В. С. Печерин. APOLOGIA PRO VITA MEA. ЖИЗНЬ И ПРИКЛЮЧЕНИЯ РУССКОГО КАТОЛИКА, РАССКАЗАННЫЕ ИМ САМИМ

Актуальные публикации по вопросам развития религий.

NEW РЕЛИГИОВЕДЕНИЕ

Все свежие публикации

Меню для авторов

РЕЛИГИОВЕДЕНИЕ: экспорт материалов
Скачать бесплатно! Научная работа на тему В. С. Печерин. APOLOGIA PRO VITA MEA. ЖИЗНЬ И ПРИКЛЮЧЕНИЯ РУССКОГО КАТОЛИКА, РАССКАЗАННЫЕ ИМ САМИМ. Аудитория: ученые, педагоги, деятели науки, работники образования, студенты (18-50). Minsk, Belarus. Research paper. Agreement.

Полезные ссылки

BIBLIOTEKA.BY Беларусь глазами птиц HIT.BY! Звёздная жизнь KAHANNE.COM Мы в Инстаграме
Система Orphus

Автор(ы):
Публикатор:

Опубликовано в библиотеке: 2020-02-07
Источник: Новая и новейшая история, № 5, 2013, C. 239-243

СПб.: Нестор-История, 2011, 863 с.

 

Издание, подготовленное к.и.н. С. Л. Черновым - явление незаурядное, заслуживающее самого пристального внимания. Для составителя оно стало итогом четвертьвековой работы по выявлению, систематизации, научному анализу и комментированию разбросанного в разных архивах Москвы и Петербурга эпистолярного наследия русского католика Владимира Сергеевича Печерина (1807 - 1885). Промежуточным этапом этой работы были изданные С. Л. Черновым в 1989 г. печеринские "Замогильные записки", которые структурой и объемом заметно отличались от издания, когда-то подготовленного М. О. Гершензоном.

 
стр. 239

 

"Замогильные записки", впервые вышедшие в 1932 г., сделали имя Печерина известным, в интеллигентском сознании он стал едва ли не символом противостояния николаевскому деспотизму, да и не только николаевскому. Одновременно в нем видели, как на том настаивал А. И. Герцен, жертву деспотизма.

 

Рецензируемая книга - принципиально новый памятник истории общественных настроений XIX в., где как бы растворились "Замогильные записки", разрозненные части которых, без всякой системы, прилагались автором к отдельным письмам. Составитель собрал всю переписку Печерина с его родителями, с близким родственником С. Ф. Поярковым и с друзьями молодости, литератором А. В. Никитенко и славянофилом-предпринимателем Ф. В. Чижовым. Многосторонняя переписка расположена в хронологической последовательности и охватывает период с 1851 по 1878 г. Мемуарные отрывки, которые собственно и доставили Печерину посмертную известность, составив канонический текст "Замогильных записок", в данном издании стали органической частью печеринской переписки.

 

Стремление С. Л. Чернова рассматривать эпистолярно-мемуарное наследие Печерина в контексте всей его корреспонденции, предопределило новизну и ценность книги, в которую помимо собственно писем Печерина вошли ответные письма его корреспондентов, что значительно увеличило объем публикации, но сделало ее поистине бесценной. Печеринский монолог прежних изданий сменился диалогом. Нельзя не согласиться с выводом составителя, что это был "доверительный разговор, в ходе которого участники задавали друг другу вопросы и сообща искали на них ответы, обменивались мнениями по самым разным поводам, рассказывали подробности своей жизни, вспоминали прошедшее, обсуждали настоящее, спорили о будущем" (с. 33). Переписка тщательно, даже щегольски откомментирована и, надо признать, что нередко комментарии более интересны, чем комментируемые тексты.

 

Осуществление идеи опубликовать многостороннюю переписку "во всей ее полноте" потребовало от составителя упорных и кропотливых архивных разысканий, но дело того стоило. Идея была реализована на высоком научном уровне. С. Л. Чернов дал образец и, если угодно, урок работы с источником, блестяще подтвердив восходящее ко времени Л. Ранке и СМ. Соловьева утверждение, что история пишется в архивах. Именно архивные исследования позволили исследователю сделать принципиальный вывод: "Образ В. С. Печерина, созданный учеными и публицистами на основе весьма ограниченного круга источников, преимущественно мемуарных отрывков, не соответствует реальному прототипу, ему без достаточных оснований приписаны те черты и качества, коими он не обладал, придано то значение, которого не имел, то место, которого не занимал, иначе, он представлен тем, кем, в сущности, никогда не был" (с. 31).

