Уход в женский монастырь: условия, обстоятельства, мотивы

Актуальные публикации по вопросам развития религий.

NEW РЕЛИГИОВЕДЕНИЕ

Все свежие публикации

Меню для авторов

РЕЛИГИОВЕДЕНИЕ: экспорт материалов
Скачать бесплатно! Научная работа на тему Уход в женский монастырь: условия, обстоятельства, мотивы. Аудитория: ученые, педагоги, деятели науки, работники образования, студенты (18-50). Minsk, Belarus. Research paper. Agreement.

Полезные ссылки

BIBLIOTEKA.BY Беларусь глазами птиц HIT.BY! Звёздная жизнь KAHANNE.COM Мы в Инстаграме
Система Orphus

Автор(ы):
Публикатор:

Опубликовано в библиотеке: 2020-10-07
Источник: Вопросы истории, № 2, Февраль 2009, C. 120-131

В синодальный период особенно ясно обозначилась тенденция не единичного, а массового ухода в женские монастыри представительниц разных сословий. На это указывают и большое число вновь возникших за этот период обителей, и их многолюдность, и факт сильно увеличившегося абсолютного числа насельниц по сравнению с началом синодального периода1.

 

Каждое сословие внесло свою существенную лепту в образование новых общин и монастырей по всей территории Российской империи. Женские обители синодального периода не могли бы приобрести силы и размаха без массового участия в их созидании представительниц крестьянского сословия. Статистические данные, отчеты обер-прокуроров Св. Синода указывают на высокий процент крестьянок в женских монастырях уже в 1820-е гг. - 42,5%. В 1840 - 1850-е гг. крестьянок догоняют представительницы купеческого и мещанского сословия. На эти две группы приходится 31,6%. К началу XX в. процентная доля крестьянок в монастырях вырастает до 62 - 70,4%2. Но и другие сословия вносили свою лепту в то, чтобы женский монашеский ренессанс в России состоялся: дворянство и купечество как организаторы и финансисты (и деньгами и землей) этого процесса, и в немалой степени как деятели духовного (в том числе богословски книжного) просвещения, а в городах была заметна активность мещанства в деле организации городских и слободских женских монастырей.

 

Увольнения на жительство в монастырь оформлялось юридически в той форме, какая была принята для каждого сословия. В основном требовалось представить "увольнение от общества", подтвержденное соответствующими органами. Для крестьян это увольнение узаконивало волостное управление. Но сначала вопрос об уходе девушки или вдовы из села в монастырь обсуждался на сельском сходе и после одобрения мира деревенский представитель оглашал это дело в волостном управлении и при благополучном исходе давались необходимые документы. Документы из волости могли быть запрошены и высланы задним числом, уже после ухода девушки в монастырь (но с согласия сельского мира).

 

До отмены крепостного права в 1861 г. из всего крестьянского сословия только представители государственного крестьянства имели более облегченную возможность ухода в монастырь. Для крестьянских девушек, если их

 

 

Кириченко Олег Викторович - кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института этнологии и антропологии РАН.

 
стр. 120

 

родители были не против монашества, оставалось преодолеть одно препятствие - получить разрешение от крестьянского мира (и далее волостных органов местной власти) на увольнение от общества. Надела земли девушке не полагалось, но все же ее судьба была не безразлична крестьянскому миру своей возможностью быть в будущем матерью и сельской работницей. Однако не известны случаи, когда крестьянский сход отказывал девушке или женщине-вдове, пожелавшим уйти в монастырь. Напротив, девушек провожали тепло, как молитвенниц за крестьянский мир родного села. Формально свое решение, прежде всего, выносил сельский сход, а потом уже дело обсуждалось в волости, и оттуда, со временем, девица получала необходимые документы после того как волость сама получала разрешение от вышестоящих органов на увольнение ревизской души.

 

Процедура вынесения мирского приговора выглядела следующим образом. Перед нами общественный приговор мирского схода 23 февраля 1833 г. Ярославской губернии Мологского уезда, Байловского волостного правления. На нем присутствовали: волостной голова, выборный, старшины и рядовые крестьяне из 15 деревень. Слушали "словесную просьбу крестьянской девки оной же волости деревни Сысоево Евдокии Титовой, которая объяснила, что хотя и дан ей был мирской приговор об увольнении из нашей волости для поступления в монашеское звание в Георгиевскую пустынь, каковой приговор и явлен был в Мологском уездном суде, но после того она не рассудила поступать в оную пустынь, а ныне, приискав себе другой девичий монастырь, а именно Нижегородской губернии Арзамасского уезда Николаевский третьеклассный, в который желая поступить, просила учинить о сем новый приговор... Означенная же девка приметами: росту среднего, волос и брови русые, лица щербовата, глаза серые, от роду двадцати пяти лет... Сей приговор в том, что ее Титову, увольняем в означенный Николаевский монастырь с тем, чтоб наперед сей приговор представлен был в Мологский уездный суд для утверждения"3.

 

Если поступал дополнительный запрос об увольнении, чтобы получить девице "узаконенную гербовую бумагу", то ответ приходил из волостного правления: "...действительно крестьянская девица деревни Сысоево Авдотья Титова по 4-й ревизии писана в семействе отца ее Тита Андреева, которая в 1833 году обществом уволена в монашество, на что и дан ей приговор, в коем объяснено (чтобы поступить ей в Николаевский монастырь, состоящий Нижегородской губернии в Арзамасском уезде), но в случае неприятия ее в оный, она может поступить в другой, где только будет принята, отчего и в 8-ю ревизию в семействе отца ее Тита Андреева не значится, так как отпущена обществом навсегда монашество"4.

