатель утверждает, что Апокалипсис - это поражение человека, попавшего под власть дьявола, и его можно избежать. Характерно высказывание в "Ловушке для Адама", вложенное в уста "отца Виктория", лже-священника, искушающего героя-рассказчика яствами и питием и пытающегося внушить ему мысль о нелепости Божьих заповедей, и в первую очередь, заповеди о любви к ближнему как к самому себе: "Мир грязен, и сам грязен. До любви ли, когда кругом равенство во грехе. Чтобы отринуть заразу, надо возненавидеть мир, то есть ближних, оттолкнуться в презрении и сказать себе: "Я в мире один! Я спаситель мира. Я грязен, и мир грязен. Я чист, и мир чист!". Чтобы отвратиться от своего греха, надо сначала возненавидеть его в других, в других он виднее. Осуди ближних, приговори их к мукам. Муки других содрогнут твою душу. И тогда она начнет очищаться. Так начнется твой путь к ближним - через любовь к себе и ненависть к ним".

Повесть Бородина, как и роман А. Кима "Сбор грибов под музыку Баха", "Лаз" Ю. Маканина, рассказы "Новые Робинзоны (Хроника конца XX века)" Л. Петрушевской, "В непогоду" В. Распутина можно отнести к новой притчевой прозе. В "Ловушке для Адама" сконцентрированы, по признанию самого Л. Бородина в беседе в Владимиром Бондаренко, основные напряжения силового поля его художественного мира - боль Православия: "Если во мне есть боль Православия, то она вся в этой книге".

Символический характер приобретает само название - "Ловушка для Адама", выразившее боль писателя от самоистребления человека, его предостережение от разрушения "убывающих опор жизни": "Не нужно убивать Авеля, предавать пророка, продавать душу, достаточно быть самим собой на уровне инстинкта, и, глядишь, спасешь человечество... от Бога".

Притчевый характер повести Бородина сопоставим с метафоричностью распутинского образа "подтаивающей льдины", современного "ноева ковчега", на котором сгрудилась "кучка упрямцев", "талдычащих о крепости устоев". "Они умолкнут, как только искрошится под свежим солнцем их убывающая опора, и последние, самые отчаянные слова их превратятся в равнодушный плеск беспрерывно катящихся волн" [4].

Повесть-притча перешагивает грань невидимого мира, ее герои пребывают в жестко заданной системе координат, стремятся к высшей правде, заглядывают в посмертие, встречаются с ангелами, с умершими, слышат их голоса. К творческому методу Бородина в повести "Ловушка для Адама" применим термин "постреализм" или "новый реализм". Для постижения всего спектра связей между личностью и действительностью, в поисках констант бытия этот метод со-

стр. 34

единяет поэтику реализма и постмодернизма. В "Поэме без героя" Ахматовой, в цикле "Путями Каина" М. Волошина, в прозе А. Платонова, в его романе "Чевенгур" можно вычленить проступающие контуры нового конструктивного принципа будущей системы художественного освоения мира. "Но уже в них, в первых произведениях постреализма, вновь восстанавливался космос. Это новый, релятивный космос, космос из хаоса, открывающий цельность мира в его дискретности, единство и прочность - в отталкивании противоположностей, устойчивость - в самом процессе бесконечного движения <...> Космос, который открывался в первых произведениях постреализма, не успокаивал, но направлял сознание к пониманию происходящего и тем самым укреплял сопротивляемость человека не только казарменному единомыслию, но и духовному релятивизму" [5].

Попытаемся выявить выстраиваемую в повести модель мира, проследить трансформацию и функцию библейских образов, мотивов, притч, литературных реминисценций, роль эпиграфов к главам, а также отметить своеобразие художественного языка писателя.

Конструкция повести позволяет выявить авторскую концепцию "обычного" человека, сочетающего в себе в духе традиций Достоевского "дьявола и бога", злое и доброе, способность к "самоусовершенствованию", самооценке и "самоосуществлению". В этих словах можно заметить влияние на писателя тезиса философии В. Франкла: "Человеком движет не страх перед небытием, а стремление к реализации ценностей и смыслов <...> Самоосуществление, смыслоосуществление... обусловливает способность человека изменяться и тем самым выводит его из роли жертв обстоятельств <...> люди трансцендируют себя в направлении смыслов".