 

Составитель менее всего стремился к новациям, к смелым интерпретациям давно известных материалов, что, к сожалению, довольно распространенный, если не сказать ходульный прием, в современных исторических работах, авторы которых порой не имеют элементарных навыков работы с источником. Для С. Л. Чернова правильно понятый и откомментированный источник имеет ценность много большую, нежели неубедительные и необязательные рассуждения, исполненные общих мест. Применительно к печеринской теме недавний образчик подобного подхода можно найти в прискорбно слабой книге Н. М. Первухиной-Камышниковой "В. С. Печерин: эмигрант на все времена" (М., 2006), где автор считает уместным рассуждать, всуе вспоминая своего героя, об истоках диссидентства и его особой роли в истории русской общественности.

 

Если отрешиться от публицистически хлесткого названия упомянутой выше книги, то неизбежен вопрос, кем же в действительности был В. С. Печерин? Безвестный провинциальный юноша, учившийся в Петербурге, менее года преподававший в Московском университете, бежавший из России, которую люто ненавидел, и, после недолгих исканий и скорбных приключений, ставший католическим священником. В отлично написанном предисловии С. Л. Чернов убедительно развенчивает идущее от А. И. Герцена и М. О. Гершензона восприятие Печерина как "героического бунтаря, желавшего переделать мир и осчастливить человечество, сознательно посвятившего себя этой цели и погибшего в неравной борьбе". С. Л. Чернов со знанием дела исключительно строго судит Печерина, для него он "не героико-романтический, а трагический персонаж русской истории, несостоявшийся, потерявшийся и потому мятущийся человек, так и не сумевший найти себя, свое призвание, свою дорогу в жизни, свой дом, счастье, фортуну" (с. 30). Печерин, благодаря свойствам своей натуры, неизбежно становился чуждым любому социуму, будь то николаевская Россия, среда европейских революционеров и апостолов коммунизма или церковная конгрегация. Вывод, с которым нельзя не согласиться.

 

С. Л. Чернов склонен считать Печерина "лишним человеком" и ставит его в один ряд с литературными прообразами от Онегина до Обломова. Развивая эту тему, можно добавить,

 
стр. 240

 

что Печерин, прожив реальную жизнь "лишнего человека", был начисто лишен и онегинской "прямой чести", и обломовской "хрустальной" чистоты. Если подыскивать близкие ему литературные прототипы, то более всего подходит тургеневский Базаров, Базаров без воли, без твердых убеждений, без дела. Печерин - безвольный и слабый нигилист, бесплодный отрицатель, пусть и чужда ему базаровская страсть к разрушению. Не ведая современной русской литературы, Печерин, что характерно, охотно читал заграничное нигилистическое лавристское издание "Вперед" и находил в нем "хорошие статьи" (с. 499). Поразительно, как несостоявшийся московский профессор-филолог знал и понимал русскую словесность. Прочитав спустя почти сорок лет после выхода в свет (!) лермонтовского "Героя нашего времени", он судил примитивнее, чем замшелые критики журнала "Маяк" николаевского времени: "Это бледное подражание Онегину или, лучше сказать, пошлые приключения пошлого армейского офицера, хвастунишки и забияки, без малейшего развития характеров" (с. 523). Московским студентам, которых бросил Печерин, повезло!

 

Печерин не скрывал своих нигилистических симпатий и, рассуждая об этимологии слова "нигилист", признавался: "Какое-то таинственное непобедимое влечение тянет меня к нигилистам, и особенно, к нигилисткам: тут я вижу необыкновенную силу ума и характера" (с. 280). Писано это было в 1871 г., когда еще не прозвучал выстрел В. И. Засулич. Пять лет спустя в письме к Чижову он, смиренный католический священник, с упоением развивал ту же тему: "Сгораю желанием познакомиться с молодою, т.е. с ультрамолодой Россией, со всеми этими нигилистами и нигилистками, студентками медицины, послушать их толков. Вообрази себе, как приятно было бы сидеть в гостиной и любезничать с той милой девицей, которая на днях выстрелила в кн. Горчакова в Берне. Вероятно, она постоянно носит револьвер за своим девичьим поясом. Каковы русские дамы! Настоящие спартанки! Признаюсь, тут есть богатые материалы для революции" (с. 506). Комментировать здесь нечего, разве что восхитивший Печерина пустой слух о покушении на некоего князя Горчакова, за которым легко угадывается тогдашний российский министр иностранных дел.