 

В монастырь попадало свидетельство, как официальное уведомление об откреплении от прежнего места жительства и фактически от прежней сословной среды. Например, Мария Спиридоновна Суслина, направляясь в Софийский Девичий монастырь в г. Усмань, имела следующий документ: "Свидетельство дано от Тамбовской казенной палаты, с разрешения генерал-губернатора государственной крестьянке Липецкого у. Сырской волости с. Сырского девице Марии Спиридоновне Суслиной в том, что по сказкам 10-й ревизии по данным на 26 апреля 1858 г. она 24 лет под судом и следствием не состояла, долгами не обязана, со стороны общества крестьян, Волостного Правления и Казенной палаты препятствий на увольнение ея в монашество нет, если же она до следующей ревизии не поступит в монашество, то должна подать о себе ревизионную сказку"5.

 

Увольнение от общества требовалось лишь для поступления в монастырь, если же речь шла об общине, то от испытуемой требовалось представить только "вид на проживание", то есть своего рода паспорт. "Не встречается надобности в требовании от лиц в оную вступающих, увольнительных от обществ и надлежащих от начальств документов, так как документы сии требуются собственно для поступления в монастырь, в монашество, в общине же пострижения монашеского не допускается, а потому документы обще-

 
стр. 121

 

жительниц могут ограничиваться одним только надлежащим видом на проживание"6.

 

В отношении девицы из дворян не употреблялось выражение "уволена от общества", а существовала формулировка "поступила в монастырь согласно указу Духовной консистории". Дворянки должны были привозить письма от родителей или опекунов, иногда - благословение епархиального архиерея. Перевод из монастыря в монастырь дворяне вели также через епархиальных (или знакомых) архиереев. Также был особый пункт увольнения из общества в монастырь у представительниц купеческого и мещанского сословий в "Увольнении от общества и Градской думы 1823 года 23 августа". Купеческие дочери привозили свой документ от городских властей. В нем было записано: "Уволена от Землянской градской ратуши и с согласия матери". Священнические, дьяконские и пономарские дочери действовали в соответствии с прошением их епархиального архиерея, например: "По прошению Преосвященного Николая, указом определена в монастырь".

 

Ни одно сословие, кроме крестьянского, коллективно не провожало девушек в монастырь. Как показывают документы, сельчане смотрели на уход девушки в монастырь как на дело общественное, касающееся всего крестьянского мира. В уходящей девушке видели молитвенницу за их сельский мир в целом, то есть добровольную жертву. Человек умирал в глазах народа для мирской жизни, и мир, если он ценил эту жертву, давал на это свое соборное благословение. В описываемом ниже случае прощание девушки, уходящей в монастырь, со своими родными и сельчанами происходит сначала в родительском доме девушки. Двери и окна открыты в нем настежь, у крыльца стоят лошади наготове. Люди видят и слышат, что происходит в избе. Они смотрят, как родители одевают на дочь темные одежды, девичьи же наряды лежат уже собранные и связанные в узел. Их отвезут в Орел на продажу, а на вырученные деньги купят свечи для монастыря. После одевания родители благословляют дочь. Параскева (так звали девушку) после этого кланяется в ноги всем домашним и просит у них прощения. Родители при этом просят молиться за них в монастыре. Присели перед дорогой, а после начали прощаться. Родные начали голосить и причитать (подчеркивается умирание девушки для мира. - О. К.). Так, причитая, девушку выводят под руки из дома и ведут до телеги. Здесь Параскева прощается с народом. Сначала к ней подходят старые крестьяне и крестьянки, потом те, кто помоложе. Девушка всех целует и просит не помнить за нею зла. Люди передают ей на помин деньги на свечи, холстину, волны (шерсть). Самыми последними подходят прощаться подруги. После них Параскева поклонилась всем три раза, ее посадили на телегу, и повозка тронулась. Последними словами отъезжающей были: "Простите меня, православные!" Народ хором выкрикнул: "Бог тебя простит и мы тут же! Помолись за нас грешных в святом месте. Дай Бог побороть тебе силу дьявола!" И низко поклонились отъезжающей7. Отдать от себя здоровую работящую девушку означало многое и для родителей и для села. Это была добровольная жертва Богу.

 

В другом случае такие коллективные проводы получились печальными, потому, что собиравшиеся в монастырь девушки, умерли незадолго до отъезда. Корреспондент Тенишевского бюро (князя Тенишева) от Смоленской губернии привел такой пример в своей анкете. Две сестры отказались от замужества и старались где только можно помочь своим односельчанам. "Так до рассвета они приходили на поле и жали у других тайно, а потом шли уже жать к себе. Пойдут за грибами, ягодами - всегда занесут половину собранного бедным, бездольным. Помочь соткать, спрясть, сшить считали своей обязанностью. Собирались поступить в какой-то дальний монастырь, и родители их не отговаривали. Позволили раздать свое хорошее приданное. Весной хотели уже отправиться в путь. Зимой, ухаживая за тифозными больными, заразились и умерли. Народу на похоронах этих добрых девушек было страшное множество. Из монастыря, куда они хотели попасть, по распоряжению настоятельницы послан был на похороны весь правый клирос. И вот

 
стр. 122

 

прошло уже много времени. Умерли родители девушек, не осталось родственников, а на могилке их стоят любимые ими полевые цветы"8.

 

Дворянство, купечество, мещанство не имели таких общинных связей, которыми обладало крестьянство, и поэтому там проводы в монастырь носили индивидуальный характер. Важен был ритуал передачи, первая встреча молодой девушки со вторым родным домом, последнее благословение родителей и даже (уже после поступления) разрыв последних нитей с миром.

