"Добровольное вхождение в состав России": торжественные юбилеи и историческая действительность

Политология, современная политика. Статьи, заметки, фельетоны, исследования. Книги по политологии.

NEW ПОЛИТИКА


ПОЛИТИКА: новые материалы (2022)

Меню для авторов

ПОЛИТИКА: экспорт материалов
Скачать бесплатно! Научная работа на тему "Добровольное вхождение в состав России": торжественные юбилеи и историческая действительность. Аудитория: ученые, педагоги, деятели науки, работники образования, студенты (18-50). Minsk, Belarus. Research paper. Agreement.

Полезные ссылки

BIBLIOTEKA.BY Беларусь глазами птиц HIT.BY! Звёздная жизнь KAHANNE.COM Беларусь в Инстаграме


Автор(ы):
Публикатор:

Опубликовано в библиотеке: 2021-01-14
Источник: Вопросы истории, № 11, Ноябрь 2007, C. 155-163

Один из принципиальных вопросов отечественной историографии - трактовка присоединения народов и территорий к России, выстраивание отношений между ними и центральным правительством. В трудах историков, написанных в течение последних полутора десятилетий, наблюдается отход от прежнего апологетического подхода, учитываются как добровольные, так и насильственные формы присоединения.

 

В советский период зачастую историки с легкостью объявляли тот или иной народ добровольно вступившим в российское подданство - на основании первого же соглашения, договора местной знати с правительством или с провинциальным российским начальством. Рецидивы подобного подхода встречаются и в наши дни. Юбилеи "добровольных вхождений" вновь стали отмечаться в российских республиках в начале XXI века. Так, на 2007 г. приходится целая череда подобных празднеств. 450-летие "добровольного вхождения в состав России" отметят в Адыгее, Башкирии, Кабардино-Балкарии и Карачаево-Черкесии, 300-летие - в Хакасии; в следующем году будет отмечаться соответствующая годовщина в Удмуртии (450 лет), затем - Калмыкии (400 лет); в 2001 и 2002 гг. отгремели торжества в Чувашии и Марий Эл... Установленные когда-то, чаще в советское время (как правило, по инициативе регионального партийного руководства), искусственные и конъюнктурные схемы проецируются на интерпретацию реальных исторических процессов.

 

На самом деле картина была гораздо более сложной. Отношения подчинения и подданства русская сторона и ее партнеры зачастую воспринимали совершенно по-разному, и нужно учитывать различия во взглядах на присоединение к России и на статус пребывания в ее составе у русских властей и у присоединенных народов.

 

Для иллюстрации обратимся к некоторым из перечисленных выше регионов - Башкирии и ареалу расселения адыгов (по современной этнической номенклатуре - адыгейцев, кабардинцев и черкесов).

 

Присоединение территории современной Республики Башкортостан к Российскому государству не было одновременным актом. При этом формальное вступление башкир в подданство произошло задолго до реального включения их в административную систему России.

 

К середине XVI в. регион расселения башкирских племен был разделен между тремя государствами: западная часть входила в состав Казанского ханства, центральная и южная (т. е. основная часть нынешней Башкирии) подчинялась Ногайской Орде, северо-восточные племена были данниками сибирских ханов.

 

После завоевания Казани в октябре 1552 г. правительство царя Ивана IV обратилось к народам ханства, в том числе к башкирам. Их призывали по-прежнему платить подати (ясак) русским властям - так же, как татарским ханам; населению гарантировалась неприкосновенность местных обычаев и мусульманского вероисповедания; царь обещал сохранить за башкирами их родовые земли

 

 

Трепавлов Вадим Винцерович - доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института российской истории РАН.

 

стр. 155

 

 

на правах вотчинного (наследственного) владения. В течение 1554 - 1555 гг. представители западных башкирских племен приезжали к царскому наместнику в Казань и присягой (шертью) подтверждали свое согласие с указанными условиями.

 

Хронология этих событий восстанавливается аналитически, т. к. сведения о них не сохранились в официальных документах. Информация содержится лишь в башкирских родоплеменных родословиях (шежере), где даты не указаны или искажены.

