АНТИКОММУНИСТИЧЕСКИЕ РЕВОЛЮЦИИ КОНЦА XX ВЕКА

Политология, современная политика. Статьи, заметки, фельетоны, исследования. Книги по политологии.

NEW ПОЛИТИКА


ПОЛИТИКА: новые материалы (2022)

Меню для авторов

ПОЛИТИКА: экспорт материалов
Скачать бесплатно! Научная работа на тему АНТИКОММУНИСТИЧЕСКИЕ РЕВОЛЮЦИИ КОНЦА XX ВЕКА. Аудитория: ученые, педагоги, деятели науки, работники образования, студенты (18-50). Minsk, Belarus. Research paper. Agreement.

Полезные ссылки

BIBLIOTEKA.BY Беларусь глазами птиц HIT.BY! Звёздная жизнь KAHANNE.COM Беларусь в Инстаграме


Автор(ы):
Публикатор:

Опубликовано в библиотеке: 2021-02-10
Источник: Вопросы истории, № 9, Сентябрь 2006, C. 87-98

Современная научная литература и публицистика оперируют понятием антикоммунистической революции как чем-то само собой разумеющимся. С его помощью характеризуются события конца XX века в странах Центральной и Юго-Восточной Европы, положившие предел 45-летнему партийно-государственному господству коммунистической номенклатуры. Однако не все так просто было с определением существа этих событий в отечественном обществознании каких-нибудь 15 лет назад или чуть более того.

 

Вспоминается, например, своего рода контент-анализ в Академии общественных наук при ЦК КПСС, состоявшийся в январе 1990 года. Выступая там автор этих строк назвал рассматриваемые события антикоммунистическими революциями. Подобный вывод сразу был оспорен профессорами упомянутой академии В. В. Александровым, А. И. Волковым и Б. Г. Поповым. Суть их возражений состояла в том, что такого рода выводы не соответствуют марксистско-ленинским позициям, согласно которым социалистическая (коммунистическая) революция завершает собою тип глубоких преобразований, имеющих насильственный характер, а дальше наступает длительный исторический период всестороннего совершенствования нового общества вплоть до его высшей фазы. Если же это так, то обсуждаемые события в странах Центральной и Юго-Восточной Европы, заключали указанные обществоведы, нельзя назвать иначе, как контрреволюционным реваншем враждебных социализму сил, временным его поражением.

 

Сходные взгляды высказываются и по сей день1. Но преобладают все-таки не они. Мнение об антикоммунистических революциях широко утвердилось в нашей академической науке. Вообще-то возможность революций после победы социализма и именно против этого самого практически утвердившегося социализма (коммунизма) предвидел еще А. И. Герцен. В своих очерках "С того берега" он отмечал: "Социализм разовьется во всех фазах своих до крайних последствий, до нелепостей. Тогда снова вырвется из титанической груди революционного меньшинства крик отрицания, и снова начнется смертная борьба, в которой социализм займет место нынешнего консерватизма и будет побежден грядущею, неизвестною нам революцией"2.

 

Эти слова полностью подтвердились на примере развития в XX веке реального социализма в СССР и других странах "до крайних последствий, до

 

 

Новопашин Юрий Степанович - доктор философских наук, профессор, заведующий отделом Института славяноведения РАН.

 

стр. 87

 

 

нелепостей". И "крик отрицания" действительно вырвался из груди оппозиции коммунистической номенклатуре, которая, цепляясь за свою безраздельную власть, заняла откровенно консервативные позиции и была побеждена антикоммунистическими революциями. Как тут опять не вспомнить Герцена, подчеркивавшего, что "консерватизм, не имеющий иной цели, кроме устаревшего status quo, так же разрушителен, как и революция. Он уничтожает старый порядок не жарким огнем гнева, а на медленном огне маразма"3.

 

Следует остановиться и на мысли русского провидца о неизбежности в будущем не только антисоциалистических или антикоммунистических революций как таковых (Герцен между этими понятиями не делал никакого различия. - Ю. Н.), но и формы их в виде "жаркого огня гнева", "смертной борьбы" с кровью и разрушениями, то есть борьбы вооруженной, отнюдь не мирной. С тех пор 150-летний опыт европейских народов и государств внес здесь известные коррективы: стала возможной, как показывает история антикоммунистических революций конца XX века, и иная их форма - невооруженная, мирная.

 

Вопрос, разумеется, требует дальнейшей проработки. Но уже сейчас можно констатировать: такого рода революции - новое слово в теории смены общественных систем и в практическом осуществлении подобной смены. Именно в этом смысле они представляют выдающийся феномен второй половины XX века, который чрезвычайно интересен не только политикам разных государств, но и обществоведам, справедливо увидевшим в подобном обороте дел подтверждение цивилизационного прогресса, гуманизации общественных отношений на переломных этапах их развития. Быть может, надо поостеречься широких обобщений, но в рамках европейского ареала народов и государств это представляется уже не только формально-логическим допущением.

 

Кстати, о допущениях. Еще в XIX веке на вероятность решения освободительным движением своих коренных задач невооруженным путем указывали в лагере революционной социал-демократии и К. Маркс, и Ф. Энгельс. Так, выступая на митинге в Амстердаме 8 сентября 1872 г., Маркс заметил: "Мы знаем, что надо считаться с учреждениями, правами и традициями различных стран; и мы не отрицаем, что существуют такие страны, как Америка, Англия, и если бы я лучше знал ваши учреждения, то может быть прибавил бы к ним и Голландию, в которых рабочие могут добиться своей цели мирными средствами"4. В своем введении к работе Маркса "Классовая борьба во Франции с 1848 по 1850 г." Энгельс писал в 1895 г., что во второй половине XIX века в Европе многое изменилось, в частности "рабочие стали принимать участие в выборах в ландтаги отдельных государств, в муниципалитеты, промысловые суды, стали оспаривать у буржуазии каждую выборную должность, если при замещении ее в голосовании участвовало достаточное количество рабочих голосов. И вышло так, что буржуазия и правительство стали гораздо больше бояться легальной деятельности рабочей партии, чем нелегальной, успехов на выборах, - чем успехов восстания". В условиях демократии, подытоживал он, "уличная борьба с баррикадами, которая до 1848 г. повсюду в конечном счете решала дело, в значительной степени устарела... Ирония всемирной истории ставит все вверх ногами. Мы, "революционеры", "ниспровергатели", мы гораздо больше преуспеваем с помощью легальных средств, чем с помощью нелегальных или с помощью переворота"5.

