ВИЗАНТИЗМ, СЛАВЯНЕ И РОССИЯ

Актуальные публикации по вопросам развития религий.

NEW РЕЛИГИОВЕДЕНИЕ

Все свежие публикации

Меню для авторов

РЕЛИГИОВЕДЕНИЕ: экспорт материалов
Скачать бесплатно! Научная работа на тему ВИЗАНТИЗМ, СЛАВЯНЕ И РОССИЯ. Аудитория: ученые, педагоги, деятели науки, работники образования, студенты (18-50). Minsk, Belarus. Research paper. Agreement.

Полезные ссылки

BIBLIOTEKA.BY Крутые видео из Беларуси HIT.BY - сенсации KAHANNE.COM Футбольная биржа FUT.BY Инстаграм Беларуси
Система Orphus

82 за 24 часа
Автор(ы): • Публикатор: • Источник:


Мероприятия в связи с 1000-летием принятия христианства на Руси, которые проводились в 1988 г., привлекли внимание советской общественности к истории и современной деятельности Русской православной церкви. Этот огромный интерес объясняется как тем, что значительное число граждан СССР являются верующими, так и тем, что длительное время в нашей жизни господствовал вульгаризированный атеизм без учета того, что в социалистическом строительстве верующие люди участвуют наравне с атеистами.

Советские историки в связи с юбилеем в своих работах попытались удовлетворить интерес общественности к истории православной церкви. Их точка зрения на узловые моменты в ее многовековом развитии нашла отражение в ряде изданий. Однако общим недостатком всех этих изданий является то, что в них не всегда учитывается мнение современных церковных историков. Между тем в условиях гласности и социалистического плюрализма мнений точка зрения этих историков имеет право на существование.

Их концепция относительно роли православной церкви в истории нашей Родины, основных этапов развития церкви как религиозно-политического института в дореволюционной России, положения православной церкви в советское время разрабатывается особенно в послевоенное время на кафедрах духовных учебных заведений и широко распространяется путем проповеднической деятельности духовенства. И вполне вероятно, что большому числу граждан нашей страны более известна эта концепция, чем точка зрения наших историков, работающих в институтах АН СССР и на вузовских кафедрах истории.

Надо отдать должное церковным историкам, которые, как показывает ознакомление с их работами (например, со статьями "Журнала Московской патриархии"), хорошо знают специальную литературу, включая самые последние публикации академических и вузовских ученых по интересующей их проблематике.

На встрече главного редактора журнала "Вопросы истории" с митрополитом Минским и Белорусским Филаретом в январе 1988 г. (интервью с ним напечатано в N 5 журнала за прошлый год) была достигнута договоренность о том, что журнал опубликует серию статей, написанных церковными историками, в которых будет изложен их взгляд на прошлое Русской православной церкви. В настоящее время редакция журнала приступает к публикации этих статей. Тексты их печатаются без каких-либо изъятий или принципиальных исправлений. Конечно, это не означает, что редколлегия и редакция журнала разделяет позицию церковных историков. Если специалисты по истории религии и церкви посчитают нужным высказать свои суждения по поводу содержания или направленности их статей, эти отклики также найдут свое место на страницах журнала.

И. В. Созин

стр. 54


ВИЗАНТИЗМ, СЛАВЯНЕ И РОССИЯ

Иеромонах Иоанн (Экономцев)

Проблема отношения к византинизму, являющаяся в сущности проблемой исторического выбора, - это извечный гамлетовский вопрос для России и других славянских государств. Впервые она встала перед ними во всей остроте как исторический императив 1100 лет назад, причем одновременно, в поразительной синхронности, в рамках всего славянского мира. 863 г. - начало миссии свв. Кирилла и Мефодия в Великую Моравию, 865 г. - крещение Болгарии, между 864 и 867 гг. - первое крещение Руси, 869 г. - крещение сербов.

И если не касаться истории братских славянских народов, где также можно найти удивительные аналогии, и ограничиться историческим опытом России, то мы увидим, что в переломные моменты ее бытия каждый раз перед нею неизбежно вставал вопрос об отношении к духовному и культурному наследию Византии. Так было через 100 лет после кончины св. Мефодия, когда киевский князь Владимир оказался на распутье, перед выбором вер. Так было во время мощного подъема Московского государства, в период Флорентийского собора, когда нашему церковному и государственному руководству нужно было самому решить вопрос о том, куда идти дальше, и оно приняло решение: отвергло унию и в противовес Константинопольской Матери-Церкви осталось верным византийскому наследию. В середине XVII в. - переломного века в истории России - проблема отношения к византинизму расколола русское общество: его часть, абсолютизировавшая национальный религиозный опыт и противопоставившая его опыту Вселенской Церкви, уклонилась в раскол. Враждебная византинизму утилитаристская эпоха Петра, казалось, привела Россию к окончательному разрыву с прошлым. Но этого не случилось.

В недрах XVIII в., века Просвещения, возрождается интерес к византийскому наследию. Во второй половине XIX в. начинается новая теперь уже теоретическая, философско- религиозная переоценка прошлого. И вновь проблема византинизма становится главной злободневной проблемой. Если Константин Леонтьев и некоторые славянофилы, например, Хомяков и Киреевский, видели в византинизме не мертвый груз прошлого, а живое настоящее и будущее, то Вл. Соловьев открыто заявлял о своем неприятии "деспотической", "полуазиатской Византии", "чуждой русской жизни"1 . Именно по этой причине у него вызывала такое восхищение фигура Петра I. "Каковы бы ни были личные свойства Петра Великого, - писал Вл. Соловьев, - он своим историческим подвигом возвращал Россию на тот христианский путь, на который она впервые стала при св. Владимире. Меняя свое национальное идолопоклонство на всечеловеческую веру, для которой "нет эллина и иудея", Россия тем самым отреклась от языческого обособления и замкнутости, признавала себя составною частью единого человечества, усвояла себе истинные интересы, приобщалась его всемирно-исторической судьбе"2 . К допетровской эпохе в истории Московского государства Вл. Соловьев относится с чувством неприязни. "В силу... разобщения с Европой, воздействия монголов и одностороннего влияния византинизма, - пишет он, - сложился в Московском государстве духовный и жизненный строй, который никак нельзя назвать истинно христианским. Этот строй имел религиозную основу, но вся религия сводилась здесь исключительно к правоверию и обрядовому благочестию, которые ни на кого никаких нравственных обязанно-


Иеромонах ИОАНН (ЭКОНОМЦЕВ) - преподаватель Московской духовной академии.

1 Соловьев В. С. Собр. соч. Т. 5. СПб. 1908 - 1911, с. 162.

2 Там же, с. 161.

стр. 55


стей не налагали... По византийским понятиям, усвоенным Москвою, от большинства людей, от всего христианского общества не требовалось ничего, кроме такой веры"3 .

Так что же такое византинизм? Является ли он антитезой вселенскости и общечеловечности, как полагал Вл. Соловьев? Правомерно ли сводить его к обрядоверию? Когда мы вступили в византийское наследие? Какие последствия имело принятие византинизма для исторических судеб нашего народа?

Мы полагаем, что рассматривать византинизм как греческую средневековую культуру неправомерно. В его формирование внесли свою лепту и греческий мир, и латинский Запад, и Ближний Восток, и Египет, а с VII - IX вв., когда уже можно говорить о византинизме как об особой культуре, отличной от позднеантичной и раннехристианской, - и славяне. С этой точки зрения византинизм, безусловно, вселенский феномен. И византийская традиция не может не иметь вселенского характера, если не разрывать связь времен и не уподоблять византинизм застывшей исторической реликвии.

Характернейшей чертой византийского наследия является литургизм, который пронизывал все стороны духовной и социальной жизни византийского общества, определяя ее ритм, форму и содержание, внося в нее причинность и высший телеологический смысл. Можно ли это явление сущностного, не столько социального, сколько космического порядка, отождествлять с обрядоверием? Не пытаясь идеализировать религиозную жизнь в Византии и средневековой Руси и не отрицая имевшего место там обрядоверия, мы не можем, однако, не рассматривать последнее как антитезу литургизму, феномен, сосуществующий с ним как двойник-антипод, подобно тому, как рядом с добром существует зло и рядом с истинным творчеством его бесплодная имитация. Безусловно, в периоды духовного спада обрядоверие усиливалось и все-таки не оно выражало собой сущность византинизма.

Вселенскость, литургизм, примат духовности, мистицизм, обусловленный особенностями восточного христианства, иррациональное восприятие мира, своеобразный космизм, синтез личностного начала и соборности, теоцентризм в противоположность антропоцентризму западной возрожденческой культуры и, наконец, синергизм4 - вот главные черты того духовного и культурного наследия, которые мы получили из Византии.

Процесс трансплантации византинизма на Русскую землю имеет длительную предысторию и восходит к V - VI вв., когда славянский мир пришел в прямое и непосредственное соприкосновение с Византией, хотя, безусловно, это были не первые контакты между ними. Приблизительно к 519 г. относится первый зафиксированный источниками военный конфликт Византии с антами5 .

В первой половине VI в. славяне начинают селиться в окрестностях Фессалоники6 . Во второй половине того же века славянские племена заселяют Пелопоннес. "Еще и до сегодня [584 г.], - свидетельствует Иоанн Эфесский, - они живут там без всякого страха". По его словам, они стали богаты, приобрели много золота и серебра, целые табуны коней и


3 Там же, с. 164.

4 В отличие от учения блаженного Августина о предопределении божественного избрания, синергизм предполагает, что творческие возможности человека реализуются путем взаимодействия ( συνεογια) его свободной воли и божественной благодати. При этом все люди являются божественными избранниками, различаясь между собой лишь разнообразием харизматических даров, талантов, а также способностью и готовностью принять божественную благодать.