 

В середине 1550-х годов Ногайская Орда была охвачена междоусобной смутой и голодом. Большинство ногаев мигрировало в южные степи, их кочевья опустели. Башкиры стали распределять их между своими племенами и заселять. Для закрепления за собой занятых кочевий, защиты от ногайских вторжений, а также для утверждения вотчинного права на старые родовые владения (как и в случае с западными племенами), племена центральной и южной Башкирии направили в Казань делегации к царю с просьбой о принятии их под свою защиту и покровительство. Произошло это в 1555 - 1557 годах. Данные события также реконструируются в основном по шежере. Однако отразились они и в официальном летописании. В Никоновской летописи цитируется донесение казанского воеводы князя П. И. Шуйского в Москву о том, что в мае 1557 г. посланцы от башкир подтвердили в Казани свое подчинение царю и привезли положенную подать ("башкиры пришли, добив челом, и ясак поплатили"1).

 

Считается, что этой летописной констатацией фиксируется завершение присоединения основной части башкирских племен к Российскому государству. Именно сообщение Никоновской летописи от 1557 г. послужило главным основанием для празднования 400-летия вхождения Башкирии в состав России в 1957 году. Однако процесс вхождения башкир в состав Российского государства начался до этой даты и продолжился после нее.

 

Основание русской крепости в Уфе и расквартирование в ней стрелецкого гарнизона воеводы Михаила Нагого в 1586 г., учреждение особого Уфимского уезда знаменовало собой уже фактическое распространение юрисдикции российского правительства на этот регион.

 

В том же 1586 г. русское подданство приняли зауральские башкиры - бывшие подданные сибирских ханов.

 

В условиях постоянных притязаний ногаев на южноуральские территории и угрозы со стороны калмыков (и позднее казахов) могучий тыл в виде русских воевод и крепостных гарнизонов послужил значительным стимулом для лояльности башкир по отношению к России в дальнейшем. Коренное население Южного Урала с тех пор уже никогда не выходило из российского подданства, а напротив все теснее включалось в жизнь государства.

 

Жизненный уклад и внутриплеменные отношения у башкир первоначально оставались в неприкосновенности. От прежних времен сохранялось деление региона на пять провинций-дорог, а они, в свою очередь, состояли из волостей. Через волостных биев (старшин) осуществлялась вся правительственная политика в крае. Например, для решения важных вопросов не всегда привлекали уфимского воеводу, а собирали волостной сход-йыйын; известны и общебашкирские йыйыны.

 

В целом обе стороны - российская (в лице администрации) и башкирская - признавали статус башкирского народа как добровольно присоединившегося к Российскому государству и потому получившего от Ивана IV право жить в самом льготном административном режиме.

 

Однако во второй половине XVII в. этот режим стал меняться. На башкирских пастбищах и охотничьих угодьях появлялись русские деревни, власти увеличивали нормы налогообложения. Наиболее значительные перемены заметны в XVIII в.: при Петре I на башкир была распространена обязанность по отбыванию казенных повинностей, в 1754 г. традиционные ясачные выплаты были заменены соляной монополией. Возмущение вызывали участившиеся в XVIII в. отводы (фактически - захваты) больших участков под крепости и заводы.

 

Данные нововведения не подрывали хозяйственных устоев местного населения и сами по себе были не очень тяжелыми, особенно по сравнению с положением русского крепостного крестьянства. Но память о добровольном присоединении и царских пожалованиях приводила башкир к убеждению в одностороннем нарушении правительством своих давних обязательств. Подданство царю башкиры рассматривали как свой свободный выбор, как результат взаимного согласия с Москвой. Поэтому они считали себя вправе отстаивать вооруженным путем права, полученные некогда от правительства, а также расторгнуть прежние договоренности и, в конце концов, сменить сюзерена. Названные причины, вместе со злоупотреблениями чиновников, вызывали массовое возмущение башкир и череду их восстаний в XVII - XVIII веках.

 

Постепенно, с преодолением противоречий и конфликтов, происходило приспособление коренных жителей Южного Урала к новым условиям существования. В составе Российской державы башкиры, как и другие народы, адаптировались к ее политическому строю и законодательству, осваива-

 

стр. 156

 

 

ли общение посредством доминирующего русского языка, овладевали достижениями российской науки и культуры, привнося в них и свой вклад.

 

Активные политические связи между Россией и княжествами Северного Кавказа начались с середины XVI столетия. По принятым тогда дипломатическим порядкам эти отношения нередко оформлялись шертями и сопровождались заверениями в подданстве ("холопстве"). Однако в те времена представления о подданстве, покровительстве, сюзеренитете порой оказывались довольно условными. Как показывают не только кавказские материалы, но и сибирские, калмыцкие и др., "подданство", декларируемое на основании "шертных" договоров, следует сопровождать серьезными оговорками. Двухсотлетняя эпопея многократного "шертования" кабардинских, дагестанских, грузинских и прочих владетелей русским царям подтверждает эту особенность международных отношений позднего средневековья.