 

В первых десятилетиях XX века на этом же немаловажном аспекте марксистских воззрений акцентировал внимание К. Каутский. "Я ожидаю, - писал он, - что социальная революция пролетариата примет совсем иные формы, чем революция буржуазии; что пролетарская революция, в противоположность буржуазной, будет бороться мирными средствами экономического, законодательного и морального порядка повсюду, где укоренилась демократия"6.

 

Теперешние адепты "здравомыслящего ленинизма", по словам А. П. Бутенко, выросшие, как пишет А. И. Солженицын, "в пещерах обществоведе-

 

стр. 88

 

 

ния, в шкурах классовой борьбы"7, отнесут, пожалуй, весь этот исторический экскурс к форменному ревизионизму. Ведь так и сделали их большевистские предшественники типа Бухарина, Ленина, Троцкого и др. В своей брошюре "Теория пролетарской диктатуры" (1919 г.) Н. И. Бухарин вменил в вину Каутскому его тезис о необязательности гражданской войны в тех странах, где рабочее движение широко практикует легальные демократические методы борьбы с буржуазией и правительством, те именно методы, о которых говорил Энгельс в цитировавшемся выше введении. Походя критикуя и Энгельса за то, что он "выдавил не особенно хорошие вещи относительно баррикадной борьбы"8, Бухарин учинил разнос Каутскому в следующих словах: "Но у нас перед глазами пример действительно демократической страны, где демократия действительно "укоренилась", - это Финляндия. И пример этой единственной страны показывает, что гражданская война в более "культурных" странах должна быть еще более жестокой, беспощадной, исключающей всякую почву для "мирных" и "законодательных"(!!!) методов"9. В скобках поясним, что с помощью этого примера "любимец партии" обыгрывал неприятную для большевиков осечку с захватом власти гельсингфорсской Красной гвардией, натолкнувшимся на решительный вооруженный отпор со стороны демократически сформированного финского правительства, верных ему офицерских и других организаций.

 

Знакомясь с подобными спекулятивными рассуждениями, не следует упускать из виду их первоисточник - взгляды В. И. Ленина. Он первый во всем социал-демократическом лагере поставил столь всеохватно вопрос о гражданских войнах пролетариата, стал рассматривать их в качестве высшего проявления классового противоборства - "необходимого условия и спутника революции". Ибо, как разъясняется в ленинских трудах, "в эпоху революции классовая борьба неминуемо и неизбежно принимает всегда и во всех странах форму гражданской войны, а гражданская война немыслима ни без разрушений тягчайшего вида, ни без террора, ни без стеснения формальной демократии в интересах воины"10.

 

Разумеется, такой левацкий и вместе с тем откровенно сектантский подход к определению революции был шагом назад по сравнению с аутентичным марксизмом, если под ним понимать приводившиеся соображения основоположников, а также Каутского как близкого к ним деятеля германской социал-демократии. И тем не менее этот подход всю первую половину XX века являлся политико-идеологическим стержнем российского большевизма, который после Октябрьского переворота будто бы, по мнению Ленина, "стал мировой теорией и практикой международного пролетариата"11. Но на самом деле большевизированный коммунизм с его морально-этическим и правовым нигилизмом не завоевал в рабочем и шире - освободительном движении прошлого столетия доминирующих позиций, а к концу XX века и вообще сошел с политической сцены, окончательно проиграв в соревновании с международной социал-демократией. Такое понятие, как мировое коммунистическое движение вместе с его большевистскими вдохновителями, не имеет уже никакого актуального значения и пылится в качестве музейного экспоната в дальних запасниках всемирной истории. Что же касается реформистского Социалистического Интернационала, он доказал свою жизненность и шагнул в XXI век с немалой поддержкой представителей "синих" и "белых" воротничков, мелкого и среднего городского предпринимательства, фермерства, сельскохозяйственных рабочих и других лиц наемного труда, свободных художников и т. п. История, как говорится, все расставила по своим местам.

 

Однако если вернуться ко времени окончания второй мировой войны, ялтинскому разделу победителями в этой войне европейского континента на западную и восточную зоны влияния, то для последней, которая контролировалась 45 послевоенных лет КПСС и советским правительством, ленинское утверждение о международных позициях большевизма выглядит не таким уж беспочвенным. Ведь любому специалисту по истории стран восточ-

 

стр. 89

 

 

ноевропейского региона известно по меньшей мере о двух направлявшихся из Москвы кампаниях по большевизации коммунистических и рабочих партий этих стран. Одна из них проводилась под эгидой Коминтерна в довоенное время, другая - в послевоенное, в том числе с использованием учрежденного в 1947 г. Коминформбюро12.

 

В чем же состояла суть большевизации? В первую очередь, конечно, в окончательном и бесповоротном решении силовыми методами вопроса о безраздельной власти. В собственной стране руководителям ВКП(б) еще в 20 - 30-е гг. прошлого столетия удалось уничтожить все внутриобщественные горизонтальные структуры, то есть добиться почти полной стерильности в смысле прежде всего исключения какой-либо возможности для организованного сопротивления диктаторскому, карательному механизму партийно-государственного управления. То же самое номенклатурная элита СССР стремилась обеспечить и в братских партиях и странах. Ею поддерживались и инициировались только те преобразования, которые шли в указанном направлении.