5 Procopii Gaesariensis. De bello gothico. Opera omnia. Lipsiae. 1906 p. 450.

6 Тыпкова-Заимова В. Нападения "варваров" на окрестности Солуни в первой половине VI в. - Византийский временник, 1959, т. XVI, с. 5.

стр. 56


научились сражаться лучше самих ромеев7 . А через полвека Исидор Севильский уже напишет, что "на пятом году царствования императора Ираклия славяне отняли у ромеев Грецию, персы - Сирию и Египет и многочисленные провинции"8 . Македония и Фракия в источниках того времени именуется "Склавиниями" (Σχλαβινιαι)9 , а житие епископа Эйштадского Виллибальда (середина VIII в.) называет юг Пелопоннеса "Славянской землей" (Slavinia terra)10 . В 623 г. славяне появляются на Крите, а в 642 - в Южной Италии11 . В итоге славянские племена смолян (ср. Смоленск), ринхинов, сагудатов, другувитов, верзитов, велегизитов и других заселяют всю Северную, Среднюю и Южную Грецию. Повсюду появляются селения с характерными названиями: Горица, Граница, Кривица, Склавица. Древние Микены переименовываются в Хрвати12 .

В прошлом исследователи-слависты (Шафарик, Палацкий и др.) выражали убеждение в том, что заселение славянами Балканского полуострова происходило исключительно мирным путем. В наше время некоторые ученые впадают в другую крайность, делая акцент на противоборстве коренного и пришлого населения и стремясь придать военным конфликтам славянских племен с византийскими императорами характер социальной борьбы против угнетателей13 .

Процесс заселения славянами Балканского полуострова протекал, конечно, более сложно, и дать однозначную оценку их отношениям с византийскими властями нельзя. Безусловно, имели место и насильственные захваты славянами греческих территорий, с чем Константинополь в силу ряда причин вынужден был в целом мириться, и просто поселение на пустующих землях - самочинно или по договору или даже по приглашению византийских императоров. Что же касается последних, то они - поразительный факт! - в тот момент, когда славяне оккупировали весь Балканский полуостров, а столица империи Константинополь представляла собой островок среди славянского моря, вели себя так, как будто бы на Балканах ничего особенного не произошло, и направляли все свои усилия против персидской, а затем арабской угрозы имперским провинциям на Ближнем Востоке и в Египте. Более того, они осуществляли массовое переселение славян в фему Опсикий и другие важные стратегические районы в Малой Азии, защищавшие подступы к Константинополю, причем численность там славян достигает, а то и превосходит численность визиготов и бургундов, основавших в Галлии свои королевства14 . Анализируя сообщения о болгарском князе Куврате, Ф. И. Успенский делает вывод, что в Фессалонике систематически осуществлялась вербовка славян для колонизации свободных земель15 .

У византийских императоров хватило государственной мудрости для того, чтобы не только найти со славянами взаимовыгодный modus vivendi, но и активно вовлечь их, используя термин Дмитрия Оболенского, в систему византийского сообщества, что имело далекоидущие последст-


7 Дьяконов А. П. Известия Иоанна Эфесского в сирийских хрониках о славянах VI - VII вв. - Вестник древней истории, 1946, N 1, с. 20 - 34.

8 Migne J. P. PL, t. 83, col. 1056.

9 Dvornik F. Les Slaves, byzance et Rome au IX siecle. P. 1926, p. 12.

10 Васильев А. А. Славяне в Греции. - Византийский временник, 1898, т. V, с. 415.

11 Там же, с. 430, 414.

12 Грегоровиус Ф. История города Афин в средние века. СПб. 1900, с. 57 - 58.

13 Эта мысль, например, последовательно проводится в работе Е. Э. Липшиц "Очерки истории византийского общества и культуры (VIII - первая половина IX века)" (М. -Л. 1961), где указанные конфликты характеризуются как широкомасштабные войны, а действия византийских императоров Константина IV и Юстиниана II в ходе этих войн - как "карательные экспедиции со всеми вытекающими последствиями" (с. 34).

14 Васильевский В. Г. Труды. Т. IV. Л. 1931, с. 251.

15 Успенский Ф. И. История Византийской империи. Т, І. СПб. 1913, с. 666.

стр. 57


вия в упрочении империи. В самом деле, когда она потеряла Ближний Восток и Египет, свою главную житницу, именно славянский элемент позволил ей сохранить себя как государство, как оплот Православия и вселенской византийской культуры. Заселив пустующие земли в Греции, обезлюдевшие в результате резкого падения рождаемости в дохристианскую эпоху, славяне дали Византии хлеб. Они дали ей руки, способные держать не только плуг, но и меч. Они позволили ей сокрушить могущество авар и отразить сначала персидскую, а затем арабскую угрозу.

Отношения славян с Византией сложились двояким образом. Те из них, кто поселился во внутренних районах Греции, подпав под обаяние византийской культуры и усвоив греческий язык, постепенно эллинизировались и стали греками. Этому способствовали открытый характер славян, особенности их этнического склада. То, что Достоевский сказал о русской нации в своей знаменитой речи на открытии памятника Пушкину, можно определить как исконно славянскую черту. Достоевский очень верно заметил, что если немец, англичанин и француз везде остаются самими собой, то русский в Германии - немец, в Англии - англичанин, во Франции - француз. В этом, казалось бы, недостатке русской нации Достоевский увидел великую черту общечеловечности, способность понять душу другого народа и сродниться с ним. Не этим ли в значительной мере объясняется тот факт, что судьба славян в Византии сложилась иначе, чем судьба германских варваров на территории Западной империи?

Так вот, если славяне, поселившиеся во внутренних областях Византии, дали ей возможность выжить и сохранить византинизм, то их братья, сгруппировавшиеся более плотной массой на периферии, создали национальные государства и совершили подвиг перенесения византинизма на славянскую почву.

Христианизация славян началась сразу же после их поселения на территории империи. По-видимому, этот процесс наиболее активно шел в Македонии, в районе Солуни и в Малой Азии16 . Именно здесь возникает своеобразный духовный и культурный феномен, характеризующийся взаимным проникновением и тесным взаимодействием двух элементов - греческого и славянского. Причем при всем желании невозможно найти тут в VIII - IX вв. даже намека на этническую вражду. Двуязычие становится фактом бытового общения и культурной жизни. Недаром император Михаил III, по свидетельству жития св. Мефодия, заявлял: "Селуняне вьси чисто словеньски беседують"17 . А поскольку не национальная, а религиозная принадлежность делала жителей империи ромеями, то славяне наряду с представителями других национальностей, входивших в состав Византии, например, армянами, становились друнгариями и стратигами, епископами, патриархами (патриарх Никита в VIII в.) и, вероятно, даже императорами (Юстиниан I и Василий I). Весьма характерно, что Паннонские жития не говорят о национальности свв. братьев. По-видимому, их составитель не придавал сколько-нибудь существенного значения этой столь обычной для житийной литературы детали, давая оценку великой миссии свв. братьев прежде всего с общецерковных, вселенских позиций. Таким образом, в районе Солуни и в близлежащих к Константинополю малоазийских фемах формировалась та греко-славянская духовная и интеллектуальная элита, которой суждено будет сыграть столь важную роль в просвещении славян.

Богослужение в областях Византии со славянским и греко-славянским населением, безусловно, велось на греческом языке. Тем не менее, необходимо признать как факт, что проповеди там произносились по-славянски и некоторые молитвы были переведены на славянский язык. Эта


16 См. Dvornik F. Op. cit., p. 91 - 92, 102 - 103.

17 Житие Мефодия, V.

стр. 58


практика имела в то время распространение в Западной Европе18 и тем более соответствовала условиям Византии, где "триязычная" доктрина19 в богослужении никогда не признавалась. Следовательно, в недрах Византии в течение длительного времени, на протяжении, во всяком случае, двух столетий, проходила незаметная подспудная работа выработки славянского богословского и литературного языка, что создало необходимый лингвистический базис для перевода свв. Кириллом и Мефодием на славянский язык Священного Писания и богослужебной литературы. Не преуменьшая гениальности свв. братьев и их учеников, следует считаться с тем, что искусственно создать в один присест литературный и богословский язык, причем в той совершенной форме, в которой сразу же явил себя старославянский, невозможно. Для выработки жизнеспособной терминологии и стилистики необходимы время и практика.

В деле создания необходимых предпосылок для успешного совершения свв. Кириллом и Мефодием их просветительской миссии необходимо особо отметить значение монастырей Вифинского Олимпа, интернациональная братия которых состояла в основном из греков и славян. Позднее дух и атмосфера Олимпа возродятся на горе Афон, которой суждено будет стать важнейшим центром просвещения во всем православном мире, и прежде всего в славянских странах.

Свв. братья и св. патриарх Фотий - вот великие протагонисты христианизации славян и перенесения византинизма на славянскую почву. Многократно предпринимавшиеся попытки противопоставить свв. Кирилла и Мефодия патриарху Фотию не выдерживают критики. Их тенденциозность слишком очевидна. Чтобы доказать близость свв. братьев великому Константинопольскому патриарху, не нужно даже ссылаться на то, что Константин Философ был учеником Фотия, что их философские взгляды и научные интересы чрезвычайно близки, что Анастасий Библиотекарь (а ему-то в этом отношении можно доверять!) называл Кирилла вернейшим другом Фотия (fortissimo ejus amico)20 . Достаточно одного факта: миссия свв. братьев, дело всей их жизни, полностью вписывается в рамки вселенской церковной политики патриарха Фотия, целью которой было достижение общехристианского единства и отражение угрозы с Востока. Ради этой цели он идет на уступки Риму в жизненно важном для Византии болгарском вопросе. Патриарху Фотию принадлежит инициатива небезуспешного диалога с Армянской Церковью. Но наиболее важным и злободневным был, конечно, в то время вопрос отношений с исламским Востоком. Реальная, не фиктивная проблема Запад- Восток в IX в. стояла тогда именно здесь, а не в сфере отношений, порою острых, между христианскими Церквами.