 

Игуменья Арсения (Себрякова) известная и почитаемая как подвижница, настоятельница Усть-Медведицкого монастыря области войска Донского была из семьи донского казака-помещика. Она оставила после себя письменное наследие. Сохранились ее "Опыт духовной биографии", письма, записки, обращения к инокиням, правила. Период расставания с семьей, с горячо любимым отцом, со старым образом жизни описан в "Опыте духовной биографии". Разрыв с привычной социальной средой выглядит как внутреннее решение молодой девушки во что бы то ни стало найти истину. Сначала она искала истину в семье. Вопрос был поставлен так: "Если здесь, в родной семье, не найду я, чего жаждет моя душа, - уйду в монастырь. Если не найду и там, - пойду дальше, оставлю Отечество, даже религию, если не найду истины в христианстве"9. Уход в монастырь ее был сознательным. Приобретенный до того религиозный и нравственный опыт (чтение святоотеческой литературы, помощь бедным, больным, всем нуждающимся) позволял сделать выбор и веры, и монашеского пути. Но для отца это было тяжелейшее известие, и он подчинился ее решению только из духовных соображений, принося этим Богу жертву. Об этом автор биографии пишет: "Когда через несколько дней Анну Михайловну одели в монастырское платье, и она должна была идти, по обычаю, в церковь, игумения велела молодым послушницам сопровождать ее со свечами. А Михаил Васильевич сам пожелал вести ее за руку, точно жертву, которую он приносил Господу.

 

И действительно, это была для него великая жертва. Анна Михайловна шла добровольно, с радостью, а он отдавал все, что осталось еще дорогого в его жизни. Он знал, на какие лишения шла дочь (монастырь был крайне бедный, строгий по уставу. - О. К.) и его горячо любящее сердце не могло без боли переживать это... Взглянув на батюшку, стоявшего около меня, я поразилась его скорбному виду. Сердце у меня болезненно сжалось. "Для Тебя, Господи, только для Тебя я его оставляю", сказалось у меня в душе. Потом, когда он уезжал, через несколько дней, из монастыря, все вышли провожать его за ограду обители, - он простился со всеми и уже отъехал довольно далеко. Я стояла и смотрела ему вслед; вдруг вижу: лошади остановились, и батюшка вышел из экипажа. Я поспешила к нему навстречу, полагая, что он забыл что-нибудь или ему надо что-либо сказать мне. Он взял мою руку, молча прошел рядом со мною несколько шагов, глядя то вниз, то на меня, точно не решаясь расстаться со мною. Та же бледность, что в церкви, покрывала его лицо: видимо он боролся с собою, потом, крепко сжав мою руку, он разом оставил ее, быстро пошел к экипажу, сел и велел ехать уже без остановки. Дочь же молилась: "Господи, не посрами жертву батюшки, она велика для него; я иду по призванию сердца, он же много приносит с болью в сердце... Ради него, Господи, не посрами его жертвы""10.

 

Дворянское общество особенно держалось за общественное мнение, правила хорошего тона, свои представления о красоте и норме. Вот почему именно в дворянской среде больше примеров крайних отношений: от категорического запрета своему чаду покидать отчий кров до восторженного отношения к известию об уходе дочери в монастырь.

 

Нарочито подробно описывает игуменья Таисия (Солопова) свое расставание с домом и с матерью, поначалу не желающей отпускать дочь в монастырь, считавшей расставание "хуже смерти": "Нет, Машенька, мне не перенести разлуки с тобой. Легче бы мне было похоронить тебя в могилу, чем живую оторвать от себя"11.

 
стр. 123

 

Наконец, сам день проводов из дома. "Рано утром все поднялись на ноги; приглашенный к этому дню отец игумен Вениамин в присутствии всех собравшихся проводить меня родных и знакомых отслужил молебен пред иконой Казанской Богоматери (виденной мной во сне). Этой иконой благословили в замужество мать мою, ею же она захотела благословить меня на жизнь иноческую. По окончании молебна сам отец игумен Вениамин вынул из киота икону и подал ее матушке, пред которой я стала на колени. Когда, благословляя меня, матушка моя поставила мне на голову икону, то сама она едва не упала от сильного наплыва чувств и горя. И мое сердце скорбело о ней, я не могла не понимать, сколько горя и самоотвержения причинила я ей своим уходом. Затем все кончилось: мы обе с ней сели в приготовленную кибитку и, напутствуемые слезными прощаниями, отправились по большой дороге к станции Валдайке, миновав которую думали проехать в Иверский монастырь к отцу архимандриту Лаврентию (духовному отцу. - О. К.), чтобы мне принять его напутственное благословение. За нами, в других санях, ехала наша старушка, бывшая наша крепостная женщина, которой поручено было сопровождать меня до самого Тихвина, а на Валдайке она должна была отправить мои вещи до Чудовской станции, чтобы они пришли туда ко времени нашего прибытия и чтобы мы могли взять их с собой, когда поедем лошадьми от Чудова до Тихвина". После домашнего прощания было напутствие у отца духовного в Иверском монастыре. "После поздней Литургии он сам отслужил для меня напутственный молебен пред чудотворной иконой Иверской, вручив меня Ее всемилостивейшему покровительству. Затем, отобедав у него, я стала собираться в путь. Достав из киотника своего икону "Беседной Богоматери"... он благословил меня ею, со слезами отеческого расположения и любви он неоднократно целовал меня в голову, я же обливала слезами его благословляющую меня десницу... Эта разлука с человеком, столь близким мне по духу, понимавшим все движения и стремления моей души, так любвеобильно и внимательно отнесшимся ко мне в то страшное для меня время, когда, как мне казалось, весь свет от меня отвернулся, признавая за лишившуюся разума, разлука с человеком, которому я обязана всей своей последующей жизнью, была для меня гораздо чувствительнее разлуки с родителями и со всем, что я могла назвать "своим""12.

 

В этом отрезке, между старой и новой жизнью, имеет значение и то, как встречает монастырь нового человека и как новый человек вступает под монастырскую сень. Игуменья Таисия пишет: "Странное и непонятное мне самой чувство овладело мной, когда я стала подъезжать к Введенскому монастырю; вдруг пришла мне непроизвольная мысль, что нелепо мне въехать во святые врата обители в своем, хотя и дорожном, но все же удобном, тройкой лошадей впряженном, экипаже; не так Спаситель наш шел на Голгофу, не в порфире и убранстве царского благолепия возмог и царь Ираклий внести святой крест во врата града, не так и мне подобает вступить в святые врата обители, где намерена я нести крест Христов - достояние монашеской жизни. Я вышла из саней и пошла позади их. Бог свидетель, что сделала я это безотчетно, сама не понимая, какую связь этот поступок имел с приведенными, тоже непроизвольными мыслями". Переход от мирской, светской жизни к духовной - монастырской, образно рисует своей духовной дочери Марии Солоповой архимандрит Лаврентий: "Для всех людей наступает скоро Великий пост, а для тебя - Пасха, буквально Пасха, - переход чрез Чермное море твоей многострадальной жизни в землю обетованную, в обитель "кипящую медом и млеком" духовных плодов подвижничества"13.

