Поэтическое слово у Ф. И. Тютчева и А. Н. Майкова

П. А. ГАПОНЕНКО, кандидат филологических наук

В одном из своих стихотворений ("На юбилей князя Петра Андреевича Вяземского") Ф. И. Тютчев заметил: "у Музы есть различные пристрастья. Дары ее даются не равно. . . "

Тютчев - поэт острого космического чувства, глубокой живой мысли; в стихах его, по выражению Добролюбова, есть и "знойная страстность, и суровая энергия". Излюбленные образы Тютчева, влекшие его "сердце, полное тревоги", - это ночь, буря, ветер, гроза, "небесный свод, горящий славой звездной".

И рядом - А. Н. Майков, его младший современник, его "духовный крестник", как называл себя поэт, стихотворец иного склада, иного художественного темперамента, иных пристрастий, обогативший русскую поэзию антологическими стихотворениями, создавший картины древней и современной ему Италии. Превосходный мастер русского пейзажа - здесь, пожалуй, наиболее полно раскрылся майковский талант.

Действительно, дары музы "даются не равно". И тем не менее в идейно- образной системе обоих поэтов есть и нечто общее. Их связывает проблематика стихотворений: взаимоотношения человека и Вселенной, понимание природы как единственно подлинной реальности. Однако сознание Тютчева в своей основе глубоко антиномично. Пытаясь разгадать тайны человеческого "я" и его духовное родство с космосом, оно проникает и в светлую, и в темную сторону жизни.

Поэтическое сознание Майкова не знает роковой раздвоенности. Но и он обладает "космическим чувством", созвучным возвышенному строю переживаний Тютчева. Стремление проникнуть в тайны космоса заставляет и Майкова обращаться к природе с пытливыми вопросами:

стр. 10

Что же там, за гранию конечного?

Что вдали сиянья звезд златых? 
То не окна ль храма вековечного? 
То не очи ль ангелов святых?

("Лунная ночь")

Общностью восприятия "вечных вопросов" (название одного из майковских циклов) человеческого бытия вызвано совпадение отдельных образов. Таковы образы горных вершин, ночной звезды, звездного неба, которые приобретают у обоих поэтов значение символов чего-то возвышенно-чистого, "запредельного":

Слышу, грудь восторг колеблет сладостный, 
Веет на душу безвестный страх, 
Будто зов знакомый ей и радостный 
Ей звучит в таинственных словах. . . 

("Лунная ночь")

В таинственном общении с миром звезд и Тютчеву открылась природа собственной души:

Там, в горнем, неземном жилище, 
Где смертной жизни места нет, 
И легче, и пустынно-чище 
Струя воздушная течет. 

("Над виноградными холмами. . . ")

Несомненную параллель к тютчевским образам "светлого храма", возвышающегося на "краю вершины" ("Над виноградными холмами. . . "), и "недоступных" гор, увенчанных "непорочными снегами", по которым "проходит незаметно Небесных ангелов нога" ("Хоть я и свил гнездо в долине. . . "), представляют собой майковские образы альпийских ледников в "стыдливом девственном веселье" ("Альпийские ледники"), Чамлиджских высот ("На Чамлиджи"), "ледяных пустынь", откуда чудится поэту "какой-то звон" ("Из темных долов этих взор. . . ").

Перекличка мотивов связана, безусловно, с общностью и родственностью "философического" миропонимания поэтов. Причем значительность и напряженность их переживаний нашли выражение в очень близких формах. Разнообразные "риторические" приемы выразительности - обращения, восклицания, вопросы, специальная лексика (руны довременные, звездная хартия небес, летопись вселенныя - у Майкова; святилище небес, живая колесница мирозданья - у Тютчева), одинаковые "ключевые" слова (тайный, таинственный, горний, вечный) - все служит утверждению возвышенных и многозначительных философских раздумий о тайнах жизни природы и человеческой души.

стр. 11

Традиционный для русской поэзии прием параллелизма в изображении природы и человека определяет композиционную структуру и внутреннюю логику развития мысли и образа стихотворных произведений обоих поэтов. Развернутые сравнения подчеркиваются посредством двухчастной строфической композиции. То, что сравнивается, и то, с чем сравнивается, соединяются между собой словами так, таков. Однако внутреннее единство в стихотворениях Тютчева и Майкова осуществляется по-разному. У Тютчева, автора таких шедевров, как "Фонтан", "Поток сгустился и тускнеет. . . ", "Еще земли печален вид. . . ", сравнение развито глубже, у него, как правило, стираются грани между внешним и внутренним миром, между природой и человеком, - они почти тождественны.

В натурфилософских стихах Тютчева поэтическое слово воспринимается в двойном значении - прямом и переносном. Это обусловлено контекстуальной взаимосвязанностью обоих параллельных образных рядов. При этом тропеические изобразительно-выразительные средства нередко как бы "перекликаются" друг с другом, не сливаясь в единой структурообразующей метафоре:

Когда в кругу убийственных забот
Нам все мерзит - и жизнь, как камней груда,
Лежит на нас, - вдруг, знает бог откуда,
Нам на душу отрадное дохнет,
Минувшим нас обвеет и обнимет
И страшный груз минутно приподнимет. 

Так иногда, осеннею порой, 
Когда поля уж пусты, рощи голы, 
Бледнее небо, пасмурнее долы, 
Вдруг ветр подует, теплый и сырой, 
Опавший лист погонит пред собою 
И душу нам обдаст как бы весною. . . 