Если мы взглянем на политическую карту того времени, то увидим, что мусульманство, восторжествовав на Востоке и в Африке, утверждается в Европе - в Испании и Южной Италии. Из бассейна Каспийского моря мусульманское влияние проникает в Хазарию, где вступает в противоборство с иудаизмом и христианством, и по Волге и ее притокам устремляется на север. Археологические находки достаточно красноречиво подтверждают это21 . В этих условиях славянский мир и прежде всего Русь, неизбежно должен был привлечь к себе пристальное внимание как христианской Европы, так и мусульманского Востока. Не слу-


18 См. Флоря Б. Н. Славянская письменность и европейская культура раннего средневековья. - Советское славяноведение, 1985, N 2.

19 Распространенная в это время в Западной Европе концепция, в соответствии с которой богослужение должно совершаться на одном из трех "священных" языков: еврейском, греческом или латинском. На национальных языках допускалось произнесение проповедей и чтение основных молитв.

20 Dvornik F. Op. cit., p. 176.

21 См.: Материалы по археологии России, вып. 28; Сизов В. И. Курганы Смоленской губернии. Вып. 1. СПб. 1902.

стр. 59


чайно, конечно, в IX - X вв. Константинополь и Рим, Ингельгейм (столица Франкской империи) и Багдад стремились разыгрывать славянскую и русскую карту.

Глобальные религиозно-политические концепции патриарха Фотия дают нам возможность лучше уяснить цели и задачи, которые стояли перед миссией свв. братьев в Хазарии и в славянских странах. Эти поездки не следует оценивать по критериям современной дипломатии. В условиях той эпохи достижение миссионерских целей в результате победы в богословском диспуте казалось возможным, вполне реальным и в некоторых случаях это действительно было таковым.

Вряд ли можно согласиться и с теми авторами, которые видят в хазарской миссии солунских братьев явную или замаскированную русско-славянскую миссию22 : ее религиозно-политические цели были значительно шире. Вместе с тем необходимо признать, что русско-славянский аспект играл важную роль при организации миссии. Во всяком случае, знанию Кириллом и Мефодием славянского языка придавалось при этом большое значение. Как свидетельствует Житие Кирилла, контакты свв. братьев с русскими во время их поездки в Хазарию действительно имели место23 .

С учетом тех прочных позиций, которые занимали в Хазарии иудаизм и мусульманство, ожидать от миссии свв. Кирилла и Мефодия в эту страну сенсационных результатов было бы нереальным. К тому же инициатор миссии - хазарский каган - обладал скорее номинальной, чем реальной властью для того, чтобы осуществить религиозную реформу в том случае, если бы он принял христианство. В такой обстановке объявление или восстановление в стране веротерпимости по отношению к христианам нужно признать весьма крупным успехом миссии. Сам этот факт значительно важнее приведенного в Житии Кирилла сообщения о крещении под воздействием проповеди свв. братьев 200 человек, отказавшихся "от мерзостей языческих и браков беззаконных"24 .

Провозглашение веротерпимости создавало благоприятные условия для распространения христианства не только в самой Хазарии, но и в зависимых от нее русских землях. Оно неизбежно должно было отразиться на общем климате на юге Восточной Европы. В письме, направленном через некоторое время после этого события епископу Босфорскому Антонию, патриарх Фотий выражает свою радость в связи с тем, что Понт Евксинский, ранее столь "негостеприимный" для христиан, становится не только "гостеприимным" но и "благочестивым"25 . В этом контексте миссию свв. братьев в Хазарию можно поставить в прямую взаимосвязь с первым крещением Руси, о котором патриарх Фотий объявил в своем окружном послании 867 года. Нужно полагать, что этому важному событию в истории нашей Церкви и государства способствовали и другие действия Константинопольского Патриархата, о которых, к сожалению, не сохранилось исторических свидетельств.

Еще более важное значение для христианизации Руси имела моравская миссия свв. братьев. Создание центра духовного просвещения славян, переместившегося после кончины Мефодия из Великой Моравии в Болгарию, изменило разом всю обстановку в славянском мире и в Европе в целом. Единая вера и единый богослужебный и литературный язык спаяли славян и дали им возможность с новой силой осознать свое единство. В рамках славянского мира возникли удивительно благоприятные условия для обмена идеями и духовными ценностями.


22 См. Ламанский В. И. Житие св. Кирилла. - Журнал Министерства народного просвещения, 1903, апрель, май, июнь, декабрь; 1904, январь, апрель май.

23 Житие Кирилла, VIII.

24 Там же, XI.

25 Migne J. P. PG, t. 102, col. 828.

стр. 60


Великий итог деятельности свв. Кирилла и Мефодия и их учеников - возникновение славянской письменности. И дело тут не в создании письма как такового. В конце концов письмо у славян, в том числе и на Руси, существовало и до св. Кирилла. Было ли это руническое письмо, если отождествлять с ним "черты и резы", о которых говорит черноризец Храбр, или иная система, например, глаголица, не имеет принципиального значения. Существовал на Руси и перевод Евангелия и Псалтири, что засвидетельствовано в Житии Кирилла, несмотря на все хитроумные попытки поставить это свидетельство под сомнение. Главным аргументом против существования докирилловской письменности у славян, казалось бы, могло служить приведенное в Житии Кирилла (гл. XIV) заявление императора Михаила III о том, что его отец и дед и "инии мнози" искали славянские буквы, но "не обрели" их, в связи с чем задачу их сложения пришлось взять на себя св. Кириллу с "сопоспешниками".

Исследование Н. К. Никольского26 показывает, что первоначальное значение слова "буквы" синонимично слову "книги", в то время как понятию "буквенные знаки" соответствует слово "письмена". Аналогию можно провести с греческим словом "γραμματα", которое означает не только буквы, но и книги, а в более узком значении - Священное Писание. Само славянское слово "буквы", как известно, этимологически связано со словом "бук", поскольку из него делали дощечки для письма. Отсюда же немецкое "Buch" (книга). Если таким образом интерпретировать понятие "буквы" в XIV главе Жития Кирилла, то получится, что отец и дед Михаила III пытались приобрести Священное Писание на славянском языке, то есть они знали, что такой перевод существует. В этом случае становится понятным, почему Житие подчеркивает богооткровенный характер славянских "букв".

Что же касается создания алфавита, то это, по существу, техническая работа, которая при лингвистической подготовке Константина Философа не потребовала у него значительного времени и усилий. Мы думаем, что св. Кириллу естественнее было создать кириллицу, алфавитную систему на базе греческого языка, чем изобретать совершенно новые знаки. К тому же кириллица легче всего могла быть усвоена в греко-славянской среде, в которой зародилась нуждающаяся в письменности византийско-славянская культура.

Перевод Евангелия и Псалтири, который "обрел" св. Кирилл в Корсуни, конечно, не мог его удовлетворить, поскольку был сделан на русский диалект и, безусловно, не учитывал развитую к тому времени богословскую терминологию на славянском языке, которая возникла в Македонии. Св. Кирилла, очевидно, не удовлетворила и система русских письменных знаков.

После изгнания учеников св. Мефодия из Великой Моравии духовный и культурный центр славянского мира переместился в Болгарию. Этот факт, вызывавший недоумение у Н. К. Никольского27 , представляется нам естественным и закономерным. Почему духовный и культурный центр должен обязательно совпадать с географическим центром той или иной народности? Не создают ли более благоприятные условия для духовного и культурного расцвета места пересечения различных культурных веяний? Во всяком случае, славянская письменность и истоки славянского самосознания возникли не в центре и даже не в рамках славянского мира, а за его пределами. Но Византия могла служить лишь первоначальной питательной средой, для рождения новой национальной культуры необходимо было национальное славянское государство, и таким государством естественнее всего должна была стать Болгария, учи-


26 Никольский Н. К. К вопросу о русских письменах, упоминаемых в Житии Константина Философа. Л. 1928.

27 Никольский Н. К. Повесть временных лет, как источник для истории начального периода русской письменности и культуры. Вып. I. Л. 1930, с. 21 - 22.

стр. 61


тывая ее непосредственное соседство с Византией и племенное родство с населением Северной Греции. Вот почему такого поразительного расцвета достигла болгарская культура всего лишь через три десятилетия после крещения страны. Это была славянская, болгарская культура, но вместе с тем это была культура византийская, вселенская. То, что последняя заговорила на славянском языке, вошла в кровь и плоть славян и приняла на себя отпечаток их духовного облика, ни в коей мере не лишает ее вселенскости. Великий подвиг болгарского народа заключается в том, что он совершил этот исторический духовный синтез и сделал его достоянием всего славянства.

В жизни нации, так же, как и в жизни людей, бывают долгие периоды бесцветных утомительных будней, бывают периоды упадка, бесплодные провалы, подобные летаргическому сну, но бывают яркие мгновения взлета, когда духовные и физические силы народа достигают вдруг максимального напряжения и в короткий промежуток времени совершаются деяния, для которых, казалось бы, необходимы столетия. Таков "золотой век" Симеона в Болгарии. Век! Хотя в астрономически-временном измерении речь-то, в сущности, идет всего-навсего о трети века (если иметь в виду непосредственно годы правления Симеона). Но как много сделано за это время!