 

С помощью этой советской управленческой модели, взятой в послевоенные годы на вооружение коммунистами восточноевропейских стран, они превратили сформированную ими власть в новую командно-репрессивную машину эксплуатации и угнетения народных масс. А ведь по марксистской теории, которой прикрывалась коммунистическая элита, ее главное предназначение заключается в организационных усилиях по широчайшему привлечению людей труда к осуществлению именно ими, а не партийными чиновниками всех властных и управленческих функций. В этом усматривалось Марксом и Энгельсом преобразовательное назначение постреволюционной государственности (диктатуры пролетариата), а вовсе не в массовом терроре, роль которого абсолютизировали не они, а их российские эпигоны из большевистского лагеря. Ленин, например, в письме Г. Е. Зиновьеву подчеркивал, что нельзя тормозить "революционную инициативу масс, вполне правильную" (то есть не следует противодействовать стремлению снизу терроризировать противников большевиков, проводить над ними акции устрашения. - Ю. Н.), и что "надо поощрять энергию и массовидность террора"13.

 

Суть большевизации заключалась также в навязывании братьям по социалистическому лагерю ленинского отождествления классовой борьбы с насильственно-террористической политикой, что было крайностью, чистейшей воды бакунинско-нечаевским революционаризмом. Правда, советскому правительству пришлось после гражданской войны скорректировать общегосударственный курс, пойти весной 1921 г. на отказ в народнохозяйственной сфере от "военных", грабительско-карательных методов в пользу так называемой новой экономической политики. Эту политику Ленин считал сугубо вынужденной мерой, так сказать, частичным отходом от классового отправления властных функций. И хотя РКП(б) пришлось на X съезде уступить в хозяйственных вопросах давлению неблагоприятных внешних обстоятельств (антиправительственный мятеж кронштадтских моряков, рост забастовочного движения в городах, крестьянские восстания по всей стране), лидер партии продолжал отстаивать методы террора в управлении страной. Всего через семь месяцев после X съезда, в речи "Новая экономическая политика и задачи политпросветов" он говорил: "Не удалась лобовая атака, перейдем в обход, будем действовать осадой и сапой". В ленинском понимании при этой "осаде" нужны иные, более утонченные способы насильственной политики, иные приемы "новой жестокости кар". В письме своему заместителю по Совнаркому Л. Б. Каменеву от 11 марта 1922 г. глава советского правительства подчеркивал: "Величайшая ошибка думать, что нэп положил конец террору. Мы еще вернемся к террору и к террору экономическому"14. Этот возврат к привычным для большевиков методам волюнтаристско-силового командования промышленностью и сельским хозяйством осуществил через каких-то неполных семь лет верный ленинец И. В. Сталин. Именно он назвал данное антинэповское, сугубо попятное движение "великим переломом", хотя ве-

 

стр. 90

 

 

ликого тут было не сыскать днем с огнем, а вот уголовщины - хоть отбавляй: ведь оказалось преступно уничтоженным зажиточное и середняцкое трудовое крестьянство как основной российский класс производителей продовольствия и сырья для пищевой и легкой промышленности. В результате страна со второй половины XX века плотно "села на иглу" зарубежных поставок, оставаясь в этом удручающем и даже существенно ухудшившемся, с точки зрения национально-государственной самостоятельности, положении до сих пор.

 

Но вернемся к ленинской трактовке классовой борьбы, отождествлявшейся с насильственно-террористической политикой и по существу противопоставлявшейся мирному реформаторству, которое рассматривалось лишь как "вспомогательное средство для классовой борьбы" и ее "побочный продукт"15. Такой подход принес народам СССР и других социалистических государств немало разочарований. Советские и восточноевропейские коммуно-большевики долго тешили себя иллюзией, что если "командные высоты" в их руках, то можно горы свернуть. Но оказалось, что с помощью административно-репрессивного управления, ультралевацких порывов нельзя оптимизировать социально-экономическую и культурную сферы и достичь ощутимых для населения успехов. В деле налаживания и оптимизации социально-экономической и культурной жизни столбовой дорогой в постреволюционный период становятся целенаправленные преобразования постепенного характера, реформы, оттесняющие на обочину исторического процесса всякого рода революционаристские наскоки, мобилизационную политику "бури и натиска". Например, введение для деревни вместо грабительской продразверстки твердого и посильного для селян налога (сперва только натурального, а затем и денежного) признавалось большевиками реформистской, то есть сугубо вспомогательной, мерой. "Наши отношения с крестьянством, - утверждал, выступая на XII съезде РКП(б), член ЦК, наркомфин СССР Г. Я. Сокольников, установлены твердо и мера, которую мы проводим, не есть мера революционная, изменяющая отношения классов. Это мера чистой реформы, не больше и не меньше"16. Но тут-то как раз и крылось глубокое заблуждение, ибо то, что казалось подсобным, вспомогательным, на самом деле составляло стержень нэповских преобразований, продвигавших Россию, "кровью умытую", в перспективе к нормальной и сытой жизни. Но не суждено было этим преобразованиям стать общим направлением прогрессивного развития - большевистские революционаристы не признавали никаких направлений, кроме тех, которые укрепляли их тотальную диктатуру.