 

Для игуменьи Евгении (Мещерской), основательницы Аносиной пустыни, окончательный разрыв с миром происходил накануне переименования ее общины в монастырь, когда ей было разрешено принять монашество. Окончательный разрыв с миром выглядел так: "Трогателен был последний выход ее из своего дома, 17-го числа апреля 1823 года, при горьком плаче воспитывавшихся у нее девиц и всех домочадцев. Она благословила их, поручая милосердию Божию; затем, держа на руках Боголюбскую икону Пресвя-

 
стр. 124

 

той Девы, благословение своих родителей, шла, в сопровождении своих людей, в храм Божий, и на Литургии облечена была в рясофор"14.

 

Время кануна поступления в монастырь очень важно тем, что позволяет увидеть как кардинально меняется поведенческая модель, когда человек максимально, насколько это позволяют домашние обстоятельства (жизнь в миру), собирается духовно, выстраивает новый вектор жизни. У одних - это подчинение себя строгой аскезе и активная помощь беднякам, нищим, больным, у других - сугубое (долгое и телесно трудное) паломничество к великим святыням (в Киев, или реже - в Иерусалим), пешком, с посещением не только святынь, но и духоносных старцев (для благословения на новый путь), одного-двух (по обстоятельствам) архиереев.

 

Игуменья Таисия (Солопова) отмечает в мемуарах, что готовясь к переезду в монастырь, она устроила необходимые наследственные дела и с недвижимостью, и с личными вещами. "Все свои платья, приданное, все дорогие вещи я оставила в распоряжение матери, а что было попроще, и менее ценное раздала бедным". Последние дни прощания - это дни оплакивания уходящей. "В усадьбе я пробыла несколько дней, поспешая вырваться оттуда, потому что было очень тяжело видеть всеобщие слезы и непритворную скорбь обо мне".

 

Подробно описывает свой подготовительный период к монастырю настоятельница Борисо-Глебского Аносина монастыря игуменья Евгения (Озерова), внучка основательницы этой обители тоже игуменьи Евгении (Мещерской). Живя уже под духовным руководством митрополита Московского Филарета, а также одной московской блаженной Юлии, девушка принимает перед уходом в монастырь решение отделиться от родных и пожить отдельно. "Итак, ночью на 13-е ноября 1846 года, в день св. Ионна Златоуста15, уложив свои иконы, платье, белье, мы с Евдокией Алексеевной приговорили московского извозчика, который явился к нам в благовест утрени, и на нем, положа матрац, сундук и усадив Евдокию с святою иконою и с хлебом и солью, отправила в новое жилище, а сама написала записку сестре Кате, в которой объявила о своем переезде и оставила у себя на столе. В карман взяла я свои собственные деньги, пошла к утрени в свой приходской храм, просила отслужить молебен св. Власию, под покровом которого дожила до 33 лет, много плакала; оттуда к ранней обедне, к отцу духовнику, который меня благословил на новый род жизни, и от него на квартиру"16.

 

Новая жизнь проходила в "обучении себя к телесному труду и суровому образу жизни". И только через два года, когда девушка уже стала привыкать к своему полумонашескому состоянию, ей было сказано духовниками готовиться вступить в монастырь. Митрополит Московский Филарет в разговоре испытывал искательницу монастырской жизни, предлагал отправиться в Московские монастыри, более устроенные и не требующие от насельниц строгой аскетической жизни. Но она выбрала Аносин монастырь. И вот, после прощания с приходским духовником и самыми близкими по дому людьми (всем им были подарены памятные подарки: серьги, ожерелье, табакерка) Авдотья Семеновна Озерова прибыла в монастырь. "Теперь все разорвано с миром, слава Богу! - думала я дорогой. Господи, помоги перейти поприще иночества неосужденно. Тебе, Господи, всю себя вручаю!". В монастыре игуменья приняла девушку "с любовью и со слезами, тут же благословила иконой Владимирской Божией Матери, которая ей досталась от покойной бабушки Евгении, и повела в келию мне назначенную"17.

 

Отречение от мира - самое тяжелое, что необходимо было сделать, чтобы переступить порог монастыря. Игуменья Антония, настоятельница московского Страстного монастыря, в пору своего предмонастырского периода гостила в Бородинском монастыре, "обрезала косы, оделась во все черное". Она внутренне распростилась с домом, с отцом, с привычной средой. Но тяжелее всего оказалось для нее другое. Она очень страдала, что не может играть на инструменте, слушать музыку. Святитель Филарет Московский, который ей духовно покровительствовал, спросил ее: "Ты очень любишь

 
стр. 125

 

музыку?" Она призналась. "Действительно, отсутствие музыкального инструмента для тебя большая утрата! Да утрата величайшая! Отрекшись от мира, ты ознаменуй вступление в новую жизнь, жизнь самоотречения, подвигом, - принеси твою любовь к музыке в жертву Богу, откажись играть. Согласна ты на такую жертву ради Бога?". "Согласна", - сказала Антония и свято выполнила свой обет, не прикасаясь к клавишам до конца жизни18. Отказ от комфорта, от привычного распорядка, слуг, устоявшихся норм общения и многое другое требовал не только решимости, но и времени, чтобы привыкнуть без этого жить, чтобы испытать себя накануне ответственного шага.