Мы все, в той или иной степени знакомые с современной издательской деятельностью, можем лишь удивляться масштабам осуществленных при Симеоне и под его непосредственным руководством литературных работ. За время его правления были исправлены или заново переведены книги Священного Писания. Был сделан перевод толкований к ним и в частности двух "Шестодневов", представлявших собой естественнонаучные энциклопедии того времени. На славянский язык были переведены практически все богослужебные книги, песнопения и молитвы, бывшие в употреблении в Константинопольской Церкви, все популярные сборники проповедей, многочисленные "слова" свв. Иоанна Златоуста, Григория Богослова, Василия Великого, Епифания Кипрского, преподобного Иоанна Дамаскина, сборники св. Кирилла Иерусалимского, преподобного Ефрема Сирина, монаха Антиоха и т. д. Славяне получили возможность читать на родном языке такой сложнейший для понимания и перевода труд, как "Богословие" преподобного Иоанна Дамаскина и фундаментальное пособие по аскетике - "Лествицу" преподобного Иоанна Лествичника. С греческого языка были переведены все двенадцать книг Четьих Миней, большая часть житий святых, Синайский, Скитский и Римский патерики. Достоянием славян стали обширные и наиболее популярные в то время исторические произведения - хронографы Иоанна Малалы и Георгия Амартола. Если к этому неполному перечню добавить оригинальные произведения авторов симеоновской эпохи, то получится внушительный литературный фонд, способный обеспечить и обеспечивший развитие славянской литературы в течение веков.

Богословие, аскетика, патристика, церковная поэзия, философия, логика, всеобщая история, география, астрономия, биология, лингвистика - вот области науки и культуры, которые возникли одновременно в короткий исторический период в Болгарии. Все это не может не навести на мысль о существовании хорошо продуманного единого плана, по которому осуществлялась там литературно-переводческая работа. По словам А. И. Яцимирского, "единство и систематичность в наличности памятников этой эпохи настолько ощутимы, что удачно поставленная и менее удачно обоснованная гипотеза А. А. Шахматова о создании в кружке Симеона колоссальной энциклопедии, от которой до нашего времени сохранилась только часть, рано или поздно должна быть принята в науке"28 .


28 Яцимирский А. И. История южных славян. Варшава. 1913, с. 136.

стр. 62


Масштабность этой деятельности и поразительная быстрота, с которой она была осуществлена, порою приводит исследователей в недоумение - они буквально отказываются верить своим глазам. Тот же А. И. Яцимирский выражает сомнение в том, насколько глубокой и жизнеспособной могла оказаться культура, столь поспешно перенесенная на новую почву из Византии, где она явилась результатом естественной и долгой эволюции. Можно понять удивление исследователя, но непонятно его сомнение, поскольку последующая тысячелетняя история этой культуры вполне доказала и ее жизнеспособность, и ее глубину. Попытка А. И. Яцимирского противопоставить "аристократическую" письменность двора Симеона и первых "славянских гуманистов" культуре "за стенами дворцовых построек", которая, по его словам, "довольствовалась очень немногим", нам представляется также неосновательной.

Особенность болгарского просвещения в том-то и заключалась, что напряженная творческая деятельность интеллектуальной элиты в преславском монастыре органически сочеталась с приобщением широких масс населения к христианской культуре. Три с половиной тысячи учеников, собранных св. Климентом Охридским сразу же после его приезда в Македонию, красноречиво свидетельствуют об этом. Нельзя согласиться с утверждением, что "роскошные книги царской библиотеки не могли и посредственно влиять на болгарскую культуру", якобы "жившую особой жизнью"29 . Да, конечно, Изборник Симеона, с которого был скопирован Святославов Изборник 1073 г., не предназначался для массового читателя, но это был эталон, камертон, на который настраивалась вся письменная культура не только в Болгарии, но и во всем славянском мире.

Нисколько не стремясь приуменьшить значение западнославянского влияния на Русь, которое могло иметь место еще в период правления в Киеве Аскольда и Дира, мы должны все-таки признать, что роль болгарского фактора накануне второго Крещения Руси (988 г.) была решающей. Абсолютное большинство книг, привезенных в нашу страну, имеет болгарское происхождение. "Мы не имеем права говорить - писал А. И. Соболевский, - что Россия получила все, что было в Болгарии X-го века, все, что было написано на церковнославянском языке солунскими братьями, их "учениками" в Моравии и Болгарии и "учениками" их "учеников" в Чехии, все, что было написано в век царя Симеона и в ближайшее время после Симеона в Болгарии. Но мы можем с решительностью утверждать, что Россия получила большую часть того, чем владела Болгария; древняя церковнославянская литература была усвоена русскими и легла в основание русской литературы"30 .

Любопытно, что в русских летописях мы не находим никаких сообщений о времени и обстоятельствах перехода на Русь письменного наследия славянства. Н. К. Никольский обращает внимание на то, что при перечислении ценностей, вывезенных Владимиром из Корсуни, летопись умалчивают о книгах31 , хотя они неожиданно оказываются в Киеве в самый год Крещения32 . Такое отношение летописи к вопросу о книгах Н, К. Никольский называет "загадочным", намекая на нежелание эллинофильски настроенного редактора свода отмечать важный факт славянского влияния на Русь. Нам представляется, что для подобных обвинений в адрес летописцев нет оснований. Процесс перехода книг на Русь не обратил на себя их внимания, потому что происходил незаметно, постоянно на протяжении столетия, точно так же, как незаметно и непрерывно осуществлялась христианизация русского населения. Не скажет ли потом


29 Там же, с. 139.

30 Соболевский А. И. Древняя церковно-славянская литература и ее значение. Харьков. 1908, с. 19.

31 ПСРЛ. Т. 1. СПб. 1846, стб. 113 - 114 (под 6496/988 г.).

32 Никольский Н. К. Повесть временных лет, с. 8.

стр. 63


неожиданно летописец, что киевляне "акы издавна научены, такы течаху радующеся ккрыцению", имея "теплую веру" "к Господу нашему Иисусу Христу"?33 . Впрочем, одно упоминание о болгарских книгах в русской летописи все-таки есть - в нем говорится о присылке книг князю Владимиру царем Симеоном (!). Несмотря на хронологическую несовместимость в этом упоминании, не нашла ли в нем отражение глубокая историческая правда, запечатленная в памяти народа?34 .

Теперь хотелось бы затронуть принципиальный вопрос, связанный с тем, что византийское наследие было передано нам не на греческом, а славянском языке.

Густав Шпет пишет: "Нас крестили по-гречески, но язык нам дали болгарский... Солунские братья сыграли для России фатальную роль... И что могло бы быть, если бы, как Запад на латинском., мы усвоили христианство на греческом языке?.. Какое у нас могло бы быть Возрождение, если бы наша интеллигенция московского периода так же знала греческий, как Запад - латинский язык, если бы наши московские и киевские предки читали хотя бы то, что христианство не успело спрятать и уничтожить из наследия Платона, Фукидида и Софокла?"35 . Да, такой вариант теоретически был возможен, хотя я думаю, что наши предки в этом случае читали бы не Платона, Фукидида и Софокла, а Коран. И вряд ли можно было бы говорить тогда о единой русской нации и русской культуре.

Новейшие археологические открытия и краниологические исследования показывают, что элементы, из которых слагалась русская нация, были гораздо более разнородны, чем предполагалось раньше. В этой связи трудно переоценить значение церковнославянского языка в формировании русской науки. Никакой другой язык, использовавшийся в средние века для межнационального общения, не мог быть так легко усвоен восточнославянскими племенами и, быстро утратив характер иноземного происхождения, стать общедоступным литературным языком, носителем национальной идеи. Использование латыни и греческого языка в лучшем случае могло бы привести к возникновению наднациональной, космополитической по природе элиты, оторванной от народа, говорящей с ним на разных языках. В условиях многоплеменной Руси это означало бы одно - вместо единой нации, сумевшей отстоять свою независимость и защитить европейскую цивилизацию от угрозы с Востока, мы имели бы конгломерат народов и микрогосударств полян и дулебов, вятичей и родимичей, северян и словен с весьма сомнительной исторической судьбой.

Что же касается античного наследия, то оно как ингредиент византийской христианской культуры стало достоянием славян, в том числе и Руси. Через преподобного Иоанна Дамаскина славяне познакомились с философией и логикой Аристотеля. Особую роль в распространении в славянском мире античных знаний в области астрономии, географии, ботаники, зоологии, анатомии и физиологии человека сыграл "Шестоднев" Иоанна Экзарха Болгарского, обширная естественнонаучная энциклопедия, которую, кстати говоря, читали и переписывали в России вплоть до XVIII века. Поражают широкие сведения, полученные славянами об античной мифологии, что уж, казалось бы, совсем не укладывается в рамки христианской культуры.

Высказываясь против того мнения, что перевод на славянский язык Священного Писания и богослужебной литературы сделал для славян ненужным изучение древних языков и закрыл им доступ к классическому наследию, протоиерей Георгий Флоровский писал: "То верно, что в Древнем Киеве не знали ни Гомера, ни Вергилия. Но ниоткуда не вид-


33 Памятники древнерусской литературы. Вып. 2. Пг. 1916, с. 4.

34 Татищев В. Н. История Российская. Кн. I. М. 1768, с. 38.

35 Шпет Г. Очерк развития русской философии. Ч. 1. Пг. 1922, с. 12.

стр. 64


по, что этому помешал именно славянский язык богослужения"36 . Кстати говоря, если судить по митрополиту Клименту Смолятичу, то в Древнем Киеве кое-кто читал не только Гомера, но и Платона и Аристотеля. Вопрос, однако, можно поставить в другом плане: что считать классическим наследием? Обязательно ли это языческая античная культура? С полным основанием можно отнести к классическому наследию и поз дне античную христианскую культуру. Если языческое прошлое стимулировало западный Ренессанс, то последняя через св. Дионисия Ареопагита, преподобного Симеона Нового Богослова и исихастов дала импульс Возрождению в палеологовской Византии, в южнославянских странах и на Руси. И насколько это возрождение возвышеннее, духовнее и чище западноевропейского Ренессанса с его болезненным разладом между верой и разумом, духом и плотью, оставляющего, несмотря на весь свой наигранный оптимизм, чувство безысходности и отчаяния! А если говорить об этических ценностях, то достаточно сравнить жизнь византийского общества XIV - XV вв., далеко не безгрешную, с "гуманизмом" Макиавелли, Цезаря Борджиа, Сигизмундо Малатеста и Кампанеллы, чтобы отдать безусловное предпочтение первому.