 

В целом же после второй кампании по большевизации в идеологическом обрамлении партийно-государственного здания восточноевропейских стран оказались, наряду с другими, именно те догматы ленинизма, о которых речь шла выше. Это и позиция, не просто разделяющая понятия революции и реформ, но прямо противопоставляющая одно другому. Так же было и с понятиями классовой борьбы и классового сотрудничества. Государственный механизм в форме диктатуры пролетариата, принципиально отрицавший разделение на законодательную, исполнительную и судебную власть, противопоставлялся западному парламентаризму, который основан на таком разделении. Все это и стало "символом веры" местных коммунистов, а значит большевизм в первой половине XX века действительно шагнул за пределы СССР и превратился если не в мировую теорию и практику революционного процесса, как предполагал Ленин, то уж в региональную, восточноевропейскую - во всяком случае. Но не надо, правда, трактовать этот вывод расширительно, считать, что восточноевропейских коммунистов буквально заставляли заимствовать все советское, какую сферу общественной жизнедеятельности ни возьми. А если, дескать, однонаправленный "обмен опытом" почему-либо тормозился, то следовали вызовы на кремлевский ковер, ситуация выправлялась при помощи "отеческого внушения", а то и откровенного нажима. Таким вот будто бы способом только и удавалось заглушать на какое-то время критические голоса, обеспечивать единство и сплоченность по большевистскому лекалу.

 

стр. 91

 

 

Если кто-то трактует данную проблему таким образом, то это - очевидная односторонность. История четырех с лишним десятилетий взаимоотношений СССР и стран Центральной и Юго-Восточной Европы по партийной, правительственной и иным линиям знает, конечно, не одни ритуальные восхваления по адресу "первопроходца социалистического строительства". Были и критические голоса, возникали подчас и конфликты. Но нельзя оставлять в стороне и тот факт, что партийно-государственная номенклатура этих стран, особенно ее верхние этажи, часто стремилась выглядеть перед кремлевским руководством да и собственным народом, так сказать, святее самого папы римского, то есть предлагать в процессе упомянутого "обмена опытом" такие масштабы заимствования всего советского, о которых в Москве даже никто и не заикался. Так что пресловутые единство и сплоченность обеспечивались всеми правдами и неправдами как с той, так и с другой стороны.

 

Однако во второй половине XX века началась все ускорявшаяся эрозия коммуно-большевизма за недоказанностью истинности составлявших его теоретическую основу догматов и перманентным отсутствием вдохновляющих практических результатов (кроме чисто шкурных) от неуклонного следования этим догматам. Параллельно с указанной эрозией, как грибы после дождя, укоренялись в обществе другие взгляды, в большинстве своем антиленинские, реабилитировавшие западный парламентаризм, правовое государство, плюрализм мнений, политических движений, партий и т. п. Поистине выдающимся событием конца 80-х гг. XX века (подлинным феноменом всего прошлого столетия) стала череда антикоммунистических революций в странах Центральной и Юго-Восточной Европы, завершившихся спустя десятилетие Сербским октябрем 2000 года.

 

Эти революции, главным образом те из них, которые именуются бархатными или переговорными (Болгария, Венгрия, Польша, Чехословакия, Сербия), свершились, как уже упоминалось, невооруженным, мирным путем - в чем и состоит их главная особенность. Но к их характеристике, наряду с эпитетами "невооруженные", "мирные", нередко прибавляется еще и определение "ненасильственные". Например, профессор Оксфордского университета Л. Колаковский высказывается на этот счет следующим образом: "Революция - это перемена, которую совершает массовое движение, перечеркивающее легитимность строя - иногда кроваво, а иногда бескровно, как "Солидарность". Перемену, которая наступила в Польше благодаря "Солидарности", можно назвать революцией, хотя произошла она мирным путем и без применения насилия"17. Это рассуждение в целом не вызывает сомнений, за исключением его концовки, а именно слов "без применения насилия". Если согласиться и с ними, возникает методологическая путаница. Ведь революции, с помощью каких бы средств они ни проводились, - мирных, невооруженных или немирных, вооруженных, - это всегда та или иная форма общественного давления, принуждения власть предержащих поднявшимся на борьбу народом, его политическим авангардом поделиться государственными полномочиями, а то и совсем освободить место у руля управления страной. Если такого давления, принуждения, то есть по сути насилия - хотя бы и в самом его цивилизованном виде "круглого стола", - не наблюдается, значит это не революционные действия, а что-то другое.

 

Конечно, в процессе бархатных или переговорных революций "антагонистов" нередко больше отличала готовность к классовому сотрудничеству в рамках различных дискуссионных форумов, чем к классовой борьбе в виде антиправительственных митингов и демонстраций, с одной стороны, и мер по разгону последних коммунистическими властями - с другой. Но все же стержнем всех этих переговорных усилий и уличных выступлений было не что иное, как классовое противоборство, но не в ленинском его понимании, а скорее в трактовке М. Джиласа, делившего социалистическое общество на "новый класс" управляющей коммуно-бюрократии и класс всех остальных управляемых (инженерно-технический персонал, рабочие, крестьяне, ремесленники, гуманитарная интеллигенция и т. д.). А противоборство определить

 

стр. 92

 

 

ненасильственным затруднительно. В то же время если в процессе анализа революционных событий ограничиться лишь упомянутым противоборством, не избежать схематизма, примитивизации.