 

Уход в монастырь для некоторых дворянок хотя и был делом желанным и почти решенным, но они все равно предпринимали долгосрочные паломничества по многим монастырям России, чтобы благословиться и точно узнать волю Божью о себе. Из жизнеописания игуменьи Богородице-Тихоновского Задонского монастыря Поликсении (Кондратьевой, 1810 - 1894, из дворян) узнаем, что она накануне решительного шага обращается к епархиальному архиерею святителю Антонию с просьбой благословить совершить паломничество. Сама она желала побывать в Ростове у мощей святителя Димитрия Ростовского, труды которого имели огромное значение для нее в выборе жизненного пути. Будучи дворянкой, она оделась простой странницей и вместе с двумя пожилыми женщинами отправилась в дорогу. Пешком они дошли из Воронежа в Ростов, оттуда путь их лежал во Владимир, потом в Троице-Сергиеву лавру и из Москвы - домой. С мая по август длилось это богомолье, а на следующий год летом девушка вновь отправляется пешком, теперь уже в Киев, Почаев, Ново-Иерусалимский Воскресенский монастырь с заходом по пути в другие обители. Потом еще четыре раза будущая игуменья совершала паломничества в Киев, Коренную, Глинскую и Софроньеву пустыни, где в это время жило немало старцев. Не оставила она без внимания и северное направление, пешком отправившись в Соловецкий монастырь, посетив по пути славящийся подвижнической жизнью общежительный Горицкий женский монастырь. После этого многотрудного паломничества святитель Антоний призвал ее определиться и начать монастырскую жизнь. Но молодая дворянка отпросилась еще в одно сокровенное паломничество в Иерусалим ко Гробу Господню. Через год после возвращения из Святой земли она обратилась к игуменьи Воронежского Покровского монастыря и была принята послушницей на испытание19.

 

Для дворянок характерно также такое явление как временное проживание в монастыре до принятия решения о поступлении туда. Они жили в обители на положении трудниц (иногда даже в мирском платье), могли время от времени покидать монастырские стены, чтобы навестить родных, вели самостоятельную активную переписку. В этот период рядом с ними находилась прислуга. Послушание, даваемое игуменьей, было самое простое (например, помощь в преподавании в школе для детей). Сестры Ширинские-Шихматовы таким образом несколько лет провели в Вознесенском Смоленском монастыре, прежде чем приняли окончательное решение остаться в обители насовсем. Причем свое решение они принимали не рационально, руководствуясь приобретенным опытом, а доверили его особым обстоятельствам. Для этого было предпринято пешее паломничество в Киев. Втроем девушки шли день за днем, проходя по 40 верст в день. В пути им помогало духовное утешение: "Благость Божия подкрепляла немощь и утешала восторгом духовным". И вот, наконец, Киев, с его великими христианскими святынями и живыми подвижниками-монахами. По рассказам сестер, именно встреча со святыней, со святостью укрепила их в решении стать монахинями. В письме к братьям есть такие слова: "И вы не можете себе вообразить, любезнейшие братцы, с каким неизъяснимым нетерпением приближались мы к сему безценному месту, украшенному толикою святынею. И когда вошли в великолепную и небесноподобную Киево-Печерскую Соборную Церковь, где присутствие Всемогущего Бога и Пречистой Его Матери столь ощутительно, то глубочайшего благоговения и чувствуя в полной мере свое недостоинство

 
стр. 126

 

и окаянство и благость Божию, сподобившую нас достигнуть сей святыни, мы поверглись пред Чудотворной иконой Успения Пресвятой Богородицы и были совершенно вне себя от величайшей и ни с чем несравненной радости духовной, где удостоились окаянныя и многогрешныя в день Преображения Господня в пещерах приобщиться Святых Христовых Тайн, и тогда уже радость наша была совершенная, и так нам было там весело и приятно, что три недели нашего там пребывания показались нам за три дня"20. Кроме Киевских святынь сестры посетили и ряд монастырей по пути домой. Путешествие произвело переворот в душах сестер, в душе каждой появилось одно желание - постричься в монашество. Религиозный восторг их не угасал, а возрастал и после пострижения. Целый год продолжалось у них это состояние. Переход из светского состояния происходил в этом случае на фоне подведения итогов пребывания в самом монастыре, когда девушки подготовили себя к паломничеству, ко встрече со святыней и их радость открыла им двери монастыря в истинном, а не формальном значении, как они того и желали.

 

В дворянской среде нередко можно встретить примеры, когда девушки выбирали свой путь наперекор воле родителей. Много примеров резкого разрыва не только со своим сословием, но и с привычными социальными рамками, когда девушки становились юродивыми21; переодевались в мужскую одежду и жили в мужском монастыре22, жили под чужим именем23, уходили до времени в другую (крестьянскую) среду, где терпели многие горести24. XVIII и XIX вв. оставили много исторических и церковных тайн, связанных даже с представительницами императорской фамилии25, так что можно сказать, что для высшего сословия это было время, когда уход в монастырь требовал особого нравственного мужества и особых сил для преодоления преград на пути к монастырской жизни. Иначе трудно было бы понять мнимое жестокосердие, которое проявлялось порой в поведении отдельных лиц, ищущих монастырской жизни. Например, известная игуменья Вяземского Аркадьевского женского монастыря Августа (княжна Ширинская-Шихматова) оставила свой дом вместе с сестрой, когда мать лежала больной (паралич), не находя сочувствия этому поступку даже у родных братьев. Только брат Алексей оправдывает сестер, говоря, что молитва в монастыре будет важнее для матери, чем присутствие сестер возле нее26.