Специфические условия возникновения славянской письменности и ореол святости славянских первоучителей содействовали тому, что книги в сознании славян были восприняты как откровение, приобрели непререкаемый авторитет, которого они не имели и не могли иметь в греко-романском мире, где христианство в период его утверждения выступало в качестве антитезы внешней мудрости и утонченной культуре. Поэтому идеал монаха, отвергающего книжную премудрость, не получил признания на Руси. Любовь к книгам - отличительная черта национальных русских святых. Св. Кирилл Туровский берет с собой книги, даже восходя на столп, или, точнее, входя в столп, который он сооружает в форме башни, вероятно, приспособленной для ученых занятий.

Культ книги на Руси, однако, имел и свои негативные стороны. По отношению к ней невольно утрачивалось чувство меры, притуплялась грань между главным и второстепенным, догматизировались частности. Вместе с тем искажались пропорции угрозы со стороны "антикниги", содержавшей реальные и мнимые ереси и таким образом находившейся как бы на другом полюсе религиозного познания. Нельзя сказать, что по прошествии тысячи лет при встрече с книгой мы не ощущаем теперь где-то внутри себя всплесков трепета, подсознательного беспокойства, сладостного и мучительного чувства тяготения к запретному плоду.

И все-таки было бы большой ошибкой утверждать, что авторитет книги в средневековой Руси подавлял собой личностное начало. Не будем на слово верить этикетным утверждениям древнерусских авторов о том, что они пишут "не от себя". Митрополит Иларион, митрополит Климент Смолятич, преподобный Авраамий Смоленский, св. Кирилл Туровский - самостоятельные мыслители. Их творчество не похоже на компиляцию и рабское подражание. И может ли человек, пишущий "не от себя", заявить, подобно митрополиту Илариону, следующее: "Излагать здесь то, что в иных книгах написано и вам ведомо, стало бы признаком дерзости и славолюбия. Ибо не несведущим мы пишем, но с преизбытком насытившимся книжной сладости"37 . Говоря о проповедях св. Кирилла Туровского, Ю. С. Самарин очень верно отмечает у него "преобладание поэтического элемента над дидактизмом". "Мы редко встречаем в них, - подчеркивает он, - обдуманное построение и строгость в изложении. Словом св. Кирилла Туровского движет религиозный пафос, восторг. Это не столько поучения, сколько свободные излияния благочестивых помыс-


36 Флоровский Г. Пути русского богословия. Париж. 1937, с. 6.

37 Иларион, митрополит Киевский. О законе, данном через Моисея, и о благодати. Материалы Международной церковно-исторической конференции в Киеве, посвященной 1000-летию Крещения Руси. 1986, с. 1696.

стр. 65


лов - гимны"38 . Мы, со своей стороны, обратили бы внимание на молитвы св. Кирилла, представляющие собой высочайшие образцы религиозной поэзии. Св. Кирилл Туровский - великий русский поэт, значение которого в полной мере еще не осознано нами.

По словам о. Фомы Шпидлика, "книжный" образ мысли в уничижительном значении не мог окончательно пустить корни в среде славянских монахов, потому что он открыто противоречит их национальному характеру, который более "личностный", чем у прочих европейцев 39 . В целом соглашаясь с о. Фомой, мы хотели бы, однако, отметить, что "личностный", по средневековым критериям, характер древнерусской литературы, именно древнерусской, обусловлен не только и, может быть, не столько этническими особенностями славян, и, в частности, русских, сколько изменившимися историческими условиями, глубокими сдвигами в идейной и духовной жизни византийско-славянского сообщества.

Просветительская деятельность святых солунских братьев и их учеников полностью укладывается в идейном направлении так называемого фотиевского ренессанса, смысл которого заключался прежде всего в систематизации традиции. Отсюда стремление к созданию обширных энциклопедий (богословских, литературных, естественнонаучных), хрестоматий, компилятивных сборников, различных толкований, справочных пособий, словарей. Век просветительства - это век учителей (и свв. солунские братья - в первую очередь учители), это век учреждаемых школ и академических центров, век педагогики. В эпоху патриарха Фотия проявляется в целом необычный для византийского общества интерес к другим языкам, что стимулирует лингвистические исследования. Особенность деятельности свв. Кирилла и Мефодия заключается в том, что она носит миссионерский характер, однако и это не только полностью соответствовало политическим устремлениям Фотия, но и отвечало самому духу эпохи просветительства.

Героем этого времени был эрудит. Таков был сам патриарх Фотий. Эти же качества Житие Кирилла (характерная черта времени!) отмечает у славянского первоучителя, говоря, что он научился "и Гомеру, и геометрии, и у Льва, и у Фотия диалектике, и всем философским учениям, а сверх того и риторике, и арифметике, и астрономии, и музыке, и всем прочим эллинским наукам"40 . Таковы были царь Симеон, Иоанн Экзарх Болгарский и другие протагонисты "золотого века" Болгарии.

Сам характер ученой энциклопедической деятельности вел, однако, к постепенному отрыву науки от источников. Оригинальные произведения заменялись хрестоматиями и компиляциями. Такое положение существовало и в грекоязычной Византии, и в славянском мире, где круг чтения практически был один и тот же. К XI в. происходит кризис ученого энциклопедизма. Эрудитство вырождается. Пробуждается интерес к источникам и окружающей реальной действительности. Систематизируемый традиционализм уступает место новому миросозерцанию, исходным моментом которого является человеческая личность. Михаил Пселл открывает Платона и неоплатоников, в концепциях которых языческая философская мысль достигла своего апогея. Античная традиция выступает у него не в облике христианизированного Аристотеля, а как прямая антитеза христианству. От Михаила Пселла и его ученика Иоанна Итала прямой путь ведет к западноевропейскому Ренессансу.

Одновременно среди монашеской духовной элиты Византии возникло другое индивидуалистическое учение, которое в противовес рационализму, разрушающему связь между человеком и Богом, обосновывало воз-


38 Самарин Ю. Ф. Стефан Яворский и Феофан Прокопович как проповедники. М. 1844, с. 42.

39 Шпидлик Т. Авторитет книги у старых русских монахов. Материалы Международной церковно-исторической конференции в Киеве. 1986, с. 3.

40 Сказания о начале славянской письменности. М. 1981, с. 73.

стр. 66


можность для человека реального мистического постижения Божества, возможность встречи с Богом лицом к лицу. Создатель этого учения преподобный Симеон Новый Богослов (949 - 1022 гг.) стал предтечей исихастского движения и восточноевропейского Возрождения. Личность преподобного Симеона уникальна. Это гениальный поэт. Это действительно новый богослов, новый по критериям не только X и XI вв., но и нашего времени. Как таковой он не вмещается в прокрустово ложе привычных схем, вот почему вокруг него до сих пор не смолкают споры, споры, которые начались еще при жизни преподобного Симеона.

Трудно сказать, в какой степени представители русской интеллектуальной элиты XI - XII вв. были знакомы с его творениями. Правильнее и надежнее было бы говорить о воздействии на русскую религиозную жизнь протоисихастской, мистической тенденции, которую выражал преподобный Симеон, чем о его непосредственном влиянии. Следует, правда, иметь в виду, что преподобный Симеон был игуменом монастыря св. Маманта, где традиционно останавливались русские во время посещения Константинополя. На некоторые размышления наводит также удивительное произведение древнерусской литературы "Слово о законе и благодати" митрополита Киевского Илариона. Попробуем провести некоторые сравнения.

В своих "Благодарениях" преподобный Симеон задает вопрос: "Откуда я знал, что Ты (Господь) являешь Себя приходящим к Тебе, еще пребывающим в мире?.. Откуда я знал, что таковой радости и отрады удостаиваются приемлющие в самих себе свет Твоей благодати? Откуда и как я знал, несчастный, что уверовавшие в Тебя получают Твой Дух Святой?"41 . Далее преподобный Симеон рассказывает, как ему явился Христос и он на опыте познал благодать. Это прозрение (о возможности видения Бога еще в здешней жизни) легло в основу его богословского учения. Обратимся теперь к митрополиту Илариону, который в своем "Слове" спрашивает (св. равпоап.) князя Владимира: "Откуда повеяло на тебя благоухание Святого Духа? Откуда возымел испить от сладостной чаши памятования о будущей жизни? Откуда восприял вкусить и видеть, как благ Господь?". И далее: "Почило на тебе блаженство... и то, что кажется иным юродством, силой Божией тебе вменилось"42 .

Безусловно, здесь есть принципиальное отличие. Преподобный Симеон говорит о своем личном опыте - видении Бога. Митрополит Иларион не может утверждать подобное в отношении св. князя Владимира. Но в том и другом случае речь идет о возможности снискания Духа Святого и благодатного познания Бога в этой жизни.

Эпоха преподобного Симеона - это эпоха монашеского ренессанса. Преподобный Симеон, не колеблясь, называет своих монахов, в том числе и не имеющих сана, "народом Христа, священным стадом, царским священством"43 , ставя монашеский подвиг выше епископского служения. На Руси, которая в это время переживала период бурного роста монастырей, эта точка зрения была весьма распространенной. В своем послании Поликарпу епископ Симон, например, заявляет: "Кто не знает меня, грешного епископа Симона, и этой соборной церкви, красы Владимира, и другой, суздальской церкви, которую я сам создал? Сколько они имеют городов и сел! И десятину собирают на них по всей земле той. И всем этим владеет наше смирение... Но ведает Господь тайное, - истинно говорю тебе: сейчас же всю эту славу и честь за ничто вменил бы, лишь бы колом торчать за воротами, валяться сором в Печерском монастыре..."44 .