("Когда в кругу убийственных забот. . . ")

Иное дело - у Майкова, чья лирическая система, являя собой предел приближения лирики к эпосу, далека от тютчевской напряженной метафоричности. Ровная интонация его стихов противостоит субъективно- эмоциональному настроению стихов Тютчева. Лирическое переживание поэта раскрывается в описательных картинах и зрительных образах, оно не выражено прямо, а опосредовано деталями. У Майкова нет взаимообмена или эквивалентности природного и человеческого, которые так ощутимы в лирических миниатюрах Тютчева.

Майковский "параллелизм" явлений природы и переживаний человека характеризуется тем, что предметность изображения явлений природы преобладает над их эмоциональной окраской ("Воспоминание", "Горный ключ", "Заря", "Слава"). В стихотворении "Горный

стр. 12

ключ", например, таинственное рождение стиха сравнивается с подгорным ключом, явившимся непонятно откуда. Очень строгое, "предметное" изображение родника, выдержанное без одушевления его своими эмоциями. Ясность очертаний, точность и конкретность описаний, простота образов, лишенных импрессионистического "произвола". Трудно представить себе в образной системе Майкова метафоры, подобные тем, что находим в стихах Тютчева: "Лазурь небесная смеется", "Поют деревья, блещут воды. . . ", "И сладкий трепет, как струя, по жилам пробежал природы".

Различие поэтических индивидуальностей Тютчева и Майкова особенно наглядно проявляется, в частности, в том, что дает окраску словесному образу, - в эпитете. С помощью эпитетов Тютчев выражает свое эмоционально- оценочное отношение к изображаемому: "Обвеян вещею дремотой, Полураздетый лес грустит. . . "; "Небесный свод, горящий славой звездной, Таинственно глядит из глубины. . . ". Это так называемые метафорические эпитеты, выражающие романтическое мировосприятие поэта. В целях заострения эмоционального состояния поэт нередко прибегает к парным эпитетам: "И взором трепетным и смутным, Пристав,. окинем небосклон. . . ", "Есть в светлости осенних вечеров Умильная, таинственная прелесть. . . "; "В стихийном, пламенном раздоре. . . ".

"Оксюморонные" эпитеты Тютчева, указывающие на признак, внешне противоречащий предмету, передают диалектику мысли: "Лениво дышит полдень мглистый. . . ", "Как под сумрачным их [звезд] светом Нивы дремлющие зреют. . . ".

Пристрастен Тютчев и к сложносоставным эпитетам: пророчески- прощальный, болезненно-яркий, усыпительно-безмолвны, безлюдно-величавый, притворно-беспечный, младенчески-божественная, таинственно-волшебные, волшебно-немой, звучно-ясный, незримо-роковая, блаженно-равнодушна, торжественно-угрюмый, пророчески-слепой.

Большинство из этих слов передает сложное душевное состояние: поэт не боится столкновения психологических контрастов, их резкой оксюморонности. "Сегодня, друг, пятнадцать лет минуло С того блаженно-рокового дня. . . ". Так начинается стихотворение, помеченное 15 июля 1865 года. Посвящено оно памяти Е. А. Денисьевой, с которой поэт встретился пятнадцать лет назад, в июле 1850 года. Эпитет "блаженно-роковой" передает всю глубину чувств поэта, испытавшего на склоне лет "блаженство и безнадежность" последней любви. Подобные эпитеты многомерны, необычайно объемны, с внутренней перспективой. Ими Тютчев показал, насколько поэзия по своему существу диалектична и насколько поэтична диалектика.

Иные метафоры как бы "овеществляют" процессы душевных переживаний. С ощущениями огня, света, блеска отождествляются экстатические переживания поэта: "Сияй, сияй, прощальный свет Любви

стр. 13

последней, зари вечерней!"; "Как бы эфирною струею По жилам небо протекло!"; "И в нашей жизни повседневной Бывают радужные сны. . . "; "Как сердцу радостно, светло!".

Обратимся теперь к Майкову. Он стремится объективировать каждое впечатление от внешнего мира и почти не прибегает к формам самоанализа и лирического излияния. Предмет определяется им в своем главном свойстве - "сумрак синий" (у Тютчева он глубокий, сонный, сладкий, немой); "вечер тихий" (у Тютчева пасмурно-багровый, пламенный и бурный); "мгла холодная" (у Тютчева: "Во мгле стигийской роковой"). Майков употребляет эпитеты в их привычном значении: "октябрь пасмурный", "день угрюмый", "природа грустная", "восторг сладостный".

Тяготением к объективно-повествовательным лирическим формам объясняется и то, что Майков почти не пользуется средствами двойного определения, а в тех редких случаях, в которых применяет их, эпитеты не являются внутренне связанными, раскрывающими оттенки одного признака; напротив, они фиксируют разные свойства, без оттенков и полутонов. Например: "Вот тростник сухой и звонкий"; "Эта глубь лазурная, безбрежная"; "И долгий и звонкий тогда поцелуй наш раздался".

Таким образом, в отличие от Тютчева, Майков сохраняет классическую эпически-повествовательную эпитетику, которая позволяет ему "под спокойным и живописным стихом" (по определению самого поэта) скрыть личные переживания. Четкость рисунка и верность красок придают его стихам известную "красивость", эффектность, как, например, переводу одного из "Крымских сонетов" Мицкевича -"Алушта днем":

Но море синее спокойно, чайки реют, 
Гуляют лебеди, и корабли белеют. 

Выбор эпитета, как видим, отвечает органическим свойствам поэтического таланта Тютчева и Майкова. В то время как Тютчев каждое впечатление от внешнего мира наделяет интимной эмоцией, Майков, напротив, стремится его объективировать. Тютчевский эпитет закрепляет глубину переживаний поэта, живущего всеми трагедиями и надеждами века, его стремление охватить своим творчеством разные стороны жизни. Эпитет Майкова более живописен и одновременно "созерцателен", статичен.

Орел