 

Любопытно, что в зрелые годы Печерин как бы унаследовал базаровское преклонение перед естественными науками. Он делал примитивные химические опыты и рассуждал: "Мы скоро всю метафизику пошлем к черту! Истинная суть вещей находится в - химии. Дальше идти нельзя. Все прочее - бред!" (с. 215). Это даже не упрощенный позитивизм, это беспримесная базаровщина.

 

Личные качества Печерина, по наблюдению С. Л. Чернова, не вызывают уважения: у него нет ни силы воли, ни характера, его мысли "весьма поверхностны, неглубоки", он не готов к повседневной работе. "В то же время он откровенно циничен: исполняет обеты и обряды той церкви, о которой сам столь резко отзывается; не порывает с нею лишь потому, что у него нет иного источника дохода. И свою беспринципность даже не считает нужным скрывать. Ничего героического, подвижнического в нем нет. Перед нами одинокая, отчаявшаяся, внутренне опустошенная и страдающая личность, не вызывающая к себе, однако, ни малейшей жалости. Он сам выставляет себя в столь неприглядном виде, от чего похвалы, расточаемые в его адрес, вызывают в лучшем случае недоумение" (с. 32). Совершенно верно.

 

Внимательно перечитав переписку Печерина, могу добавить к наблюдениям составителя, что это был пустой, завистливый, самолюбивый и до крайности обидчивый человек. Его "уклончивость", отмеченная Чижовым (с. 347), часто заставляла его отклоняться от истины и в малой степени может быть объяснена избранным им путем монаха и католического священника. В конечном счете следует, с двумя оговорками, принять вывод С. Л. Чернова, согласно которому Печерин был "никем" (с. 31).

 

Первое уточнение: Печерин легко и интересно писал, что для обывателя редкость. Второе: именно своей никчемностью он и интересен для исследователя.

 

Неизбежно возникает вопрос: в чем интерес переписки человека, который был "никем"? Достаточны ли для привлечения читательского внимания к книге высокие профессиональные качества составителя?

 

Отвечая на первый вопрос, следует заметить, что сам Печерин судил о себе необычайно лестно, совершенно не так, как его современный биограф. Рассуждая о том, что его записки "принимают высокий эстетический характер" и непременно будут изданы лет через пятьдесят, в 1922 г. (маленькая погрешность в десять лет!), он писал: "Какой-нибудь русский юноша 20-го столетия (а оно ведь очень недалеко) с любопытством, а может быть и с сердечным участием прочтет историю этой жизни, вечно идеальной, отрешенной от всякой земной корысти, вечно донкихотствующей, и может быть это чтение воспламенит в нем желание совершить какую-нибудь великодушную глупость". Он полагал, что народное воображение преувеличит и разукрасит его жизнь, "превратит в легенду, в сказку: чего же лучше? Гораздо

 
стр. 241

 

приятнее быть героем в сказке, чем в истории" (с. 364). Положим, что в рассуждениях Печерина был резон, однако стоило ли издавать его переписку для того, чтобы, как пишет составитель, "покончить с многочисленными мифами о нем" (с. 34)? Разумеется, нет.

 

Интерес печеринского эпистолярного наследия в ином - и на это, в ряду других наблюдений, обратил внимание сам С. Л. Чернов - в его "ординарности, обыденности, типичности" (с. 31). Будучи "никем", человеком толпы, не выступая из общего ряда, Печерин тем и интересен! Его письма - ценное свидетельство заурядных общественных настроений, в них отразилась своего рода повседневность, банальность европейской общественной мысли середины XIX в.