41 Архиепископ Василий (Кривошеий). Преподобный Симеон Новый Богослов. Париж. 1980, с. 149.

42 Иларион. Ук. соч., с. 188а.

43 Архиепископ Василий (Кривошеий). Ук. соч., с. 119.

44 Библиотека всемирной литературы. Изборник. М. 1969, с. 293.

стр. 67


По убеждению преподобного Симеона, в силу благодати, полученной непосредственно от Бога, монахи, даже не имеющие священнического сана, обладают правом исповедовать и отпускать грехи. Говоря о своем духовном отце, Симеоне Благоговейном, сыгравшем решающую роль в его жизни, преподобный Симеон Новый Богослов заявляет, что тот, не имея священнического сана, "стал причастником Его (Христа) дарования и получил от Него власть вязать и разрешать согрешения, возшегшись Духом Святым"45 . Не по этому ли праву божественного избранника преподобный Антоний Печерский, "по смирению" также не имевший священнического сана, осуществлял пострижение в монахи и назначал игуменов? Не отсюда ли берет начало русское старчество, огромное влияние которого среди народа на протяжении тысячелетия основывалось на зримом проявлении харизматических даров, получаемых непосредственно от Бога.

Возвышенное представление о монашеском идеале не мешало преподобному Симеону видеть недостатки реальной жизни современных ему монахов. Он восстает против показной святости, против стяжательства. В последнем он видит два преступления: нарушение монашеских обетов и прямое богоотступничество, поскольку имеющий отложенные деньги возлагает надежду на них, а не на Бога. В древнерусской житийной литературе можно найти множество примеров, иллюстрирующих эту мысль. От преподобного Симеона прямой путь ведет к русским нестяжателям XV века. Основываясь на евангельских принципах, преподобный Симеон не только выступает против стяжательства, но и приходит к отрицанию частной собственности как таковой. "Вещи и деньги, - утверждает он, - в мире являются общими для всех, как свет и этот воздух, которым мы дышим"46 . Эта концепция перебрасывает нас уже не в XV в., а к драматическим событиям русской истории XX века.

Переворот, происшедший в Рідейной и духовной жизни византийско-славянского сообщества в X в., дает нам возможность понять одну чрезвычайно важную особенность древнерусской культуры. Сравнивая последнюю с культурой Болгарии эпохи царя Симеона, нельзя не заметить сразу же бросающиеся в глаза различия. Центральное место в древнерусской литературе занимает летопись. Она доминирует над другими видами исторического и литературного повествования, она вбирает в себя все - скупые исторические документы, религиозные и политические трактаты, литературную повесть, жития святых, географические описания и т. д. Вместе с тем дух историзма пропитывает собой всю древнерусскую культуру. Ничего подобного в древнеболгарской культуре нет. Единственное сохранившееся оригинальное историческое произведение от той эпохи - "Историкия" Константина Пресвитера - представляет собой компиляцию из византийских источников. О болгарах в "Историкии" имеется лишь одно краткое известие, также почерпнутое из византийских хроник (о разгроме Никифора I Крумом). "Перечитывая произведения авторов (эпохи Симеона), - писал А. И. Соболевский, - мы поражаемся отсутствием в них местных, болгарских данных. Только у Козмы есть некоторые сведения о Болгарии его времени. Мы напрасно искали бы в них имя хотя бы одного языческого праздника. Вообще в них нет почти ничего для характеристики болгарского быта IX - X веков"47 .

Попытка вывести русскую летопись из византийских хронографов48 успеха не имела. Столь же неубедительной оказалась попытка


45 Архиепископ Василий (Кривошеий). Ук. соч., с. 125.

46 Там же, с. 141.

47 Соболевский А. И. Ук. соч., с. 17.

48 Истрин В. М. Замечания о начале русского летописания. - Известия Отделения русского языка и словесности АН, 1921, т. XXVI; 1922, т. XXVII; Срезневский И. И. Чтение о древнерусских летописях. - Записки АН, СПб., 1862, т. 2,прил., с. 2.

стр. 68


Н. К. Никольского положить в основу русского летописания западнославянские хроники49 . Очевидно, русскую летопись нужно признать оригинальной формой литературно-исторического произведения, возникшей на Русской земле.

Безусловно, главной предпосылкой возникновения у наших предков интереса к истории явилось Крещение Руси и передача ей литературного византийско-славянского наследия. В результате этих факторов русский народ был введен в историю, то есть в конкретную систему пространственно-временных координат. Он был причислен к Яфетовому племени, к норикам, "еже суть словене", одному из 72 библейских народов, образовавшихся после столпотворения. Была четко установлена родословная полян ("яже ныне зовомая Русь") среди мораван, чехов, ляхов и болгар. Взгляд русских на себя и на соседние народы неожиданно приобрел историческую глубину, уходящую на тысячелетия назад обратную временную перспективу и новое пространственное измерение. Поэтому Крещение Руси означает тот рубеж, до которого появление русского летописания было нереально. Безусловно, должно было потребоваться и определенное время на усвоение и осмысление полученного литературного наследия. Но все это, повторяем, лишь создавало предпосылки для возникновения интереса к национальной истории, предпосылки, которые существовали и в Болгарии.

Д. С. Лихачев, относящий возникновение русского национального самосознания к эпохе Ярослава Мудрого, пишет, что политические идеи этого периода "вызвали к жизни интерес к русскому прошлому. Именно в это время, - указывает он, - в обстановке патриотического подъема первой половины XI века закладывается основание русской летописи". К сожалению, Д. С. Лихачев связывает этот патриотический подъем и, таким образом, возникновение русского национального самосознания с выступлением против "гегемонии Византии"50 . Известно, однако, что у болгар в период правления Симеона было гораздо больше проблем с Византией, но это не привело их к созданию исторических трудов. И что значит по сравнению с притязанием Симеона на титул императора ромеев избрание Илариона собором русских епископов (в полном соответствии с каноническими правилами) митрополитом Руси? Можно ли назвать этот инцидент, который вскоре был урегулирован, бунтом против "гегемонии Византии"? Вот почему мы убеждены в том, что и возникновение интереса к национальной истории связано с теми идейными процессами, о которых говорилось выше. Без появления личностного самосознания и его носителя - первой русской интеллигенции в монашеских рядах - это было невозможно.

Видеть зарождение славянского и русского национального самосознания в конфликте с византинизмом было бы в корне неверным. Мы не находим ни малейших следов этого ни в болгарской культуре "золотого века" Симеона, ни в древнерусских источниках. Не дает основания для таких выводов и Слово Илариона. Не мог уподоблять Константинополь "ветхим мехам", в которые не вливают молодое вино, человек, который так говорит о Византии: "Слышал он [князь Владимир] о православной Греческой земле, христолюбивой и сильной верою: что в земле той чтут и поклоняются единому в Троице Богу, что проявляются в ней силы, творятся чудеса и знамения, что церкви там полны народом, что города ее и веси правоверны, что все молитве прилежат, все Богу предстоят. И, слыша это, возгорелся духом и возжелал он сердцем стать христианином самому и христианской - земле его"51 .


49 Никольский Н. К. Ук. соч.

50 Лихачев Д. С. Русские летописи и их культурно-историческое значение М. -Л. 1947, с. 58.

51 Иларион. Ук. соч., с. 1856, 186а.

стр. 69


Определенное влияние на возникновение и характер русского летописания, по-видимому, оказали особенности жизни русских городов с их укладом, борьбой политических партий, конфликтами с княжеской властью, с пережитками самостоятельности бывших государств-полисов. Бушевавшие там политические страсти требовали своего выражения, что зачастую находило свое отражение в летописи. Режим абсолютной монархии в Болгарии был для этого менее благоприятным.

"Личностная" эпоха породила и первое русское Возрождение X века. Смена вех, кризис ученого энциклопедизма, выдвижение на передний план человеческой личности, возникновение двух индивидуалистических тенденций (рационалистической и мистической) позволяют понять особенности этого Возрождения. Ориентированное в языческое прошлое и все более становящееся знаменем греческого национализма мировоззрение Михаила Пселла и Иоанна Итала не могло быть воспринято новообращенным народом. Мистическая протоисихастская тенденция ему оказалась ближе. Она к тому же больше отвечала религиозной психологии русского народа и его художественно-экоциональному восприятию мира.

Весьма многозначительно, что именно на этом акцентирует внимание Повесть временных лет: "И пришли мы в Греческую землю, и ввели нас туда, где служат они Богу своему, и не знали - на небе или на земле мы: ибо нет на земле такого зрелища и красоты такой, и не знаем, как и рассказать об этом. Знаем мы только, что пребывает там Бог с людьми, и служба там лучше, чем в других странах"52 . Мораване, как видно из послания князя Ростислава императору Михаилу, искали в христианстве прежде всего "доброго закона", почему и просили прислать им учителя, который мог бы доступно изложить правую христианскую веру53 . По-видимому, этим же руководствовался и болгарский царь Борис, что подтверждает перечень вопросов, направленных им римскому папе. Русские же искали скорее не закона, а благодати и красоты, красоты, которая, по словам Достоевского, "мир спасет".

В приведенном отрывке из Повести временных лет отразилось то сильное впечатление, которое производило на русских, впервые знакомившихся с христианством, византийское богослужение. Столь свойственное русским образно-символическое восприятие мира, их максимализм, стремление достигнуть абсолюта, причем сразу, немедленно, одним усилием воли, нашло вдруг благоприятную почву. Вот почему богослужение, литургия, дающие возможность мгновенного выхода за рамки евклидова мира, прорыва к вечности, абсолюту, встречи с Богом лицом к лицу, заняли центральное место в религиозной и духовной жизни Древней Руси. Отсюда литургизм как главная характерная черта русского средневекового христианства.