Бородин посвятил свою повесть матери. В экспозиции в духе библейской заповеди "Почитай отца и мать" (От Матф., 15/4) герой-рассказчик, от лица которого ведется все повествование, размышляет о смысле увиденного сна. Мать сумела "прорваться" к нему "оттуда, из небытия... живым и реальным образом, лицом и словом печали" и "предупредить о предстоящей катастрофе". Это побуждает героя "предпринять необходимые меры к ее предотвращению", "пересмотреть всю свою жизнь".

Уже в экспозиции ощущается насыщенность поэтики повести аллюзиями. В частности, в "покаяниях" героя звучат мотивы из поэмы "Рыцарь на час" Н. А. Некрасова. Как и некрасовский лирический герой, осознающий, что заставляет страдать умершую мать, и призывающий ее любовь, прося "укрепить волю", "поставить на правильный путь" [7], герой-рассказчик в "Ловушке для Адама", обращаясь к умершей матери, вспоминает "ради спасения" о "своем потаенном и недостижимом идеале", как он пытается это сформулировать, "человеке оптимального режима поведения", - и готовит себя "к серьезным

стр. 35

и ответственным размышлениям", осознавая, что "она [мать] сейчас это видит и понимает".

В экспозиции повести появляются сквозные мотивы прозы писателя - мотивы "сердца" и "души" - вспомним библейский призыв "не повредить душе" (От Матф., 16/26), прислушиваться к голосу сердца - и "если сердце наше не осуждает нас, то мы имеем дерзновение к Богу" (1-е Иоанна, 3/21). Мысли о страданиях умершей матери вызывают в герое жалость: "Она бы умерла от стыда за меня, если бы не умерла от болезни". Он ощущает боль в сердце: "Что-то там, в груди, где сердце, будто мягким обручем сжимается, и боль, настоящая физическая боль". Мотивы сердца, души, стыка кольца повторяются, варьируются, становясь в повести ведущими и выражая нравственное кредо писателя. Явственно ощутима функция мотива сердца, "берегущего человека" (фраза А. Платонова) в финале повести, в седьмой главе: "Боль от сердца переползла в голову, я сжал ладонями виски, боль поддалась и перетекла в пальцы, пальцы сжались, застыли, затвердели в судороге кулаков". "Боль от сердца", мысль о матери помогут герою - "современному Адаму" в его единоборстве с отцом Викторием, олицетворяющим в повести злые силы, посланником Антихриста.

"Ловушку для Адама" можно разделить на две части. В первых трех главах осмысливаются "соблазны свободы", описываются быт и нравы молодых людей, их стремление жить по "вольным правилам". Как и герой Достоевского из романа "Преступление и наказание", Адам размышляет о своем "праве перейти за черту дозволенности", нарушить закон, в его устах - "перейти за Кон", если его "единственную жизнь окружающее человечество делает несносной". Вместе с другом Петром он просчитывает "адаптационные" ходы, так как, по их разумению, "выживание зависит от качества интриги и уменья просчитывать ходы", планирует "акцию по разграблению контейнеров с дефицитным товаром, спаивает алкашей", "ханыг" незаконно добытым коньячным сырцом. Монологи героя свидетельствуют о противоречивости его натуры, о внутренней борьбе, анализе своих поступков, отсутствии воли. Он - воплощение "человека с двоящимися мыслями" (Поел. Иакова. 1/19).

Участие в "нашей акции" он воспринимает как уголовное преступление, хочет "слинять", размышляет о "предательстве друга" и предлагает тост "по маленькой" за успех, за то, "чтоб они сдохли". Тон повествования принимает исповедальный характер. Герой мечтает о любви ("я хотел бы любить женщину - нежно"), размышляет о "любвеобилии" в "христианском смысле слова", но в то же время искренне признается, что он "не венец творения", ему "не обуздать инстинкт... хотя бы взять его под контроль".