 

Наши историки-страноведы при характеристике антикоммунистических революций в странах Центральной и Юго-Восточной Европы пользуются определениями "бархатные" и "переговорные". Принципиальной разницы между понятиями бархатной революции и переговорной не усматривается. Но в обоснование использования того или иного термина определенные соображения высказываются. Считается, что применительно к Болгарии и Чехословакии, а также к Сербии больше подходит название бархатных революций, имея ввиду, что переговорный потенциал там тоже использовался, но главную роль сыграло невооруженное "давление улицы", то есть внушительное число достаточно многолюдных антиправительственных митингов и демонстраций, которым власть не решилась противопоставить силу или таковой вообще не оказалось по причине нежелания соответствующих военизированных формирований выступать против народа. Что же касается Венгрии и Польши, соотношение мер классового сотрудничества и классовой борьбы представляется тут иным: переговорный потенциал занимает решающее место, а антиправительственные митинги и демонстрации ("давление улицы") - подчиненное. Поэтому революции здесь скорее следует именовать переговорными, чем бархатными. Но все же это деление представляется весьма и весьма условным. Достаточно, скажем, ознакомиться с исследованиями Э. Г. Задорожнюк - одного из наиболее серьезных отечественных специалистов по современной истории Чехословакии (а также нынешних Чехии и Словакии), чтобы убедиться, что в этой стране в предреволюционное и революционное время самых разных контактов, переговоров было хоть отбавляй... Но и уличные шествия и митинги собирали в столице по 50 - 100 - 200 тыс. человек. Да и в других городах протестная митинговая активность населения была чрезвычайно высокой. 50-тысячные демонстрации там вовсе не являлись редкостью18.

 

Если взять Польшу, антикоммунистическая революция в которой относится вроде бы к категории переговорных, тут тоже не все так просто. Заседания "круглого стола" происходили на почве польских общественных отношений, представлявшихся всегда более конфликтными, чем, скажем, венгерские. Кстати, отношение польской общественности к деятельности "круглого стола" не такое синкретическое и по преимуществу позитивное, как в Венгрии. Например, Я. Скужинский, видный варшавский публицист, обозреватель газеты "Rzeczpospolita" считает, что "заключенный за "круглым столом" компромисс с коммунистами тяжким грузом повис на польской демократии, которая не сумела справиться с коммунистическим прошлым". Нечто подобное заявляет и А. Валентинович - легендарная деятельница оппозиции. По ее мнению, "после сговора с коммунистами за "круглым столом" в 1989 г. "Солидарность" и связанные с нею идеалы перестали существовать". Противоположной позиции придерживается М. Ягелло - известный литератор, директор польской Национальной библиотеки. "Я думаю, - говорит он, - что "круглый стол" был огромным успехом поляков. За это стоило заплатить цену "моральной расплывчатости", отказа от проведения радикальной декоммунизации"19.

 

Это только крайние полюса, вся же палитра оценок тогдашних переговоров антикоммунистической оппозиции с представителями стоявшей у власти ПОРП куда многообразнее и никакого единодушия здесь не наблюдалось. А если вспомнить о митингах, демонстрациях, забастовках в ПНР, их насчитывалось в то революционное время никак не меньше чехословацких. Наблюдались внушительные демонстрации и в Венгрии. И хотя национальные нюансы занимают свое место во всех антикоммунистических революциях в странах Центральной и Юго-Восточной Европы, главного они никак не отменяют: почти во всех названных странах это были революции, лишившие обанкротившуюся коммуно-большевистскую элиту государственного корми-

 

стр. 93

 

 

ла с помощью мирных средств, а не ленинско-сталинским, полузвериным, как бы сказал Жорес, путем.

 

Именно Жан Жорес, "этот гениальный представитель реформизма", по словам одного из его принципиальных противников20, дал определение революции, которым с тех пор пользовались ученые и политики, примыкавшие как к революционному крылу рабочего движения, так и к реформистскому, и которое подвергли известной коррекции лишь антикоммунистические революции конца XX столетия. В своей многотомной "Социалистической истории Французской революции" он записал: "Революция - варварская форма прогресса. Какой бы благородной, плодотворной, необходимой ни была бы революция, она всегда относится к более низкой и наполовину звериной эпохе человечества"21.

 

Жорес никогда не разделял воззрений коммунистического радикализма с его абсолютизацией "революционной целесообразности", то есть готовностью во имя последней на действия, преступающие любой закон, не исключающие, следовательно, и прямой уголовщины. Он с нескрываемой симпатией цитировал выступление на заседании Законодательного собрания 10 августа 1792 г. одного из видных монтаньяров Тюрио де ла Розьера, который подчеркивал: "Нам нужны должностные лица, горящие священным огнем любви к отечеству, исполненные глубочайшего уважения к закону. Я люблю свободу, люблю Революцию; но если бы для ее укрепления понадобилось совершить преступление, я предпочел бы заколоться. Нам надлежит принять лишь одну меру: сплотиться и всюду проявлять любовь к закону, любовь к общественному благу. Революция - это дело не одной только Франции; мы ответственны за нее перед всем человечеством"22.

 

Завершая свое исследование кровавой французской драмы 1789 - 1793 гг., Жорес задавался на заре XX века риторическим по существу вопросом: "Будет ли нам дано увидеть день, когда форма человеческого прогресса действительно будет человеческой?"23. На этот вопрос к концу прошлого столетия вполне можно было бы сформулировать положительный ответ, приводя в подтверждение примеры и западноевропейского успешного реформаторства, и восточноевропейских бархатных или переговорных революций. Правда, примеры с революциями представляются все же не совсем тем ответом, который имплицитно, так сказать, подразумеваемо вытекал из жоресовского вопроса. Он ведь считал, как, впрочем, и Герцен, любую революцию варварской формой прогресса и предполагал возможность в будущем доминирования реформаторского пути решения острейших политических, национальных, социально-экономических и прочих проблем. Говорить о повсеместном превращении этой гипотетической возможности в реальность наших дней, наверное, еще преждевременно, хотя в евроатлантическом сообществе демократических наций ненасильственное реформаторство, бесспорно, является абсолютно преобладающим. Но и формы прогресса революционным путем не остаются застывшими, постоянно оправдывающими свое давнее определение варварских, полузвериных. Имеющийся опыт бархатных или переговорных революций свидетельствует, что эти формы тоже гуманизируются и могут при благоприятных обстоятельствах приближаться к нереволюционным формам реформаторского эволюционизма как магистрального пути человеческого прогресса.