 

Твердости в принятии решения, нередко наперекор любящим родителям, как правило, сопутствовали особые обстоятельства. Часто это было общение с духовником-старцем. Для схимонахини Леонтии (Любови Левицкой) из знатного дворянского рода круг привязанностей был весьма крепок: любящие родители, блистательные жизненные перспективы после окончания учебного заведения, наконец "балы, вечера, на которые приглашались офицеры и лучший цвет молодых людей... Играл оркестр, а моя мысль говорила мне: "Что лучше, выбирай: блеск светской жизни или темная монашеская келия?" Я выбрала последнее". Девушке были откровения: привиделся "чудный лик Христа в терновом венце", после чего в сердце открылась особая любовь к Богу. Потом была переписка с епископом Николаем, который разъяснял как вести себя, готовясь к монастырю. Наконец, произошла знаменательная встреча с иркутским прозорливым старцем схимонахом Феодором, который сказал: "Твой путь - монашеский не ищи другого пути, ибо Господь избрал тебя из чрева матери"27. Но она встретила сильное сопротивление родителей и прежде всего отца. Пришлось уходить из дома тайно. В коротком письме она простилась и просила ее не искать. Но родители все же обнаружили ее местонахождение, и отец потребовал в письме, чтобы дочь вернулась домой, т.к. она их опозорила своим бегством, в противном случае, родители от нее отрекутся. И от матери пришло не менее угрожающее письмо. Тем не менее игуменья отправила послушницу к родителям за их благословением. Поначалу родители и слышать ничего не хотели, проклиная все монастыри. С уничижением отец отзывался о физическом труде, в сравнении с перспективой "продолжить образование". Он согласился на испытательный срок, думая, что дочь образумится, узнав, что такое тяжелая работа.

 
стр. 127

 

Это было серьезным испытанием для девушки-дворянки, как и уговоры жениха. Как пишет игуменья, это было самым тяжелым искушением. "Сколько нужно было молитв, слез, покаяния, чтобы вырвать воспоминания о мире! Теперь, когда с миром было все покончено, мир манил к себе". Лишь решительность монастырского духовника позволила склонить чашу весов на сторону монастырской жизни.

 

Представительницы дворянского сословия до ухода в монастырь могли вести переписку или со своим монастырским духовником или с настоятельницей обители, куда они планировали пойти. В письме девушки, ищущие монастырской жизни, получали четкие ответы на вопросы о сроках пребывания в мире, и часто звучало обращение: "Идти спасаться в монастыре, не откладывая на долгий срок, пока есть еще в сердце горение".

 

Настоятельница Арзамасской Алексеевской общины, известной своими подвижническими традициями, схимонахиня Марфа пишет такое письмо Ольге Васильевне Стригалевой (потом схимонахине Олимпиаде): "В мире столь опасно мешкать, которые хотят уневеститься Христу, что я вам и описать не могу, как нечувствительно можем ту искру погасить, которую Бог, по Своему человеколюбию, возжигает в нас, и от миролюбивых советов мирских человек тотчас ослабеет и мир погрузиться, так что и воспомянуть о Христовом пути не захочет"28. Она говорит, что Христу важно "в юности поработать" несмотря на препятствия со стороны родителей, знакомых. Важнейшим аргументом для ухода в монастырь для схимонахини Марфы является большая возможность для спасения: "можно спастись и в мире, но неудобно". Это сохранившееся доныне письмо воодушевило Ольгу Стригалеву: "В восхищении духа (она) прочитывала его и хранила его, как сокровище, укрепляя им дух свой к терпению и думая только о том, когда Господь откроет ей случай и возможность намерение свое привести в дело". Будущая настоятельница оставляет родителям записку о том, что она уходит в монастырь по воле Божьей. Бог "послал Свою помощь и восхитил мя от среды вашей, дабы ваша любовь не повредила души моей". В письме есть слова о временном разъединении, потому что в будущем веке дочь надеется на воссоединение. Просьбой о благословении письмо заканчивается. Не сразу смирились родители с публично нанесенным, с их точки зрения, "оскорблением фамилии". Ее забирали домой, уговаривали, но, в конце концов, дочь отпустили "со всем приличием их звания и наградили отеческим благословением"29.

 

Во всех вышеприведенных примерах звучит один четко осознаваемый будущей насельницей мотив ухода в монастырь: искательницу призывает Сам Бог стать Его невестой. Этот мотив звучит в словах и поступках тех сотен подвижниц, которые попали на страницы жизнеописаний. Но были тысячи девушек, которые не оставили мемуаров и о которых не было написано некрологов в епархиальных ведомостях, губернских (или столичных) духовных журналах. Конечно, не все из них шли с такой богословски ясной и четкой мыслью в монастырь. Но очень многие из крестьянского сословия имели сознательную духовную цель. Анализ монастырских ведомостей за период с 1820-х годов и до начала революции (по Тамбовской губернии) позволяет сделать вывод, что почти все, пришедшие в монастырь молодые двадцатилетние девушки-крестьянки, были грамотными. Они умели читать по церковно-славянски. И в кругу чтения их были не только Псалтирь и Евангелие, но и жития Святых святителя Димитрия Ростовского30. Для крестьянок большое значение имело получение четкой информации о монастыре, что чаще всего обеспечивалось за счет земляческих связей. Вот почему в ведомостях монастырей мы встречаемся с несколькими земляческими группами насельниц, которые поступили в монастырь не все одновременно, а несколькими группами, попеременно.

 

Хотя, конечно, в крестьянской среде существовали не только идеальные, но и утилитарные мотивы поступления в монастырь. Но не стоит преувеличивать этот фактор, так как многочисленные свидетельства указывают

 
стр. 128

 

на то, что основная масса девушек-крестьянок уходила в монастырь из духовных соображений. Корреспонденты фиксируют случаи ухода в монастырь, чтобы замолить родительские грехи, или кого-то из близких членов семьи, например, братьев. К этому близок частый мотив отдачи в монастырь на воспитание девочек по обету. Например, монахиня Варвара (Фетисова) из Казанского Прошина монастыря Моршанского уезда (род. 1880 г.) попала тринадцатилетней девочкой в монастырь по обету отца31.