Столь быстрый и, казалось бы, легкий путь к единению с Богом не таил ли, однако, в себе соблазна, угрозы абулии (частичной или полной утраты воли), отказа от необходимости трудной и длительной стези нравственного совершенствования? Но в том-то и заключается парадоксальный, антиномичный смысл христианской евхаристии, что, будучи актуализацией одного, единственного неповторимого события54 , она вместе с тем есть его постоянное повторение во времени, будучи единственным неповторимым актом свободной воли, она, в то же время есть всеобщий космический закон.

Вовлеченный в литургическую жизнь, русский народ вошел в циклическое богослужебное время (суточного, недельного и годового круга). Посты-аскезы и церковные праздники, покаяние и причащение Святых


52 Изборник, с. 69.

53 Сказания о начале славянской письменности, с. 86 - 87.

54 Шмеман А. Введение в литургическое богословие. Париж. 1961, с. 52.

стр. 70


Даров внесли в его жизнь необходимый порядок, ритмичность, нравственное содержание и смысл, научили его долготерпению и жертвенности.

Исторический выбор был сделан Русью в ту эпоху, когда между Западом и Востоком медленно, но верно разверзалась брешь, вызванная расхождениями но проблемам общемировоззренческого характера, дающими различную ориентацию развитию близких христианских культур. Образовалось два полюса - на одном находится творческая личность, созидающая в синергии с Богом, на другом - личность, дерзающая творить самостоятельно. Вовсе не следует думать, что в условиях западного Возрождения принцип синергии не осуществлялся, но установка на независимую творческую личность сыграла свою негативную роль, поставив перед творчеством нереализуемые задачи, что приводило истинных художников к трагической раздвоенности, а других - к виртуозной, однако, не очень нравственной и совсем уже нетворческой игре в тезис и антитезис. Можно согласиться с Н. А. Бердяевым, который говорил о роковой неудаче западного Ренессанса55 .

Восточноевропейское Возрождение отличается большей последовательностью и глубиной. В нем нет искусственности, нет игры. Его герой не артист, а художник-творец. Если у артиста столько же лиц, сколько масок, то у художника-творца только одно лицо. Предстать перед Богом в маске - а он говорит с Богом! - было бы кощунственно. И если иметь в виду даже не маску, но приобретенную в миру личину, то Григорий Палама говорит не о снятии ее, а "смывании слезами"56 . Тут нет и намека на игру. Подход к творчеству на Востоке был более серьезен. Вот почему там стремились, по словам Д. С. Лихачева, не к созданию "иллюзии действительности", но к изображению ее сущности, ее смысла"57 .

Вряд ли, однако, можно согласиться с введенным Д. С. Лихачевым для характеристики духовного и культурного подъема в Восточной Европе термином "Предвозрождение". Раскрывая его значение, ученый пишет, что "Предвозрождение" - это только начало того движения, которое, созрев, дало бы в дальнейшем в благоприятных условиях Возрождение, "это первая ступень, еще не освобожденная от господства религии"58 . Нет, восточноевропейское "Предвозрождение" есть не первая ступень к секуляризованному Возрождению западноевропейского типа, а его антитеза. Духовный и культурный подъем в Восточной Европе был настоящим, полным и безусловным Возрождением, которое принципиальным образом отличалось от Возрождения западного, и переродиться в западный Ренессанс оно не могло.

Ускользнувшее от внимания исследователей протоисихастское влияние пустило глубокие корни на Руси. Вот почему так называемое Второе южнославянское влияние, пропитанное идеями Григория Паламы и Григория Синаита, было воспринято у нас столь быстро, легко и органически. Стимулированное им второе русское Возрождение XIV - XV вв. возникло как естественное продолжение и развитие никогда не умиравшей на Руси мистической исихастской традиции. По этой причине исследователи иногда приходили в недоумение, находя признаки Второго южнославянского влияния в русской иконописи более ранней эпохи. Характерный пример - росписи Святогорского монастыря 1313 г., стиль которых поражал искусствоведов своей близостью к стилю новгородских фресок Феофана Грека, исполненных спустя 65 лет59 .

В XIV - XV вв. исихастское влияние пропитывало все стороны рус-


55 Бердяев Н. А. Смысл творчества. М. 1916, с. 228.

56 Епископ Арсений. Святаго Григория Паламы, митрополита Солунского, три творения, доселе не бывшия изданными. Новгород. 1895, с. 10.

57 Лихачев Д. С. Человек в литературе Древней Руси. М. -Л. 1952, с. 172.

58 Лихачев Д. С. Развитие русской литературы. Л. 1973, с. 76.

59 Голейзовский Н. К. Исихазм и русская живопись XIV - XV вв. - Византийский временник, 1969, вып. 29.

стр. 71


ской духовной и культурной жизни. Им обусловлен расцвет русского монашества: именно в это время возникает русская Фиваида. Исихастами были Иосиф Волоцкий и Нил Сорский. Исихазм оказал воздействие не только на содержание, но и на стиль, форму искусства той эпохи - литературы, иконописи, духовного пения, о чем красноречиво свидетельствуют иконы и фрески Феофана Грека, Андрея Рублева и Дионисия.

После подъема XIV - XV вв. в русской духовной и культурной жизни происходит определенный спад. Он был обусловлен в первую очередь социальными и военно- политическими катаклизмами: тираническим режимом Ивана Грозного, Смутой, иностранной интервенцией. Волны интенсивного западного влияния, взаимодействуя с местной рационалистической тенденцией, оказывали деструктивное воздействие на целостное мировоззрение Древней Руси с его устоявшимися нравственными понятиями и художественными идеалами. Грядущее Возрождение могло возникнуть лишь на основе нового духовного синтеза. Признаки подъема стали проявляться к концу XVII века. Однако переворот, совершенный Петром, прервал этот процесс. Могло ли произойти Возрождение в условиях разрыва национальной исторической памяти и насильственного перенесения самосознания общества в иную систему пространственно-временных координат?

Возвращение к национальным духовным истокам было, однако, неизбежным. Предвестником назревших сдвигов явилось оживление исихастских традиций. Особая роль принадлежит в этом старцу Паисию Величковскому, осуществившему прорыв из XVIII в. в XV и ставшему прямым продолжателем дела Нила Сорского (как будто бы между ними и не было трехвекового разрыва!). Впрочем, на русское образованное общество, пожалуй, большое влияние оказал другой выдающийся исихаст XVIII в., Тихон Задонский, не ушедший в XV в., а ставший мостом между ним и веком XIX, совместивший в себе утонченный мистицизм, видения Фаворского света, пафос Преображения с глубоким интересом к современной жизни и даже к западной литературе.

Все это отражало глобальный поворот в общественном сознании. Воспитанные на концепциях французских просветителей, русские интеллигенты открывают свое прошлое и самих себя. Так начинается третье русское Возрождение, вершинами которого стали грандиозные фигуры великого русского святого Серафима Саровского и поэтического гения России Александра Пушкина. Будучи современниками, Серафим Саровский и Пушкин никогда не встречались друг с другом. Это два полюса нашей духовной жизни. Но проводить между ними непроходимую грань, относить их к несопоставимым мирам, как это делает Н. А. Бердяев60 , было бы неверно.

Было бы ошибочно также, подобно В. Соловьеву, упрекать Пушкина в том, что он променял религиозную святость на нерелигиозное творчество, имеющее "мимолетный цвет" и "обманчивое сияние" ада. Творчество Пушкина религиозно, и не потому, что у него есть глубокие религиозные произведения, но потому, что истинное творчество по своей природе не может не быть религиозным. Что же касается личных слабостей и прегрешений Пушкина, на которые ссылается В. С. Соловьев61 , то они перестали существовать, они сгорели в очистительном огне творчества так же, как сгорают грехи святых подвижников в их молитвенном подвиге.

Абсурдны упреки Пушкину в том, что он изменил направление русской поэзии, внеся в нее и русскую культуру чуждые им западные традиции. Не будем забывать, что истоки русской культуры носят вселенский характер. Византинизм, на базе которого возникла она, впитал в


60 Бердяев Н. А. Ук. соч., с. 164.

61 Вл. Соловьев. Судьба Пушкина, СПб, 1898, с, 38.

стр. 72


себя традиции Запада и Востока, Рима и Греции, Египта и Палестины, он органически усвоил достижения языческой античной цивилизации. Само местоположение Руси на границе между Западом и Востоком делало ее в высшей степени подверженной перекрестному влиянию различных культур. Игнорировать этот факт - значит, вставать на позиции русского раскола. Вселенскость Пушкина - это не вызов традиционной русской культуре, а ее характернейшая черта. Взаимодействие культур всегда плодотворно, если оно не сводится к рабскому подражательству, механическому заимствованию чуждых элементов, отторгаемых организмом, в который вносятся они, одним словом, оно плодотворно, если усвоение влияния извне является творческим процессом. Но Пушкин был творец!

Волна четвертого русского Ренессанса зарождается сразу же, как спадает гребень предшествующей волны. Протагонисты новой эпохи - преподобный Амвросий и Достоевский. Но если Серафим Саровский и Пушкин никогда не встречались, то Достоевский приходит к старцу Амвросию. Происходит прямая историческая встреча, лицом к лицу. Православия, исихазма, византинизма с русской светской культурой. Психоанализ Достоевского, его углубление в подполье сознания, и наконец, его вызов, брошенный Канту, имеют исихастскую византийскую предысторию. Одновременно византийское наследие, и в частности исихазм, "открывает" для себя русское академическое богословие и светская наука. Отношение к византинизму, как уже говорилось, не было однозначным. Однако отрицать его значение как стимулятора и важного фактора русского Возрождения второй половины XIX - начала XX в. невозможно.