 

Таким образом, современная цивилизация, о чем уже упоминалось, несколько подправила, уточнила позицию Жореса, в целом выдержавшую проверку временем. Соображения о революциях как таковых, их понимании представителями революционного и реформистского крыла рабочего движения, думается, нелишне оживить в сознании наших специалистов-страноведов, предпослать их набирающему обороты процессу конкретно-исторического исследования антикоммунистических революций конца XX века. В частности, нелишне уяснить, что между понятиями революции, в каких бы формах она ни свершалась, и реформаторского эволюционизма пролегает методологическая грань, которая не позволяет их соединять в каком-то но-

 

стр. 94

 

 

воизобретенном определении, например рефолюции, как это пытается делать английский исследователь Тимоти Гартон Эш, Он считает возможным применить при характеристике ноябрьско-декабрьских событий 1989 г. в восточноевропейском регионе свой термин "рефолюция" потому, дескать, что "по сути дела реформы сверху шли в ответ на давление снизу, ставившее своей целью революцию"24. Однако если под этими событиями понимать прежде всего политическую революцию антикоммунистической направленности, она предшествовала реформам сверху, которые потому и называются всеми представителями академической и вузовской общественности посткоммунистическими или посттоталитарными. Это только в рекламе какого-нибудь шампуня может наличествовать "два в одном", а в науке едва ли полезны и доказательны такие "перемешивания".

 

Все категориальные рассуждения приведены выше, конечно, не для того, чтобы упереться в конечном счете в шаблонную дихотомию: или революция, или реформа, а иного не дано. Авторская позиция заключается в понимании человеческого прогресса как единого целого, в котором революция и реформа диалектически связаны друг с другом. С одной стороны, боязливые, половинчатые реформы, так же как и радикальные, но плохо подготовленные, могут стимулировать революцию; с другой - вслед за скоротечной революцией, ничего не улучшившей в народной жизни, вполне вероятны долговременные и в целом позитивные реформы. Иными словами, поступательное движение осуществляется здесь не по упомянутому шаблону, а по весьма сложному, комбинированному пути. Понятно, что реформы рассматриваются в этом контексте отнюдь не "вспомогательным средством для классовой борьбы" и не ее "побочным продуктом", а в качестве одной из инвариантных форм исторического процесса. И хотя в данной статье говорится в основном о категории революции, в особенности бархатной или переговорной, все же затрагивается и путь реформаторского эволюционизма. Этот путь в случае комплексных преобразований, то есть касающихся прямо или косвенно не одной, а всех сфер общественной жизни (например, реформы Петра I, Александра II), называют нередко "революцией сверху", и отечественные исследователи справедливо подчеркивают, что он "выполняет роль "локомотивов истории" в не меньшей степени, чем революции"25. Остается только добавить, что в наше время путь реформаторского эволюционизма выполняет данную роль даже в большей степени, чем революция.

 

Теперь о другом. Прошло почти 18 лет с того момента, как произошли антикоммунистические революции, о них появилась специальная литература, включающая документальные сборники, научные издания, мемуаристику и т. п. Но все это находится в архивных хранилищах и национальных библиотеках, на прилавках магазинов соответствующих стран. И поскольку мало что из перечисленного попадает сейчас в Российскую Федерацию (отсутствие денег, межбиблиотечного обмена, неотлаженность двустороннего сотрудничества и пр.), конкретно-исторический анализ этих революций представляет для нашей академической и вузовской общественности большую проблему. Нельзя сказать, что проблема совсем не решается, и подтверждение позитивных сдвигов в этом деле дают, например, научные издания Института славяноведения РАН26.

 

Наконец, напомним, что во всех антикоммунистических революциях конца XX века участвовал народ, а не одни политические оппозиционеры, которым в отмеченных изданиях уделено достаточно авторского внимания. Став "государственными мужами", бывшие оппозиционеры не скупились на обещания, что в посткоммунистический период будет обеспечен социально-экономический прогресс. Но ведь этот прогресс, как говорил Ф. Д. Рузвельт, "проверяется не увеличением изобилия у тех, кто уже имеет много, а тем, способны ли мы достаточно обеспечить тех, кто имеет слишком мало"27. Вот эти-то способности и должны проявить в постреволюционный период и восстановленные в своих исторических полномочиях парламенты, и демократические правительства, и независимые суды, так же как и многочисленные

 

стр. 95

 

 

неправительственные структуры гражданского общества. И далеко не все у "вернувшихся в Европу" теперешних государств рассматриваемого региона складывается в результате их реформаторства на пользу народных масс, оборачивается повышением жизненного уровня последних. Но это уже другая тема.

 

Несомненно, что еще появятся работы, в которых внимание будет сосредоточено на детальном исследовании предпосылок антикоммунистических революций, их характерных черт, в совокупности предопределяющих понимание последних как более или менее скоротечных системных сдвигов, а не постепенных внутрисистемных реформ. Сдвигов, которые по отношению к свергаемой власти в любом случае сохраняют свою насильственную суть, хотя по форме могут выступать в виде и вооруженного восстания, и невооруженного давления на эту власть. В антикоммунистических революциях конца XX века речь идет о радикальных метаморфозах, свершившихся по преимуществу мирным путем, что тем не менее не помешало коренным образом изменить (как и подобает революции) не только правящий режим соответствующих стран, но и всю их общественно-политическую систему. Речь идет, следовательно, о таких же радикальных метаморфозах, как, скажем, английская революция XVII века, французская - XVIII века, российская, китайская и др. - первой половины XX века, которые, однако, относятся к куда менее привлекательной для человечества категории (типу), ибо были сопряжены с большими жертвами в период кровопролитных гражданских войн.

