КЛАССИЧЕСКАЯ РУССКАЯ ПРОЗА (последнее)
ВОР
Русская классическая проза. Книги, сборники рассказов, многотомники, полные собрания сочинений.
Пробило двенадцать. Федор Степаныч накинул на себя шубу и вышел на
двор. Его охватило сыростью ночи... Дул сырой, холодный ветер, с темного
неба моросил мелкий дождь. Федор Степаныч перешагнул через полуразрушенный
забор и тихо пошел вдоль по улице. А улица широкая, что твоя площадь;
редки в Европейской России такие улицы. Ни освещения, ни тротуаров... даже
намеков нет на эту роскошь.
У заборов и стен мелькали темные силуэты горожан, спешивших в
церковь. Впереди Федора Степаныча шлепали по грязи две фигуры. В одной из
них, маленькой и сгорбленной, он узнал здешнего доктора, единственного на
весь уезд "образованного человека". Старик-доктор не брезговал знакомством
с ним и всегда дружелюбно вздыхал, когда глядел на него. На этот раз
старик был в форменной старомодной треуголке, и голова его походила на две
утиные головы, склеенные затылками. Из-под фалды его шубенки болталась
шпага. Рядом с ним двигался высокий и худой человек, тоже в треуголке.
- Христос воскрес, Гурий Иваныч! - остановил доктора Федор Степаныч.
Доктор молча пожал ему руку и отпахнул кусочек шубы, чтобы похвастать
перед ссыльным петличкой, в которой болтался "Станислав".
- А я, доктор, после заутрени хочу к вам пробраться, - сказал Федор
Степаныч. - Вы уж позвольте мне у вас разговеться... Прошу вас... Я,
бывало, там в эту ночь всегда в семье разговлялся. Воспоминанием будет...
- Едва ли это будет удобно... - сконфузился доктор. - У меня
семейство, знаете ли... жена... Вы хотя и тово... но все-таки не тово...
Все-таки предубеждение! Я, впрочем, ничего... Кгм... Кашель...
- А Барабаев? - проговорил Федор Степаныч, кривя рот и желчно
ухмыляясь. - Барабаева со мной вместе судили, вместе нас выслали, а между
тем он у вас каждый день обедает и чай пьет. Он больше украл, вот что!..
Федор Степаныч остановился и прислонился к мокрому забору: пусть
пройдут. Далеко впереди него мелькали огоньки. Потухая и вспыхивая, они
двигались по одному направлению.
"Крестный ход, - подумал ссыльный. - Как и там, у нас..."
От огоньков несся звон. Колокола-тенора заливались всевозможными
голосами и быстро отбивали звуки, точно спешили куда-нибудь.
"Первая Пасха здесь, в этом холоде, - подумал Федор Степаныч, - и...
не последняя. Скверно! А там теперь, небось..."
И он задумался о "там"... Там теперь под ногами не грязный снег, не
холодные лужи, а молодая зелень; там ветер не бьет по лицу, как мокрая
тряпка, а несет дыхание весны... Небо там темное, но звездное, с белой
полосой на востоке... Вместо этого грязного забора зеленый палисадник и
его домик с тремя окнами. За окнами светлые, теплые комнаты. В одной из
них стол, покрытый белой скатертью, с куличами, закусками, водками...
"Хорошо бы теперь хватить тамошней водки! Здесь дрянная водка, пить
нельзя..."
Наутро глубокий, хороший сон, за сном визиты, выпивка... Вспомнил он,
разумеется, и Олю с ее кошачьей, плаксивой, хорошенькой рожицей. Теперь
она спит, должно быть, и не снится он ей. Эти женщины скоро утешаются. Не
будь Оли, не был бы он здесь. Она подкузьмила его, глупца. Ей нужны были
деньги, нужны ужасно, до болезни, как и всякой моднице! Без денег она не
могла ни жить, ни любить, ни страдать...
"- А если меня в Сибирь сошлют? - спросил он ее. - Пойдешь со мной?"
"- Разумеется! Хоть на край света!"
Он украл, попался и пошел в эту Сибирь, а Оля смалодушествовала, не
пошла, разумеется. Теперь ее глупая головка утопает в мягкой кружевной
подушке, а ноги далеко от грязного снега.