В первой части повести появляется слово "ловушка" и сочетание "новая жизнь". Удрученное душевное состояние героя усугубляется

стр. 36

из-за неоднократных "встреч в сновидениях" с матерью, с мысленной беседой с ней: "...моя бедная мама, приговоренная к мукам созерцания моей нечистоты, она должна понимать, что я перед выбором <...> Попросить бы ее потерпеть, пока не вырвусь из ловушки, пока не порву путы обязательств <...> Новая моя жизнь не за горами". "Человек с двоящимися мыслями", как об этом говорится в Соборном Послании Святого Апостола Иакова, герой "не тверд во всех путях своих". Он отвергает влюбленную в него Юльку ("душу чистую и непорочную"), превращает себя в сводника, используя свою квартиру "полухолостяка, полуразведенца" в "трахтенгауз", обижается на Петра, что тот так "обзывает дом, где когда-то хозяйкой была мама". Мысли о матери побуждают его вновь к контролю над "дурными мыслями, к преображению". В его монологах появляется лексика морально-этического плана ("самоусовершенствование", "жизнь глазами к небу", "душа возжаждала чистого чувства"), она соседствует с лексикой, используемой им для нелестной самохарактеристики: "паразит по призванию", "заласканный", "закормленный", "обнаглевший в благополучии", "прощальное паскудство".

После второго сновидения мысли героя вновь сосредоточены на очищении: "Не исключено, что так называемое самоусовершенствование и начинается с контроля за мыслями <...> именем и памятью матери прозреваю и переосмысливаю окружающий мир, вещи, слова и поступки, что постепенно, но неотвратимо происходит мое преображение, накопление некоего качества, за которым последует взрыв, после чего начнется жизнь глазами к небу, то есть туда, где мама..."

Моральные проблемы (отношение к матери, к женщине, духовной любви и прелюбодеянию) разрешаются в повести в духе заповедей Нагорной проповеди: "Вы слышали, что сказано древним: "не прелюбодействуй". А я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем <...> И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя; ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну" (От Матф. 5/27, 28, 30).

В "Ловушке для Адама" буквально реминисцируется библейский мотив "отсечения соблазняющей руки". Герой отвергает любовь обаятельной своей искренностью, "чистой девушки" Юльки, но, выпив коньяка ("пакостно подействовал коньяк, - потащило, потащило"), не удерживается от "неприличных" жестов: "Юлька подвернулась под руку, мысленно я отсек руку, соблазняющую меня, и почувствовал сильную боль, правда, в затылке, потому что в действительности рука моя проделала нечто неприличное с Юлькиным задом, и она треснула меня чем-то подручным по голове". Мотив отсечения руки соблазняющей трансформируется во второй части, когда в герое при виде Ксении начинают бороться "чистота помыслов" и "гадкие мысли и жела-

стр. 37

ния": "Пронаблюдав, как рука моя вкрадчиво положила ложку и, подрагивая, замерла над ней, сказал, разумеется, мысленно: "Смотри, сука, отрублю!" И представил, как кидаю руку похоти на чурку, в другой руке топор, хрясь! - и отрубленная кисть корчится пальцами на траве в судорогах раскаяния". Фрагмент текста явно перекликается с повестью Л. Толстого "Отец Сергий", в которой реализуется метафора отсечения руки, используется та же лексика - "топор", "взмахнуть топором", "палец", "отрубленный сустав", "окровавленный палец на полу" и также почти дословно цитируются библейские заповеди о "бессмертной душе", о "соблазнах" [8].

В повести через "поток сознания" рассказчика, через восстановление в памяти разговоров как с живыми, так и с умершими, через диалоги и эпиграфы возникает представление о рефлексирующем характере героя, об утрате нравственных ориентиров им и другими персонажами. Ассоциативность выступает как прием композиционного связывания сюжетных эпизодов, образов персонажей, их мыслей и переживаний, предметных деталей.

Через образ Олега писатель актуализирует библейские заповеди о "фарисеях", о "праведности" (От Матф. 5/20), о клятве - "Но да будет слово ваше: "да, да", "нет, нет; а что сверх этого, то от лукавого" (От Матф., 5/34 - 37), о человеке и власти. Олег не противоречит своему начальнику, склоняющему его "приложить своего папаню или чьего-нибудь другого", выражает "принципиальную готовность заложить кого угодно", клянется: "Всегда готов!" Олег сам выполняет роль "фарисея", "искушая", склоняя героя-рассказчика к "угождению", к "игре в сэку", подводя его к конфликту с самим собой: "Опасная игра, чертовски опасная! Чистой воды мазохизм подтолкнул меня согласиться. Не раз пробовал, унижает меня эта картежная провокация, а нарываюсь..." Герой-рассказчик предстает в ситуации "игры" безвольным человеком, добровольно идущим на унижение. Символично и то, что во время игры в карты на деньги в самосознании героя появляется мотив "бесов", "черта" ("что-то бесовское было в моем настроении... боялся проиграть не деньги, - мелочь на кону, - но нечто большее, ведь постарше я его, бойкого и ловкорукого").