В наши дни, когда мы, подобно Эдипу, начали мучительное расследование, доискиваясь до первопричин пережитых трагедий, перед нами неизбежно встает роковой для России вопрос: "Кто виноват?" Кто виноват: византийское наследие, западные идеи, русский народ? Позитивное значение византинизма для нашей духовной и культурной жизни мы попытались выше показать. Но, может быть, оказывая позитивное воздействие в этой сфере, византинизм имел для нас пагубные последствия в области социальной, экономической и политической? Не он ли повлиял, как думал Вл. Соловьев, на установление в нашей стране деспотической формы правления в московский период? Но почему этого не случилось в киевскую эпоху? И как могло осуществиться такое влияние? К тому же, эта концепция не учитывает очень многих важных нюансов, характеризующих государственный строй Византии, особенно в XIV - XV вв., когда ее политическим центром был скорее не императорский дворец, а Патриархат. С другой стороны, винить во всем западные идеи также абсурдно.

История не дает оснований обвинять в наших национальных бедах и катаклизмах русский народ. Наша история не принадлежит нам одним. Думаем, что началом цепи трагических событий для Руси явилось татаро-монгольское нашествие, которое привело ее к национальной катастрофе и, главное, сокрушило ее города, а ведь Русь была страной городов. Это имело тяжелейшие последствия. И дело не только в том, что было задержано экономическое развитие Руси, ослабленные города не смогли воспрепятствовать, как это было на Западе, установлению деспотического режима62 . Возникшая в XVI в. в России реальная перспектива создания демократических структур и парламентарной системы в результате жестоких репрессий Ивана Грозного и чудовищных социально- политических экспериментов, перевернувших весь уклад в стране, оказалась нереализованной. Следствием всего этого явилось зарождение у нас ги-


62 См. Эйдельман Н. "Революция сверху" в России. - Наука и жизнь 1988, N 10.

стр. 73


пертрофированного бюрократического аппарата, без которого деспотические режимы не могут существовать.

Критика деятельности Петра I повсеместно воспринимается как проявление антизападнических чувств "заблудших русских патриотов". Ну как же, разве можно! Ведь он, выражаясь словами Пушкина, нам "в Европу прорубил окно"! Но нужно ли было рубить и притом окно, в то время, когда на Запад была открыта дверь. Тем, кто знаком с историей России XVII в., хорошо известно, сколь интенсивно развивались ее отношения с западноевропейскими странами. В личных и монастырских библиотеках появляются западные книги. В Россию приезжают с запада торговцы, ремесленники, инженеры, военные специалисты и учителя. Меняется архитектура и интерьеры домов. В высших слоях общества распространяется польская мода, при дворе польский язык занимает почти такое же положение, какое позднее займет немецкий, а затем французский. И все это происходило без надрыва, без дубинки. В правление Софьи намечается сближение России с Австрией и открывается перспектива создания с ее участием антитурецкой коалиции христианских государств. Фаворит Софьи, фактический правитель страны В. В. Голицын, вынашивал планы отмены крепостного права, - при Петре крепостнический гнет усилился.

Что же дала нам в итоге деятельность Петра? Построенный на болотах и на костях Петербург? Выход к Балтийскому морю за счет перенапряжения сил нации, резкого сокращения численности населения, для восстановления которого потребуются десятилетия, утверждение отсталой экономической системы, не говоря уже о взращенном Петром бюрократическом чудовище? Петру I, его попытке "сделать Россию Голландией", мы обязаны трагическим разрывом между интеллигенцией и народом, интеллигенцией и Церковью. Ни в одном языке мира нет понятия "интеллигенция" адекватного русскому, предполагающему ее противопоставление народу. Поэтому хождение в народ и попытка радикальной перестройки народной жизни на основе абстрактных умозрительных идей, не считаясь с реальной действительностью, могли возникнуть только у нас.

Виноват ли во всем этом русский народ? Обращает на себя внимание одна закономерность: авторитарные тиранические режимы каждый раз утверждались в нашей стране в периоды истребительных войн и социальных катаклизмов, в которых гибли наиболее здоровые и талантливые силы нации, в периоды физического и нравственного истощения народа. Неслучайно в духовном и культурном отношении эти периоды бесплодны. Характеризуя споры между славянофилами и западниками, В. В. Розанов в свое время писал: "Западники не могут понять, почему нельзя брать "хорошее отовсюду", славянофилы - хорошо понимая априорную ясность этой мысли - при взгляде, при вдумчивости в процесс таинственного роста народов, сказали: "Нет, они не растут эклектически; они не набираются, Смотря по сторонам, наилучшего со всех сторон; все, что было в историй великого, священного, истинно живого, развивается из своих недр; каждое дерево растет только из своего семени"63 .

Эта мысль приобретает особую актуальность в наши дни, когда Россия находится на распутье, когда некоторые видят панацею от всех бед в копировании западных моделей. Ни к чему, кроме новых неудач, это не приведет. В этой связи вспоминается одно любопытное наблюдение Розанова. "Неудивительно ли, - пишет он, - что в огромном уже теперь множестве всюду разбросанных аптек мы не встречаем, даже как исключение, русских природных мальчиков, не встречаем их вовсе? - необходимость педантической чистоты и крайней аккуратности при измерениях и взвешиваниях исключило из этого прекрасного ремесла рус-


63 Розанов В. В. Литературные очерки. СПб. 1899, с. 48.

стр. 74


скую кровь. Все нужно здесь "по капле", а русский может лишь "плеснуть". Русский - немножко "созерцатель" и он только в той работе хорош, где может задуматься, точнее, затуманиться легким покровом мысли, о чем-то вовсе не связанном с работой...64 . И еще одно наблюдение: "Способ работы учебной у нас принятый - быстрое чередование уроков с требованием внимания к каждой минуте, - истощает, энервирует и, наконец, просто не исполняется всеми даровитыми русскими людьми, - именно теми, которые при разговоре, за чтением, на письме, т. е. во всех формах неинтенсивного выражения своих способностей, брызжут умом, сообразительностью, наблюдательством, и, напротив, эти формы работы - ясно ненациональные - охотно и легко у нас переносятся, но только мало способными людьми"65 .

Не следует ли из этих наблюдений, что мы, разрабатывая перспективные цели нашего общества, даже чисто прагматического, утилитарного плана, должны соизмерять их со своими национальными особенностями? Упаси нас Бог пытаться догнать и перегнать Японию, Америку и Германию, например, в области производства компьютеров. Это не значит, что мы не можем и не должны их производить. Можем, должны и производим. Но это не наша стихия, лавров нам тут не снискать66 . Так где же наша стихия? Думаю, что это - область духа, философско-религиозного творчества, теургического искусства, о котором мечтал Николай Бердяев.

Оглядываясь в прошлое, с удивлением замечаешь, что скромно современники оценивали достижения русской философской и научной мысли конца прошлого и начала этого века, зачастую квалифицируя замечательные труды наших соотечественников как простую компиляцию. И только по прошествии десятилетий стали вырисовываться контуры грандиозных строений, создававшихся ими, действительно, в большинстве случаев из материала западных исследователей, но по собственному, неповторимому проекту. И поражает в них прежде всего то, что так характерно для русского духа - общечеловечность, глубокое нравственное начало, вселенскость, религиозный космизм, иррациональный прорыв за грани евклидова мира. Не этого ли так не хватает современному человеку, ставшему заложником технократической цивилизации?

Мы отнюдь не призываем к антиэкономизму. Нет, напротив, нам думается, что возвращение к столь характерному для православия личностному началу в противовес превратно трактуемой соборности оздоровило бы не только духовную, но и материально- экономическую жизнь общества. Однако абсолютизировать последнюю было бы для нас роковой ошибкой. В этой связи поистине пророчески звучат сказанные 90 лет назад слова В. Розанова: "Экономизм, как доминирующая норма, есть действительно смерть... Экономический строй, семья, как содружество работника и работницы, государство как содружество экономических же групп и все "экономическое" в тенденции и основаниях: наука, печать, публицистика - это ничего более как минерализовавшееся общество, которое имеет форму и перестало дышать, потеряло "дыхание жизни"67 .

"Дыхание жизни", духовность, Дух - вот чего больше всего жаждет теперь наше общество, испытывающее спазмы удушья и начинающее осознавать, что пища духовная, как и дыхание, первична. Разум, не оплодотворенный Духом, может рождать лишь чудовищ, нежизнеспособных химер. Существование на уровне материальных интересов и агностицизма - это смерть, небытие. И тут не спасут никакие идеи, ни "свои", ни "чужие".


64 Там же, с. 138.

65 Там же, с. 139.

66 Речь в данном случае идет исключительно о русской нации.

67 Розанов В. В. Ук. соч., с, 137.

 


Опубликовано 17 октября 2019 года




Нашли ошибку? Выделите её и нажмите CTRL+ENTER!

© Иеромонах ИОАНН (ЭКОНОМЦЕВ) • Публикатор (): БЦБ LIBRARY.BY Источник: Вопросы истории, 1989, №8

Искать похожие?

LIBRARY.BY+ЛибмонстрЯндексGoogle

Скачать мультимедию?

Выбор редактора LIBRARY.BY:

подняться наверх ↑

ДАЛЕЕ выбор читателей

Загрузка...
подняться наверх ↑

ОБРАТНО В РУБРИКУ

РЕЛИГИОВЕДЕНИЕ НА LIBRARY.BY


Уважаемый читатель! Подписывайтесь на LIBRARY.BY на Ютубе, в вКонтакте, Одноклассниках и Инстаграме чтобы быстро узнавать о лучших публикациях и важнейших событиях дня.