"На суд разодетой явилась и ни разу не взглянула даже... Смеялась,
когда защитник острил... Убить мало..."
И эти воспоминания сильно утомили Федора Степаныча. Он утомился,
заболел, точно всем телом думал. Ноги его ослабели, подогнулись, и не
хватило сил идти в церковь, к родной заутрене... Он воротился домой и, не
снимая шубы и сапог, повалился на постель.
Над его кроватью висела клетка с птицей. Та и другая принадлежали
хозяину. Птица какая-то странная, с длинным носом, тощая, ему неизвестная.
Крылья у нее подрезаны, на голове повырваны перья. Кормят ее какой-то
кислятиной, от которой воняет на всю комнату. Птица беспокойно возилась в
клетке, стучала носом о жестянку с водой и пела то скворцом, то иволгой...
"Спать не дает! - подумал Федор Степаныч. - Чёррт..."
Он поднялся и потряс рукой клетку. Птица замолчала. Ссыльный лег и о
край кровати стащил с себя сапоги. Через минуту птица опять завозилась.
Кусочек кислятины упал на его голову и повис в волосах.
- Ты не перестанешь? Не замолчишь? Тебя еще недоставало!
Федор Степаныч вскочил, рванул с остервенением клетку и швырнул ее в
угол. Птица замолчала.
Но минут через десять она, показалось ссыльному, вышла из угла на
средину комнаты и завертела носом в глиняном полу... Нос, как буравчик...
Вертела, вертела, и нет конца ее носу. Захлопали крылья, и ссыльному
показалось, что он лежит на полу и что по его вискам хлопают крылья...
Нос, наконец, поломался, и всё ушло в перья... Ссыльный забылся...
- Ты за што это тварь убил, душегубец? - услышал он под утро.
Федор Степаныч раскрыл глаза и увидел пред собой хозяина-раскольника,
юродивого старца. Лицо хозяина дрожало от гнева и было покрыто слезами.
- За што ты, окаянный, убил мою пташку? Певунью-то мою за што ты
убил, сатана чёртова? А? Кого это ты? За што такое? Глаза твои бесстыжие,
пес лютый! Уходи из моего дома, и чтоб духу твоего здесь не было! Сею
минутою уходи! Сичас!
Федор Степаныч надел шубу и вышел на улицу. Утро было серое,
пасмурное... Глядя на свинцовое небо, не верилось, чтобы высоко за ним
могло сиять солнце. Дождь продолжал еще моросить...
- Бон-жур! С праздником, мон-шер! - услышал ссыльный, выйдя за
ворота.
Мимо ворот на новенькой пролетке катил его земляк Барабаев. Земляк
был в цилиндре и под зонтиком.
"Визиты делает! - подумал Федор Степаныч. - И тут, скотина, сумел
примазаться... Знакомых имеет... Было б и мне побольше украсть!"
Подходя к церкви, Федор Степаныч услыхал другой голос, на этот раз
женский. Навстречу ему ехал почтовый тарантас, набитый чемоданами. Из-за
чемоданов выглядывала женская головка.
- Где здесь... Батюшки, Федор Степаныч! Вы ли это? - запищала
головка.
Ссыльный подбежал к тарантасу, впился глазами в головку, узнал,
схватил за руку...
- Неужели я не сплю?! Что такое? Ко мне?! Надумала, Оля?
- Где здесь Барабаев живет?
- А на что тебе Барабаев?
- Он меня выписал... Две тысячи, вообрази, прислал... По триста в
месяц, кроме того, буду получать. Есть здесь театры?..
До самого вечера шатался ссыльный по городу и искал квартиры. Дождь
лил весь день, и не показывалось солнце.
"Неужели эти звери могут жить без солнца? - думал он, меся ногами
жидкий снег. - Веселы, довольны без солнца! Впрочем, у них свой вкус".
двор. Его охватило сыростью ночи... Дул сырой, холодный ветер, с темного
неба моросил мелкий дождь. Федор Степаныч перешагнул через полуразрушенный
забор и тихо пошел вдоль по улице. А улица широкая, что твоя площадь;
редки в Европейской России такие улицы. Ни освещения, ни тротуаров... даже
намеков нет на эту роскошь.