Мотив "бесовщины", "бесов", рассматриваемый Бородиным позже и в повести "Бесиво", оказывается многослойной метафорой, его генезис и в пушкинских "Бесах" ("Сбились мы. Что делать нам! В поле бес нас водит, видно..."), и в "Бесах" Достоевского, и в "Чевенгуре" Платонова, но истоки его, прежде всего, в евангельской притче об изгнании Иисусом "легиона бесов из бесноватого" (От Луки. 8/32 - 36). В обобщенном виде "бесовщина" прочитывается как собирательный образ худших черт в человеческом характере [9].

Противоречивость, двойственность человеческой натуры наблюдаются и в образах Петра, Василия. Вася характеризуется рассказчи-

стр. 38

ком как "настоящий "русский Вася", светлоликий, открытоглазый". Он - "ценный кадр" для налетчиков. Свою должность - "зав. транспортным отделом" - использует в корыстных целях. Со слов рассказчика, он "возмечтал" купить в аренду залив, разводить там толстолобика, перегородив залив дорогостоящей и нервущейся сетью, поэтому копит капитал, предоставляя транспорт для "партизанских налетов", заранее "намеченных акций". Обаятелен Вася своей доверчивостью, незлобивостью, любовью к технике, "золотыми руками": "лично собранная" его руками машина "ГАЗ-69" с усиленной проходимостью способна и по бурелому уйти от любого преследования. Характер Васи дополняется во второй части повести. Явившись "из небытия" во сне герою-рассказчику, "мертвый" Вася прежде всего интересуется: "Как машина?". Его "устами" автор задает традиционный для русской литературы главный вопрос, ради чего и была, видимо, написана повесть: "Чего ж так все неправильно получилось, а?" (Курсив наш. - В. С. ).

На антитезе построены в повести образы Светы, Ксении, Юлии и Надежды; героя-рассказчика, Петра и - Антона. Надежда описывается через сопоставление по контрасту с Татьяной Лариной: "И если я не тяну на Онегина, то Надежда... даже здесь, у меня на "трахтенгауз", - она, ей-Богу, в чем-то лучше Татьяны, может, как раз тем, что вот она у меня здесь без зауми и предрассудков, понятна и доступна". Финальные строки главы обрисовывают характер их встреч без всяких иллюзий: "Мы лежали с Надеждой в уже несвежих, уже мятых простынях и молчали. Светало, и мы больше не были нужны друг другу. Ничто нас больше не интересовало друг в друге". Подчеркнем прием, используемый автором в повести, - оценка героем своих отношений с Надеждой через видение матери: "Где-то там, в черных или светлых провалах ненашего измерения тихо плакала моя мама".

При описании "паскудства" и "мужского скотства" Петра и героя-рассказчика невольно кажется, что мы имеем дело с переложением библейского "Послания к Римлянам Святого Апостола Павла": "И как они не заботились иметь Бога в разуме, то предал их Бог превратному уму - делать непотребства. Так что они исполнены всякой неправды, блуда, лукавства, корыстолюбия, злобы, исполнены зависти, убийства, распрей, обмана, злонравия".

Искаженное цитирование героями "Вакхической песни" Пушкина - "Поднимем бокалы, содвинем их разом! Да здравствуют девы! Да скроется разум!" (у Пушкина: "Да здравствуют музы, да здравствует разум!") является свидетельством "забвения разума" "самцов-гедонистов, не озабоченных проблемой продолжения человеческого рода, в сути - уродов, рабов своего уродства, трусов и лентяев, играющих в так называемые мужские игры", по выражению самого героя-рассказчика.

стр. 39

В разрешении темы любви духовной, чистой и - "прелюбодеяния" Бородин в первой части повести обращается к философии Фрейда, Фромма, Вейнингера. Эти имена возникают в связи с обращением героя к светлой памяти матери. Эти ученые оцениваются рассказчиком как "сексоманьяки, распространившие на все человечество свои личные комплексы <...> Когда прочитал, было ощущение, будто налакался помоев". Опровержение философии Вейнингера проводится в традициях А. Платонова, его статьи 1920-го года "Душа мира": "Мыслитель Отто Вейнингер в своей книге "Пол и характер" проклял женщину. <...> утверждал, что существование женщины одна случайность и насмешка... Нас эта книга интересует, как вопль погибающего" [10]. В комментариях к статье "Душа мира" Н. Корниенко отмечает, что в статье Платоновым предпринята попытка "передать новозаветный смысл матери рождающей, определяемый христианским учением о Боговоплощении" [11]. Аналогичная оценка образа матери, на наш взгляд, содержится и в повести Бородина "Ловушка для Адама".