 

Вологодский житель свидетельствует (Ардатовский уезд): "В монастырь идут больше девушки. Стремление к отшельничеству возбуждается чтением рассказов из жизни святых и рассказами странников-богомольцев"32. Другой вологодский корреспондент сообщает: "В монастыри идут много девушек, в Устюженский, Холмогорский, из-за неблагоприятных семейных обстоятельств. По призванию - редко". В. Чепурин из Скопинского уезда Рязанской губернии отмечает, что за последние 15 лет в окрестностях нет случаев поступления в монастырь. "Крестьяне признают, что в монастыри идут люди твердые по призванию, могущие во всем себя соблюсти". Один из жителей Санкт-Петербургской губернии рассуждает на тему ухода в монастырь: "Если ребенок родится слабым, неспособным к тяжкому крестьянскому труду, таких детей незаметно подготавливают захожие люди, странники, к посвящению себя Богу. Держатся они особняком от ровесников и, наконец, поступают в монастырь. При этом народ смотрит на них с уважением и беспрепятственно дает увольнение из общества"33.

 

Примеры единичных уходов в монастырь авторы корреспонденции сопровождают, как правило, рассказом о необычной судьбе девушки, покинувшей дом ради монастыря. А. Кушнерев из Смоленской губернии Юхновского уезда записал: "В 1897 г. три девушки из д. Тишаковой ушли в монастырь по собственной склонности. Одна ушла в монастырь от позора, что прижила до свадьбы ребеночка, а парень не женился на ней. Ей сейчас уже 50 лет и она схимница (схимонахиня. - О. К.)"34.

 

Смерть жениха накануне свадьбы однозначно оценивалась как Божие неблагословение браку. В одном таком случае (Орловская губерния) девушка постаралась узнать после смерти жениха волю Божию и пошла к почитаемому старцу о. Егору под г. Волхов. Тот указал девушке путь в монастырь, куда она и поступила в 1897 году. О другом очень характерном случае рассказывает корреспондент из Смоленской губернии Юхновского уезда. Он говорит, что на его памяти это единичный случай свободного выбора безбрачия. "Анна Николаевна Сидорова грамотная, набожная и большая любительница почитать и послушать божественное. Ничем не отличалась в юности от других сверстниц. Все читали божественные книги, а она так на них отреагировала. В девушках она уже не принимала участие в обыкновенных играх, но общества их (очевидно, сверстниц. - О. К.) не чуждалась, даже любила их. Каждый праздник девушки собирались на крыльце ее дома, и она рассказывал им жития святых, развивала свои взгляды на жизнь, читала божественные книжки. Домашние ее берегут, не стесняют свободу ее хождения по богомольям, давая ей на это деньги (семья богатая, состоит из матери, сестры, двух братьев с их женами. Народ молодой и очень хороший). Отношение к девушке пожилых мужчин и женщин любовно-шутливое: "Наша богомолка", - зовут они ее обыкновенно"35. В приведенном рассказе важны слова корреспондента, подчеркивающие типичность ситуации: "все читали божественные книги, а она так на них отреагировала". Чтение или устные рассказы из жизни святых - вот обычная причина знакомства с монастырем.

 

Для крестьянского сословия редки были случаи самовольного ухода из дома в монастырь, но такие случаи бывали. Игуменья Алипия (Таушева), из крестьян, но переехавших в Москву и ставших мастеровыми. Ей пришлось тайно уходить из дома, зная, что мать не отпустит ее. "Знали только две соседки верующие, жалевшие меня. Они со слезами проводили меня и закрыли за мной дверь. Оглянулась. Увидела их, смотрящих в окно вслед мне, плачущих. Маме оставила на столе записку такого содержания: "Мама я ухо-

 
стр. 129

 

жу из дома навсегда в монастырь Аносина пустынь. Я ничего не взяла из дома, кроме одежды, которая на мне. Если ты вздумаешь вернуть меня, я уйду туда, где ты меня никогда не найдешь. За все меня прости"". Мама все же попыталась вернуть дочь, прислала в монастырь сына. Игуменья разрешила юной послушнице съездить домой и окончательно решить все вопросы. "Если Матери Божией будет угодно, то мама смирится и тебя отпустит... Мама встретила меня сурово, но, видя мое непреклонное желание, смирилась, заплакала и благословила меня нательным крестиком. Мы мирно простились. На душе стало легко"36.

 

Практика показывает, что среди крестьян меньше было случаев несогласия родителей с просьбой дочери уйти в монастырь. У крестьян отсутствовал такой характерный для дворянства мотив отказа, как бесчестие роду, которое могла нанести уходящая в монастырь девушка. Немало дворян рассматривало переход в духовное сословие (хотя это и было монашество) как понижение социального статуса, как сословное смешение (особенно в общежительных монастырях). Существует много примеров такого "ожесточения сердца", когда ничем нельзя смягчить мать или (чаще) отца, и это несмотря на многолетнюю глубоко аскетичную жизнь дочери, несмотря на ее молитвы, слезы и ее неугасающее желание уйти в монастырь. У крестьян такие случаи были крайне редки. Вот характерный случай. Схимонахиня Авраамия из крестьянок Тверской губернии уже в 15 лет твердо уяснила для себя, что пойдет в монастырь, но отец ее не отпускал. Духовная наставница девушки посоветовала помолиться перед храмовым чудотворным образом Тихвинской Божьей Матери, и построже держать пост и поведение. И отец, в конце концов, стал склоняться к решению отпустить дочь. Главным аргументом для него стала мысль, что дочь будет молитвенницей за их род. Он рассуждал: "До осьмого колена почиет благословение Божие на том роде, из которого кто-либо пойдет служить Богу в монастыре ради спасения души"37.

 

Уход в монастырь для разных сословий имел свои особенности. У каждого сословия существовала своя картина проводов в монастырь, своя подготовка к монастырю, свои юридические особенности открепления от местожительства и среды. Но было и нечто общее, что объединяло все сословия - вера, желание духовной образованности и стремление понять цель монастырской жизни, чтобы сознательно влиться в число ее участников. С этим багажом и шли в монастырь.