У заборов и стен мелькали темные силуэты горожан, спешивших в
церковь. Впереди Федора Степаныча шлепали по грязи две фигуры. В одной из
них, маленькой и сгорбленной, он узнал здешнего доктора, единственного на
весь уезд "образованного человека". Старик-доктор не брезговал знакомством
с ним и всегда дружелюбно вздыхал, когда глядел на него. На этот раз
старик был в форменной старомодной треуголке, и голова его походила на две
утиные головы, склеенные затылками. Из-под фалды его шубенки болталась
шпага. Рядом с ним двигался высокий и худой человек, тоже в треуголке.
- Христос воскрес, Гурий Иваныч! - остановил доктора Федор Степаныч.
Доктор молча пожал ему руку и отпахнул кусочек шубы, чтобы похвастать
перед ссыльным петличкой, в которой болтался "Станислав".
- А я, доктор, после заутрени хочу к вам пробраться, - сказал Федор
Степаныч. - Вы уж позвольте мне у вас разговеться... Прошу вас... Я,
бывало, там в эту ночь всегда в семье разговлялся. Воспоминанием будет...
- Едва ли это будет удобно... - сконфузился доктор. - У меня
семейство, знаете ли... жена... Вы хотя и тово... но все-таки не тово...
Все-таки предубеждение! Я, впрочем, ничего... Кгм... Кашель...
- А Барабаев? - проговорил Федор Степаныч, кривя рот и желчно
ухмыляясь. - Барабаева со мной вместе судили, вместе нас выслали, а между
тем он у вас каждый день обедает и чай пьет. Он больше украл, вот что!..
Федор Степаныч остановился и прислонился к мокрому забору: пусть
пройдут. Далеко впереди него мелькали огоньки. Потухая и вспыхивая, они
двигались по одному направлению.
"Крестный ход, - подумал ссыльный. - Как и там, у нас..."
От огоньков несся звон. Колокола-тенора заливались всевозможными
голосами и быстро отбивали звуки, точно спешили куда-нибудь.
"Первая Пасха здесь, в этом холоде, - подумал Федор Степаныч, - и...
не последняя. Скверно! А там теперь, небось..."
И он задумался о "там"... Там теперь под ногами не грязный снег, не
холодные лужи, а молодая зелень; там ветер не бьет по лицу, как мокрая
тряпка, а несет дыхание весны... Небо там темное, но звездное, с белой
полосой на востоке... Вместо этого грязного забора зеленый палисадник и
его домик с тремя окнами. За окнами светлые, теплые комнаты. В одной из
них стол, покрытый белой скатертью, с куличами, закусками, водками...
"Хорошо бы теперь хватить тамошней водки! Здесь дрянная водка, пить
нельзя..."
Наутро глубокий, хороший сон, за сном визиты, выпивка... Вспомнил он,
разумеется, и Олю с ее кошачьей, плаксивой, хорошенькой рожицей. Теперь
она спит, должно быть, и не снится он ей. Эти женщины скоро утешаются. Не
будь Оли, не был бы он здесь. Она подкузьмила его, глупца. Ей нужны были
деньги, нужны ужасно, до болезни, как и всякой моднице! Без денег она не
могла ни жить, ни любить, ни страдать...
"- А если меня в Сибирь сошлют? - спросил он ее. - Пойдешь со мной?"
"- Разумеется! Хоть на край света!"
Он украл, попался и пошел в эту Сибирь, а Оля смалодушествовала, не
пошла, разумеется. Теперь ее глупая головка утопает в мягкой кружевной
подушке, а ноги далеко от грязного снега.
"На суд разодетой явилась и ни разу не взглянула даже... Смеялась,
когда защитник острил... Убить мало..."
И эти воспоминания сильно утомили Федора Степаныча. Он утомился,
заболел, точно всем телом думал. Ноги его ослабели, подогнулись, и не
хватило сил идти в церковь, к родной заутрене... Он воротился домой и, не
снимая шубы и сапог, повалился на постель.
Над его кроватью висела клетка с птицей. Та и другая принадлежали
хозяину. Птица какая-то странная, с длинным носом, тощая, ему неизвестная.
Крылья у нее подрезаны, на голове повырваны перья. Кормят ее какой-то
кислятиной, от которой воняет на всю комнату. Птица беспокойно возилась в
клетке, стучала носом о жестянку с водой и пела то скворцом, то иволгой...