Ко второй части повести можно отнести главы с четвертой по седьмую, обозначить их как Уход от прежней "содомской жизни", Очищение, купание в Озере и в бане. Герой-рассказчик после провала операции, смерти по его вине Петра и Василия (как это выяснится из диалогов, встреч в послесмертии) оставляет за спиной "неуемную", по его оценке, жизнь, уходит на Север. Он сопоставляет себя с Моисеем, выводящим евреев из Египта. В его монологах возникает мотив "кольца", несущий семантику возможности изменить судьбу: "Умри я этой ночью на маневренном пятачке между рельсов и шпал, кольцо моей жизни обернулось бы непрерывной цепью страданий для мамы. Я должен был, обязан был остаться жить, и сознание этой обязанности тоже, возможно, сыграло некоторую роль в моем, по существу, чудесном спасении".

Внутренний монолог героя раскрывает и средства для достижения этой цели, развенчивает в нем предателя, спасшего себя ценой гибели "друзей по акции". Эпиграфы к главам второй ("Так я и знал, что мы влипнем", - сказал Петр и умер, падая затылком в черно-коричневую грязь. Я побежал...") и четвертой (""Подстрахуйся, - сказал я Васе, мало ли что, если ключи в замке, три минуты в кармане". Вася колебался") играют функцию углубления смысла, расширения сути характера героя. Смыслы эпиграфов расшифровывают и уточняют "диалоги" героя-рассказчика в его видениях с убитыми Васей и Петром. Из диалога с Васей выясняется, что герой предал его, воспользовавшись его ключами от машины (о которых шла речь и в эпиграфе), не дождавшись раненого, ползущего к своему "джипу".

Емкую роль играют в этом эпизоде и изобразительно-выразительные средства языка: оценочные эпитеты "заслезившиеся глаза", "из-

стр. 40

виняющийся голос" героя-рассказчика; "туманный венец" из таежного комарья над головой исчезающего за деревьями Василия, судьба которого выражает боль писателя за "убывание" человеческого в человеке, нереализацию потенциала, заложенного в нем. "Туманный венец из комарья" над головой ушедшего в небытие Василия вызывает прямую аналогию с библейскими образами "венца тленного" и по контрасту - "венца нетленного", о которых идет речь в 1-м Послании Святого Апостола Павла к Коринфянам. Немаловажную роль в создании характеристики героя-рассказчика играет и художественная деталь: "макаровская пушка", "вытянутая рука". В обойме его "макаровской пушки" остались невостребованными три патрона. Судьбу четырех он восстановить не может. Из исповедального монолога выясняется: "... помнил только вытянутую руку свою <...> сам вполуоборот к мечущимся вдоль вагонов теням... К этой самой, самой прекрасной в мире машине".

Ключевыми фрагментами во второй части повести являются эпизоды, описывающие купание в Озере, в бане, общение с природой: "Одного взгляда, одного вздоха хватило, чтобы понять, что попал в то единственное место на Земле, где счастье и радость растворены в каждой клетке и молекуле... и более всего в воздухе и воде". Самосознание героя хочет "отряхнуть прах суеты мира оставленного", преобразиться, очиститься. Но природа наделена мистическим свойством, она добра к людям с "чистыми помыслами", и не сразу его принимает Озеро. "Видение" Светланочки, разговор с ней у Озера побуждают еще раз осмыслить, что есть подлинная любовь, такая, как любовь Светланы к умершему Петру ("Я жить не хочу без него"), или описанная в "Гранатовом браслете", о которой вспоминает героиня ("Куприн выдумал эту историю или подсмотрел? А, неважно! Такая история обязательно где-нибудь случалась. Или Квазимода..."). Вода, поднесенная Светланой герою-рассказчику в ладошках, возвращает ему спокойствие, выступает в функции "воды живой", дающей духовную силу "жаждущему" (Откр. Иоанна Богослова. 21/6).