 

Сказанное было бы опрометчиво абсолютизировать, считая, что бархатные или переговорные революции - уже повсеместное настоящее и что только за этим типом революций будущее. Даже в восточноевропейском регионе не все антикоммунистические революции имели невооруженный характер. Скорбная жатва "декабрьской революции" (1989 г.) в Румынии - 1104 чел. убитых и 3352 чел. раненых28. Не обошлось без жертв, хотя и значительно меньших, также в Албании во время аналогичных событий 1991 года. А если вспомнить еще и албанскую смуту 1997 г., когда захватившая военные арсеналы молодежь - и не только, кстати, она - выступила против изолгавшегося, насквозь прогнившего "демократического" режима С. Бериши, будет тем более очевидно, что не стоит особо подчеркивать мирный характер революционных действий даже применительно к европейскому континенту.

 

Никакие исторические, социологические, юридические и прочие теории никогда на докажут "объективной невозможности" или "бессмысленности" революционных выступлений, в том числе и далеко не мирных. Что же еще остается униженным и оскорбленным, если ничего не дали цивилизованные формы борьбы против того или иного антинародного, эксплуататорского режима? Режима, множащего своей политикой нищету и бесправие тружеников города и села, не желающего противодействовать стремительно углубляющемуся социальному неравенству, защищающего интересы лишь олигархической и бюрократической верхушки. Как раз имея в виду подобную ситуацию, выдающийся революционер XIX века П. Л. Лавров писал, обращаясь к представителям российского освободительного движения: "Не ты виной, когда в бою кровь неповинная польется: Без жертв, без крови, без борьбы народам счастье не дается"29. Не думается, что теперь эти слова уже безнадежно устарели, что они будто бы в принципе неприменимы к какому-либо современному европейскому или иному государству.

 

В заключение следует отметить, что эта статья касалась только сферы политики, то есть институциональных прежде всего сдвигов. Хотя автор, конечно, понимает важность анализа также сферы культуры, сдвигов социальных, массовых, затрагивающих простого человека, разного рода группы (слои) людей. Иными словами, социокультурные аспекты антикоммунистических революций столь же важны, как и общественно-политические, поскольку исторические, национальные традиции, поколенческий и семейный контекст есть серьезнейший компонент прогрессивных изменений - как поступательных шагов в избранном направлении, так и роста нестабильности, углубляющейся конфликтности. Изучение этого компонента, его учет в

 

стр. 96

 

 

правительственной и неправительственной деятельности укрепляют и властную вертикаль, и горизонтальные общественные структуры. В противном случае межпоколенческая или, допустим, межнациональная неурегулированность не может не расшатывать государственное здание, механизмы обратных связей, способствуя тем самым нарастанию оппозиционных настроений, а в конечном счете - и антиправительственных действий. Но сказанное о социокультурной сфере относится скорее к конкретно-историческим исследованиям, чем к анализу тех или иных методологических вопросов, подобных рассмотренным выше.

 

И последнее. Некоторые коллеги автора по Институту славяноведения РАН, ознакомившись со всем вышеизложенным, заметили, что "стоит обратить внимание на некоторое несоответствие между тезисом о плюралистическом характере преобразований 90-х гг. и названием статьи, искусственно суживающим смысл данных преобразований до одномерного антикоммунизма, по существу - разновидности тоталитаризма". Дескать, правильнее будет именовать соответствующие революции антитоталитарными, демократическими, а не антикоммунистическими. Однако с этим предложением трудно согласиться. Революции конца XX века в странах Центральной и Юго-Восточной Европы были прежде всего нацелены на свержение коммунистического режима - несменяемого и бесконтрольного, полицейского по своим важнейшим функциям. То есть с практико-политической точки зрения эти революции являлись именно антикоммунистическими, как бы подобная их аттестация ни звучала все еще непривычно для уха многих наших обществоведов, главным образом, конечно, старшего поколения.

 

С точки же зрения теоретико-методологической партийный, парламентский, имущественный и иной плюрализм - это неотъемлемая часть как раз антикоммунистических воззрений (либеральных, социал-демократических, консервативных), которые противопоставлялись большевизированному марксизму или ленинизму, отрицавшему правомерность подобного плюрализма как антипода власти коммунистов, не разделяемой ни с кем. Так что одномерность антикоммунистических воззрений вряд ли доказательна, и разновидностью тоталитаризма их можно было бы назвать лишь применительно к минувшей эпохе холодной войны, воинствующего маккартизма с его человеконенавистническим принципом "лучше быть мертвым, чем красным". Хотя сейчас этот пресловутый принцип "пещерного антикоммунизма" в устах даже самых дремучих западных реакционеров звучит совсем по-иному: "лучше быть красным, чем мертвым".

 

Что же касается революций в восточноевропейском регионе, их возглавляли тоже антикоммунисты, но отнюдь не реакционеры, и руководствовались они не человеконенавистническими, а гуманистическими принципами, позволявшими, как правило, избегать разрушений и крови своих соотечественников. Следовательно, если не зацикливаться на устаревших определениях антикоммунизма, надо признать реальностью и гуманистическую, так сказать, его форму, достаточно весомо заявившую о себе в конце XX века в странах Центральной и Юго-Восточной Европы.

 

Примечания

 

1. "Один из уроков временного поражения социализма, - пишет бывший член Политбюро и секретарь ЦК КПСС, а ныне депутат Государственной думы РФ Е. К. Лигачев, - состоит в том, что по мере социалистического строительства сопротивление внутренних и внешних врагов в определенные периоды усиливается, нередко приобретает ожесточенные формы. Весь ход событий последних лет (в странах Центральной и Юго-Восточной Европы и в России. -Ю. Н.) подтвердил правильность этого сталинского предвидения". ЛИГАЧЕВ Е. К. Предостережение. М. 1999, с. 387.