"Спать не дает! - подумал Федор Степаныч. - Чёррт..."
Он поднялся и потряс рукой клетку. Птица замолчала. Ссыльный лег и о
край кровати стащил с себя сапоги. Через минуту птица опять завозилась.
Кусочек кислятины упал на его голову и повис в волосах.
- Ты не перестанешь? Не замолчишь? Тебя еще недоставало!
Федор Степаныч вскочил, рванул с остервенением клетку и швырнул ее в
угол. Птица замолчала.
Но минут через десять она, показалось ссыльному, вышла из угла на
средину комнаты и завертела носом в глиняном полу... Нос, как буравчик...
Вертела, вертела, и нет конца ее носу. Захлопали крылья, и ссыльному
показалось, что он лежит на полу и что по его вискам хлопают крылья...
Нос, наконец, поломался, и всё ушло в перья... Ссыльный забылся...
- Ты за што это тварь убил, душегубец? - услышал он под утро.
Федор Степаныч раскрыл глаза и увидел пред собой хозяина-раскольника,
юродивого старца. Лицо хозяина дрожало от гнева и было покрыто слезами.
- За што ты, окаянный, убил мою пташку? Певунью-то мою за што ты
убил, сатана чёртова? А? Кого это ты? За што такое? Глаза твои бесстыжие,
пес лютый! Уходи из моего дома, и чтоб духу твоего здесь не было! Сею
минутою уходи! Сичас!
Федор Степаныч надел шубу и вышел на улицу. Утро было серое,
пасмурное... Глядя на свинцовое небо, не верилось, чтобы высоко за ним
могло сиять солнце. Дождь продолжал еще моросить...
- Бон-жур! С праздником, мон-шер! - услышал ссыльный, выйдя за
ворота.
Мимо ворот на новенькой пролетке катил его земляк Барабаев. Земляк
был в цилиндре и под зонтиком.
"Визиты делает! - подумал Федор Степаныч. - И тут, скотина, сумел
примазаться... Знакомых имеет... Было б и мне побольше украсть!"
Подходя к церкви, Федор Степаныч услыхал другой голос, на этот раз
женский. Навстречу ему ехал почтовый тарантас, набитый чемоданами. Из-за
чемоданов выглядывала женская головка.
- Где здесь... Батюшки, Федор Степаныч! Вы ли это? - запищала
головка.
Ссыльный подбежал к тарантасу, впился глазами в головку, узнал,
схватил за руку...
- Неужели я не сплю?! Что такое? Ко мне?! Надумала, Оля?
- Где здесь Барабаев живет?
- А на что тебе Барабаев?
- Он меня выписал... Две тысячи, вообрази, прислал... По триста в
месяц, кроме того, буду получать. Есть здесь театры?..
До самого вечера шатался ссыльный по городу и искал квартиры. Дождь
лил весь день, и не показывалось солнце.
"Неужели эти звери могут жить без солнца? - думал он, меся ногами
жидкий снег. - Веселы, довольны без солнца! Впрочем, у них свой вкус".
Опубликовано 28 ноября 2009 года
Новые статьи на library.by:
КЛАССИЧЕСКАЯ РУССКАЯ ПРОЗА:
Комментируем публикацию: ВОР
подняться наверх ↑
ССЫЛКИ ДЛЯ СПИСКА ЛИТЕРАТУРЫ
По стандарту ВАК Республики Беларусь
Стандарт используется в белорусских учебных заведениях различного типа.
По ГОСТу Российской Федерации
Для образовательных и научно-исследовательских учреждений РФ
Прямой URL на данную страницу для блога или сайта
Полностью готовые для научного цитирования ссылки. Вставьте их в статью, исследование, реферат, курсой или дипломный проект, чтобы сослаться на данную публикацию №1259429919 в базе LIBRARY.BY.
подняться наверх ↑
ПАРТНЁРЫ БИБЛИОТЕКИ рекомендуем!
подняться наверх ↑
ОБРАТНО В РУБРИКУ?
Уважаемый читатель! Подписывайтесь на LIBRARY.BY в VKновости, VKтрансляция и Одноклассниках, чтобы быстро узнавать о событиях онлайн библиотеки.
Добавить статью
Обнародовать свои произведения
Редактировать работы
Для действующих авторов
Зарегистрироваться
Доступ к модулю публикаций