Во второй части повести герой назовет себя Адамом по имени библейского героя, созданного Богом по образу и подобию своему и помещенного вместе с Евой, его женой, в Эдемский сад. Имя героя символично, носит обобщающий характер Сына Человеческого. Во второй части повести возникает мотив "обольщения" Адама, искушения его отцом Викторием и библейский мотив искушения Адама женщиной. Придя в чистый мир в поисках Долины Счастья, в семью Антона, Ксении и их сына Павлика, живущих праведной жизнью на лоне природы, давших ему кров и пищу, Адам не устоит перед красотой Ксении, попытается соблазнить ее и чуть не разрушит "число". По причине его недостойного поступка Второе Пришествие на Землю Спасителя откладывается.

стр. 41

Смысл названия повести носит символический характер. Его генезис лежит в библейских мотивах "искушения", "сети", адекватных понятию "ловушка": "А желающие обогащаться впадают в искушение и в сеть, и во многие безрассудные и вредные похоти, которые погружают людей в бедствие и пагубу" (1-е Тимофею, 6/9).

Слова "сеть", "ловушка", "искушение", как явствует из "Толкового словаря русского языка", близки по значению: "Ловушка - опасное место, где можно погибнуть"; "Сеть - в переносном значении - хитрыми уловками стремиться поставить кого-нибудь в трудное, опасное положение"; "Искушение - соблазн, желание чего-нибудь запретного" [12]. Анализ заглавия помогает прояснить как поэтику повести, так и ее концепты. Весь текст без учета семантической энергии заглавия теряет сразу несколько смысловых уровней и утрачивает символические горизонты.

Важную роль в осмыслении судьбы современного сына человеческого, обретении им гармонии, избежании "ловушки", "предстоящей катастрофы", выполняют пословицы, поговорки, культурно-исторические реминисценции - библейские, мифологические, фольклорные, литературные. Писатель использует множество новозаветных притч, среди которых хочется отметить притчи о сеятеле, о пшенице и плевелах (От Матфея. 13/23 - 30), о "закинутом неводе" (От Матфея. 13/17), "исцелении бесноватого лунатика" (От Луки. 20/9 - 19), о злых виноградарях, краеугольном камне (От Луки. 20/9 - 19), притчу об овцах и козлах (Матфей. 25/31), поучения о детях (От Матф. 18/1 - 6), сказание о "звезде полынь" (Откровение. 8/10, 11), сказание о мече (От Матф. 26/52), органично вплетающиеся в ход повествования. Так, герой, очутившись на Озере с целью "вмешаться в круг мирового зла, то есть моего личного зла" и "спасти человечество", испытывая голод, "выворачивает рюкзак", в котором "набралась полная ладонь хлебных крошек, перемешанных с явно несъедобным мусором. С целью отделить зерна от плевел, выполз из балагана".

Концептосферу повести расширяют и эпиграфы из книги Ницше "Так говорил Заратустра", из Библии, цитирование античных мифов о подвигах Геракла, где упоминаются и "девятиголовая гидра", и "немейский лев", и "расчистка конюшен", и другие подвиги, которые совершает герой-рассказчик для победы над Антихристом ("пришедшему Антихристу я, обернувшись в зад Гераклом, запросто обломаю рога. Чем блистательно и завершу цикл исторических подвигов...").

Художественную и философскую весомость в повести приобретают пословицы, афоризмы, цитаты из Ломоносова, Гумилева, Некрасова, Блока, Куприна, толкование героями повести музыки Бетховена, картин Гойи из цикла "Сон разума порождает чудовищ", оперирование философскими категориями из Платона, Канта, Н. Федорова. Так, явившийся герою во сне мертвый Петр, преданный при жизни

стр. 42

другом, не хочет быть "осколком", не приемлет смерти, с явной обидой как об ожидаемом, но несвершившемся факте напоминает о философии бессмертия и воскрешения Н. Федорова: "Где же ошибка? В федоровский бред о всеобщем воскрешении я никогда не верил". Диалог напрямую восходит к беседе во сне Саши Дванова с мертвым отцом: "Делай что-нибудь в Чевенгуре: зачем же мы будем мертвыми лежать..." [13].

На глубокое, общечеловеческое обобщение претендует и афористический язык повести. Например: "Душа - не желудок, не выблюешь" и др.