 

Печерин обладал неистребимым, почти женским, по мнению Чижова, любопытством. Он признавал: "Я беспрестанно жаждал нового учения, новой системы, новой веры" (с. 310). Ему надоедала однообразная жизнь, и он искал "новых ощущений, новых приключений" (с. 316). Так было не только в те годы, когда он бежал из России, нищенствовал во Франции и Бельгии и перебывал "республиканцем школы Ламенне, коммунистом, сенсимонистом, миссионером-проповедником" (с. 75). Так было и много позднее, когда он осел в Дублине и из небесталанного проповедника, который собирал "бездну народа", ожидаемо рассказывая о преследовании католиков в России (с. 355), превратился в неоригинального хулителя католицизма, католической церкви и римского папы. Он якобы слышал "предсмертный бред католицизма" (с. 339), что было неудивительно для постоянного читателя английских газет, и предрекал: "Вместо Папы у нас будет Далай Лама, вместо Рима мы будем ходить на богомолье в Тибет" (с. 503). Ирония органически чужда Печерину, он просто отдает дань антикатолическим настроениям английского и, шире, европейского общества того времени, когда ограничивалась светская власть папы и вызывали изумление решения I Ватиканского собора 1870 г. по догмату о папской непогрешимости в делах веры и морали.

 

Не стоит и говорить, что, за 10 лет до этого, в 1859 - 1860 гг., когда шло объединение Италии, и Гарибальди объявил о походе на папское государство, католический неофит Печерин восторженно приветствовал создание ирландской католической бригады добровольцев: "Теперь мы посылаем к Папе наше драгоценнейшее имущество - кровь сынов Ирландии". Этот "великодушный порыв" он сравнивал с крестовыми походами (с. 52). Тогда он высоко ставил папу, что не было, однако, ни его задушевным убеждением, ни тем более верой.

 

Бесславная неудача ирландских добровольцев его не огорчила.

 

Печерин воспринимает и передает своим корреспондентам господствующие общественные настроения, почти всегда выдавая их за свои. Собственно говоря, так и было, он искренен в своей банальности. Постоянно возражая на чижовские упреки в том, что не знает России (а он ее действительно не знал, да и не хотел знать), Печерин, провожая в Россию своих английских знакомых, судит как заурядный западноевропейский обыватель: "Они думают даже побывать в Крыму и на Кавказе, но я очень боюсь, чтоб их там где-нибудь не ограбили или не зарезали" (с. 503). Для 1876 г., когда писались эти строки, картина маловероятная, просто дурная.

 

Но что до того ненавистнику России Печерину! Он и в европейских реалиях ориентируется своеобразно. Долгие годы живя в Ирландии и внешне став для ирландцев-католиков вполне своим, Печерин в переписке не скрывает своей англомании, истоки которой иррациональны. В отличие от своих современников, А. С. Хомякова и М. Н. Каткова, грезивших, каждый на свой лад, о перестройке отечественных общественных установлений на английский манер, он равнодушен к этой важнейшей стороне российского англофильства.

 

Социальные вопросы он сводит к национальным. Он убежден, что "ирландское племя не способно ни к какому серьезному политическому развитию" (с. 107). Движение фениев для него "буря в стакане воды": "Конституционному правительству трудно сладить с этой бестолковою Ирландиею, тем больше, что главные заговорщики - епископы и священники. Вот их бы надо прибрать в руки" (с. 215 - 216). Прямой, хоть и безадресный, донос?

 

Порой в суждениях католического священника звучит англиканская оголтелость: "Вы не можете себе вообразить, до какой степени здешний народ все еще живет в средних веках. Все, что называется цивилизациею - ум, талант, капитал, промышленность, торговля, законный порядок судопроизводства - все это чисто английское; отнимите Англию, и Ирландия через полгода превратится в непроходимую пустыню, населенную дикими, вечно между собой враждующими племенами" (с. 286).

 

Перечислять темы, которые затронул Печерин в своих тривиальных рассуждениях, нет необходимости. Их много. Здесь и Восточный вопрос, в раздувании которого он, вторя английской печати, облыжно обвиняет Россию, и ожидание крушения романского мира и раздела Франции, и восхищение силой германского племени, и антисемитизм, который именно тогда искал себе идейного обоснования. По-

 
стр. 242

 

вторю: перед нами первоклассный источник по истории повседневных, усредненных общественных настроений и ожиданий европейского обывателя. Источник, несомненно, заслуживающий читательского и исследовательского внимания.