 

2. ГЕРЦЕН А. И. Избранные философские произведения, В 2-х томах. Т. II. М. 1946, с. 99.

 

3. ГЕРЦЕН А. И. О развитии революционных идей в России. М. 1958, с. 119.

 

4. МАРКС К., ЭНГЕЛЬС Ф. Соч. Т. 18, с. 154.

 

стр. 97

 

 

5. Там же. Т. 22, с. 540, 546.

 

6. KAUTSKY K. Die Diktatur des Proletariats. Wien. 1918, S. 18.

 

7. БУТЕНКО А. П. Наука, политика и власть. Воспоминания и раздумья. М. 2000, с. 165; СОЛЖЕНИЦЫН А. И. Малое собрание сочинений. Т. 2, кн. 2. М. 1991, с. 67.

 

8. БУХАРИН Н. И. Избранные произведения. М. 1998, с. 56.

 

9. Там же, с. 11.

 

10. ЛЕНИН В. И. Полн. собр. соч. Т. 36, с. 475; т. 37, с. 57 - 58.

 

11. Там же. Т. 37, с. 114.

 

12. Еще в мае 1924 г., то есть сразу после смерти Ленина, когда душеприказчики последнего на XIII съезде попытались определить узловые понятия оставшегося им в наследство ленинизма, Бухарин назвал в числе таковых "процесс обольшевичевания партий", позднее переиначенный в более благозвучную большевизацию. - XIII съезд РКП(б). 23 - 31 мая 1924 г. Стенограф, отчет. М. -Л. 1924, с. 334.

 

13. ЛЕНИН В. И. Полн. собр. соч. Т. 50, с. 106.

 

14. Там же. Т. 44, с. 165, 428; т. 54, с. 160.

 

15. Там же. Т. 15, с. 108 - 109; т. 20, с. 167; т. 31, с. 163.

 

16. Двенадцатый съезд РКП(б). 17 - 25 апреля 1923 года. Стенограф, отчет. М. 1968, с. 462.

 

17. Новая Польша (Варшава), 2005, N 12, с. 3.

 

18. См.: ЗАДОРОЖНКЖ Э. Г. Почему не устояло в 90-е годы XX в. единое чехословацкое государство? - Власть-общество-реформы. Центральная и Юго-Восточная Европа. Вторая половина XX века. М. 2006, с. 259 - 346; ее же. Путь к "бархатной" революции. - Чехия и Словакия в XX веке. Очерки истории. В двух книгах. Кн. 2. М. 2005, с. 233 - 262; ее же. История "бархатной" революции. 17 ноября - 29 декабря 1989 г. - Там же, с. 263 - 331; ее же. Чешско-словацкие отношения: от "режима нормализации" 1969 года к "бархатной" революции 1989 года. - Новая и новейшая история, 2005, N 6, с. 15 - 33; ее же. Путь к "бархатной" революции: противостояние "властных" и "безвластных" в Чехословакии. - Славяноведение, 2004, N 3, с. 59 - 82 и др.

 

19. См.: Новая Польша, 2005, N 7 - 8, с. 41; N 9, с. 29; N 12, с. 5.

 

20. ЛУНАЧАРСКИЙ А., РАДЕК К., ТРОЦКИЙ Л. Силуэты: политические портреты. М. 1991, с. 352.

 

21. ЖОРЕС Ж. Социалистическая история Французской революции. В 6-ти томах. Т. VI. Революционное правительство. М. 1983, с. 260.

 

22. Там же. Т. III. Республика (1792). М. 1979, с. 38.

 

23. Там же. Т. VI, с. 260.

 

24. Цит. по: ДАРЕНДОРФ Р. После 1989. Мораль, революция и гражданское общество, Размышления о революции в Европе. М. 1998, с. 186.

 

25. Власть и реформы (Материалы "круглого стола"). - Отечественная история, 1998, N 2, с. 35.

 

26. "Власть-общество-реформы". М. 2006; КОРОВИЦЫН Н. В. С Россией и без нее: Восточноевропейский путь развития. М. 2003; сборники "Социокультурные трансформации второй половины XX века в странах Центральной и Восточной Европы". М. 2002; "Революции 1989 года в странах Центральной (Восточной) Европы: Взгляд через десятилетие". М. 2001. В институте готовятся к печати и другие издания на означенную тему.

 

27. Цит по: БУРЛАЦКИЙ Ф. М. Русские государи. Эпоха реформации. Никита Смелый, Михаил Блаженный, Борис Крутой. М. 1996, с. 360.

 

28. КАЛАШНИКОВА Н. Ю. Семейный портрет в интерьере: эпоха и клан Чаушеску. - Бывшие "хозяева" Восточной Европы. Политические портреты. М. 1995, с. 250.

 

29. ЛАВРОВ П. Л. Апостол. - Поэты революционного народничества. Л. 1967, с. 42.


Новые статьи на library.by:
ПОЛИТИКА:
Комментируем публикацию: АНТИКОММУНИСТИЧЕСКИЕ РЕВОЛЮЦИИ КОНЦА XX ВЕКА

© Ю. С. НОВОПАШИН () Источник: Вопросы истории, № 9, Сентябрь 2006, C. 87-98

Искать похожие?

LIBRARY.BY+ЛибмонстрЯндексGoogle

Скачать мультимедию?

подняться наверх ↑

ДАЛЕЕ выбор читателей

Загрузка...
подняться наверх ↑

ОБРАТНО В РУБРИКУ

ПОЛИТИКА НА LIBRARY.BY


Уважаемый читатель! Подписывайтесь на LIBRARY.BY на Ютубе, в VK, в FB, Одноклассниках и Инстаграме чтобы быстро узнавать о лучших публикациях и важнейших событиях дня.