Об умелом использовании Бородиным изобразительно-выразительных средств языка, создании "зримой картины происходящего" интересно писал А. Солженицын [14]. Большим художником Слова предстает Бородин и в "Ловушке для Адама". Язык повести служит как эстетическим, так и этическим целям писателя. Так, в описании внутренней, духовной и внешней красоты Ксении автор использует такой необычный, "торжественный" эпитет, как "светлоликая", неоднократно повторяющийся при ее имени, прибегает к стихам; при описании ребенка использует целый ряд тропов, выражающих нежность, радость от общения - "малыш", "мальчуган", "гостеприимец", "рыбачок с ноготок", "шустрый эмбрион".

Последняя, седьмая, глава предваряется эпиграфом, заканчивающимся словами: "Едва ли я понял". В повествовании рассказчика сочетаются мистика, фантастика и реальность. Явившаяся во сне мать предостерегает сына о "тайне числа и смысле", который заключен "в полноте" числа и недопустимости "разрушить" его. Герою снится горький плач в темноте. Он понимает, что плачет мама, испытывая "маету души". В основе главы лежит библейский сюжет о "числе", раскрываемый в "Откровении Иоанна Богослова": "Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть" (Гл. 13, п. 18).

В финале герой вооружается "щитом веры", разоблачает лжепророка и в единоборстве ранит его. Финал повести открытый. Адам чувствует возвращение сил, осознает, что с "порванным животом" отец Викторий далеко уйти не мог. Адам войдет в воды Озера и Озеро примет его, он спасется. На берегу он увидит две фигуры. "Третья возилась у лодки". Из контекста можно предположить, что Антон придет Адаму на помощь. Заключительная фраза исповедального монолога Адама: "А что, подумал, если все это чепуха, и число вовсе не разрушилось! Ведь это же его число! И тогда... тогда ничего еще не поздно! Повесть оканчивается в духе Нового Завета, Послания Святого Апостола Павла к Ефесянам: "А паче всего возьмите щит веры, которым можете угасить все раскаленные стрелы лукавого. И шлем спасения возьмите, и меч духовный, который есть Слово Божие" (Посл.

стр. 43

к Ефесянам. 6/16, 17). Символический характер носит и имя мальчика, сына Антона и Ксении - Павлика, который учил Адама молиться, жил по библейскому завету "любить друг друга" (1-е Иоанна. 4/7). За ребенком, любовью человека к человеку - будущее. Гуманная мысль повести - в вере в человеческий ум, волю: "Каждому с рождением дается какой-нибудь аванс <...> можно человеку жить хорошо и правильно, что в нем самом полно всего необходимого для того, нужно только умно распорядиться собой, ведь и ума для этого у каждого от рождения достаточно".

Литература

1. Кокшенева К. Как измерить себя человеку? О некоторых результатах "дружбы" православия и литературы // Москва. 2005. Январь. С. 183.

2. Варламов А. Апокалиптические мотивы в русской прозе конца XX в. Автореферат канд. диссертации. М., 1997. С. 13.

3. Бородин Л. Ловушка для Адама. Повести. СПб., 1994.

4. Распутин В. В поисках берега. Речь при вручении Солженицынской премии // Лит. газета. 2000. 17 - 23 мая.

5. Лейдерман Н., Липовецкий М. Жизнь после смерти, или Новые сведения о реализме // Новый мир. 1993. N 9. С. 239.

6. Франкл В. Человек в поисках смысла. М., 1990. С. 292.

7. Некрасов Н. А. Избранные сочинения. М., 1989. С. 115.

8. Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 20 т. Т. 12. М., 1982. С. 363.

9. Серафимова В. Д. Поэтика прозы Л. Бородина. Проблемы человеческого сознания // Русская литература XX века в типологическом аспекте изучения. Шешуковские чтения. Выпуск 9. М., МПГУ. 2004. С. 472 - 483.

10. Платонов А. Сочинения. Том 1. Книга вторая. М., 2004. С. 48.

11. Корниенко И. В. Комментарии к статье А. Платонова "Душа мира" // Платонов А. Сочинения. Т. 1. Книга вторая. М., 2004.

12. Ожегов С. И. и Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка. Изд. 4-е. М., 1999.

13. Платонов А. Чевенгур. М., 1988. С. 248.

14. Солженицын А. Леонид Бородин - "Царица Смуты". Из литературной коллекции // Новый мир. 2004. N 6. С. 148 - 158.