 

Напрашивается вопрос: в какой степени печеринские отзывы адекватны представлениям среднего европейца, представителя той самой эгалитарной толпы, появление которой предсказывал и боялся философ К. Н. Леонтьев? Уверен, что вполне адекватны, хотя сам автор судил иначе.

 

Поясню: размышляя о судьбе своих записок - именно записок, не писем - видя в них "некоторого рода духовное завещание" и свою "защиту перед Россиею", Печерин подчеркивал: "Они представляют явление самостоятельного русского развития, я говорю русского, потому что подобное развитие невозможно было бы ни в Англии, ни во Франции, ни в Германии, где все как-то замкнуто в одной рутинной колее" (с. 273 - 274). Но так ли это? Действительно ли Печерин - заблудившийся в хитросплетениях европейской повседневности некий русский искатель правды, своего рода славянофил без славянофильства? Нет, конечно. В годы, когда им были написаны опубликованные С. Л. Черновым письма и записки, он ничего общего с "самостоятельным русским развитием" не имел.

 

Правда, со своим персонажем отчасти согласен С. Л. Чернов. Объясняя печеринское "бегство от реальной действительности" (добавлю, и от России), он видит в этом стереотип поведения, которое квалифицирует как "страх жизни": "Основу этого стереотипа составляет конфликт между европеизированной (хотя бы отчасти) личностью и архаичным социумом, сохранившим приверженность традиционной системе ценностей, ориентированным на воспроизводство исторически сложившихся форм и норм жизни и отрицавшим любые новации, противоречившие обычаю. В отличие от стран Западной Европы, где личность как свободный субъект сознательной волевой деятельности давно уже сформировалась, в России индивид по-прежнему был подчинен социуму, растворен в нем, полностью отождествлен со своей социальной ролью. Приобщение к западноевропейскому культурному наследию и в том числе к социальным идеалам являлось необходимым условием для процесса трансформации индивида в свободную и ответственную личность" (с. 12).

 

С последним утверждением согласиться просто невозможно. Да и в целом данное высказывание, будучи солидарным с печеринским размышлением об особенном русском развитии, несовместимо с печеринской же западноевропейской "рутинной колеей". Одно противоречит другому. Несомненно, что данный вопрос нуждается в дальнейшем конкретно-историческом исследовании, в основе которого должен лежать универсальный принцип европеизма, равным образом обращенный и на Россию, и на Англию. Особенно если вспомнить, до какой степени был до недавнего времени архаичен социум на итальянском юге, в швейцарских горных кантонах или во французской провинции.

 

Каков итоговый вывод? Поиск "свободной и ответственной личности" (С. Л. Чернов) в пределах данного издания неизбежно заставляет внимательно перечитывать письма не Печерина, но его корреспондентов. Редкие письма С. Ф. Пояркова, малоизвестного провинциального судебного деятеля эпохи Великих реформ, утверждавшего правосознание в российской глуши. Письма Ф. В. Чижова, масштабная деятельность которого - строительство железных дорог, издание газет, учреждение акционерных компаний, комплексное освоение русского Севера - была сознательным, волевым, идейным служением России, в будущее которой, в отличие от Печерина, он свято верил.

 

Н. И. Цимбаев, доктор исторических наук, профессор исторического факультета Московского государственного университета


Комментируем публикацию: В. С. Печерин. APOLOGIA PRO VITA MEA. ЖИЗНЬ И ПРИКЛЮЧЕНИЯ РУССКОГО КАТОЛИКА, РАССКАЗАННЫЕ ИМ САМИМ


© Н. И. Цимбаев • Публикатор (): БЦБ LIBRARY.BY Источник: Новая и новейшая история, № 5, 2013, C. 239-243

Искать похожие?

LIBRARY.BY+ЛибмонстрЯндексGoogle

Скачать мультимедию?

подняться наверх ↑

Новые поступления

Выбор редактора LIBRARY.BY:

Популярные материалы:

подняться наверх ↑

ДАЛЕЕ выбор читателей

Загрузка...
подняться наверх ↑

ОБРАТНО В РУБРИКУ

РЕЛИГИОВЕДЕНИЕ НА LIBRARY.BY


Уважаемый читатель! Подписывайтесь на LIBRARY.BY на Ютубе, в VK, в FB, Одноклассниках и Инстаграме чтобы быстро узнавать о лучших публикациях и важнейших событиях дня.