 

 

Примечания

1. С середины XIX в. начинается резкий рост числа монахинь и монастырей: 1840 г. - 6870 человек; 1850 г. - 8533; 1894 г. - 30 276; 1908 г. - 53 593; 1912 г. - 70 453. Если в 1701 г. мужских монастырей было в 4 раза больше, чем женских, то к середине века их соотношение почти сравнялось: 550 мужских и 475 женских. СМОЛИЧ И. К. История Русской Церкви. 1700 - 1917 гг. Ч. 1. М. 1996, с. 669. П. Н. Зырянов дает другие цифры: к 1914 г. - 94 629. Количество общин и монастырей: 1914 г. - 1025; 1825 г. - 476. ЗЫРЯНОВ П. Н. Русские монастыри и монашество в XIX - начале XX века. Монашество и монастыри в России XI - XX века: Исторические очерки. М. 2002, с. 305.

2. ЗЫРЯНОВ П. Н. Русские монастыри и монашество.., с. 22, 25, 169.

3. БУКОВА О. В. Женские обители преподобного Серафима. Нижний Новгород. 2003, с. 105 - 106.

4. Там же, с. 107.

5. Краеведческий музей г. Усмани. Фонд N 6. Софийский монастырь, л. 41.

6. Об открытии женской общины в Оржевке. - Тамбовские епархиальные ведомости. 1863, N 6, прибавл., с. 91.

7. Российский этнографический музей (РЭМ), ф. 7, оп. 1, д. 1129, л. 8 - 9.

8. Там же, д. 1471, л. 24 - 25.

9. Игумения Арсения. Опыт духовной биографии. Письма. М. 2007, с. 17.

10. Там же, с. 27 - 29.

11. Записки игумений Таисии. Сочинения игумений Таисии (Солоповой). М. 2006, с. 57.

12. Там же, с. 56.

 
стр. 130

 

 

13. Там же, с. 51, 57.

14. Игумения Евгения (Мещерская). Женская Оптина. Материалы к летописи Борисо-Глебского женского Аносина монастыря. М. 1997, с. 13.

15. Автор не случайно вспоминает этого святого - покровителя женского монашества, защитника девства и автора нескольких писаний на эту тему.

16. Памятные записки игумений Евгении (Озеровой). Женская Оптина, с. 137.

17. Там же, с. 141.

18. Игумения Антония - настоятельница Московских монастырей Страсного (1861 - 1871) и Алексеевского (1871 - 1897). М. 1906, с. 12.

19. Игумения Поликсения Богородице-Тихоновского монастыря (при селе Тюнино) г. Задонска. 1810 - 1894 гг. - Воронежские епархиальные ведомости. 1916, N 38, с. 1022 - 1080.

20. ЖМАКИН ВАСИЛИЙ, ПРОТОИЕРЕЙ. Игумения Вяземского Аркадиевского монастыря Августа (в мире княжна Ширинская-Шихматова). М. 1897, с. 65.

21. Жизнеописание подвижницы и прозорливицы блаженной старицы Евфросинии Христа ради юродивой, княжны Вяземской, фрейлины императрицы Екатерины II. М. 2001. Ныне блаженная Ефросинья прославлена РПЦ в лике святых.

22. Киево-Печерский затворник Досифей. - Отечественные подвижники благочестия (ОПБ). Сентябрь. Введенская Оптина пустынь. 1994, с. 255 - 270.

23. Вера-молчальница. - ОПБ. Сентябрь. Введенская Оптина пустынь. 1994, с. 201 - 207.

24. Летопись Серафимо-Дивеевского монастыря. Ч. 1. СПб. 1903, с. 23 - 38.

25. Подвижница Московского Ивановского женского монастыря инокиня Досифея. - ОПБ. Февраль. Введенский Оптинский монастырь. 1996, с. 63 - 75.

26. ЖМАКИН ВАСИЛИЙ, ПРОТОИЕРЕЙ. Ук. соч., с. 41.

27. Схимонахиня Леонтия. Женская Оптина, с. 332, 333.

28. Настоятельница Арзамасской Алексеевской общины схимонахиня Олимпиада. - ОПБ. Август. Введенская Оптина пустынь. 1994, с. 73 - 79.

29. Там же, с. 84.

30. Старица Параскева. - ОПБ. Сентябрь. 1994, с. 275 - 285.

31. ОЗАРНОВ И. Сказание о Моршанском Казанском Прошином монастыре и его насельницах. Моршанск. 2002, с. 84.

32. РЭМ, ф. 7, оп. 1, д. 401, л. 88.

33. Там же, д. 334, л. 14; ф. 7, оп. 1, д. 1166, л. 1; д. 1471, л. 23.

34. Там же, д. 1702, л. 51.

35. Там же, д. 1695, л. 83.

36. Игумения Алипия (Таишева). Женская Оптина, с. 462.

37. Схимонахиня Авраамия, подвизавшаяся в Кашинском Сретенском женском монастыре Тверской епархии. Кашин. 1909, с. 4.


Комментируем публикацию: Уход в женский монастырь: условия, обстоятельства, мотивы


© О. В. Кириченко • Публикатор (): БЦБ LIBRARY.BY Источник: Вопросы истории, № 2, Февраль 2009, C. 120-131

Искать похожие?

LIBRARY.BY+ЛибмонстрЯндексGoogle

Скачать мультимедию?

подняться наверх ↑

Новые поступления

Выбор редактора LIBRARY.BY:

Популярные материалы:

подняться наверх ↑

ДАЛЕЕ выбор читателей

Загрузка...
подняться наверх ↑

ОБРАТНО В РУБРИКУ

РЕЛИГИОВЕДЕНИЕ НА LIBRARY.BY


Уважаемый читатель! Подписывайтесь на LIBRARY.BY на Ютубе, в VK, в FB, Одноклассниках и Инстаграме чтобы быстро узнавать о лучших публикациях и важнейших событиях дня.