 

Большинство авторов отнюдь не склонно буквально воспринимать заключавшиеся тогда альянсы как переход адыгов в подданство русскому "белому царю". Их обоснованно интерпретируют как результат совпадения интересов местной правящей элиты и российских властей, как свидетельство политического союза, направленного против третьих сил - соседних держав, боровшихся за Кавказ. Лавирование между Персией, Турцией и Россией часто составляло основу внешней политики местных правителей. Итогом такого лавирования являлось периодически возникавшее на Кавказе "общее холопство" - признание подчиненности одновременно русскому царю и персидскому шаху или османскому султану.

 

В середине XVI в., одновременно с завоеванием Иваном IV Казанского и Астраханского ханств и выходом Московского государства к Каспию, были установлены дружественные связи Москвы с некоторыми адыгскими правителями. В 1552, 1555, 1557 гг. к Ивану Грозному приезжали посольства из Кабарды и от западных (закубанских) адыгов с просьбой о принятии их в подданство, о помощи против экспансии крымских ханов и в борьбе против казикумухского (дагестанского) шамхапа. В июле 1557 г. представители двух кабардинских князей были приняты царем, который благосклонно отнесся к просьбе "учинить [их] у себя в холопстве и помощь им учинить на недругов". Позднее Иван IV даже женился на кабардинской княжне.

 

Но о присоединении северокавказских территорий к России в тот период говорить рано: слишком отдалены были русские рубежи. Это оказалось лишь началом сближения. Причем, если Кабарда с тех пор находилась в целом под российским влиянием, то закубанские адыги через несколько лет признали сюзеренитет крымского хана и османского султана, что надолго прервало их связи с Россией (практически до конца XVIII века).

 

"Учинение в холопстве" при Иване IV означало внешнеполитическую ориентацию Кабарды на Московское государство - и не более того. Уверения кабардинских князей в XVIII в., будто "отцы и деды наши из древних лет состояли в подданстве его императорского величества и служили во всех случаях верно, за что и получали денежное жалованье"2, не должны вводить в заблуждение. "Подданство" трактовалось как личные обязательства князей перед царем, персональная служба ему, за что князьям шло персональное жалованье. Князья Черкасские - как осевшие в России, так и вернувшиеся на родину, в Кабарду, - были верной опорой трона и причислялись русскими к высокородной аристократии. Но никакого реального воздействия на внутрикабардинские дела российское правительство на протяжении двух столетий не оказывало. Здесь можно вести речь даже не об автономии Кабарды, а скорее лишь о номинальном признании старшинства "белого царя" над местными князьями. О "холопстве" они вспоминали только в тех случаях, когда требовалась помощь во внутренних междоусобных распрях или против внешних противников.

 

Неоднократные договоренности о "пребывании под царскою высокою рукою" нельзя рассматривать как обязательства, принимаемые навечно (несмотря на соответствующие выражения в документах). "Шерти" отнюдь не были равнозначны межгосударственным пактам нового времени, они являлись персональными соглашениями правителей и теряли силу после ухода от власти одного из них, отчего требовали периодического обновления.

 

В XVIII в. развернулось открытое военное противостояние России и Турции. Адыгам то и дело приходилось выбирать между этими двумя соперниками, объявляя о верности то одной, то другой стороне. В Петербурге не преувеличивали степень их покорности и не считали их частью империи. Учитывая авторитет и военный потенциал адыгов, на них смотрели прежде всего как на орудие геополитического действия, т. е. как на традиционно лояльную, но внешнюю силу.

 

Официальные основания для распространения юрисдикции России на Северный Кавказ появляются лишь в XVIII в. после Кючук-Кайнарджийского (1774 г.) и Ясского (1791 г.) русско-турецких договоров, а реальная власть империи распространяется на этот регион только в следующем столетии. Соответственно и ведущая роль России в исторических судьбах местных народов становит-

 

стр. 157

 

 

ся ощутимой не ранее этого периода. Окончательное же присоединение Северо-Западного Кавказа к Российской империи (включая территорию современной Адыгеи) связано с окончанием Кавказской войны в первой половине 1860-х годов.

 

Превращение адыгских земель в составную часть России оказалось длительным процессом. Ход этого процесса определялся не пунктами соглашений XVI в., а постепенным развитием российской государственности, военными и дипломатическими успехами России, ее территориальным расширением в сторону Кавказа.

 

В 1957 г., после реабилитации и возвращения из ссылки балкарского народа, восстановления Кабардино-Балкарской АССР местные власти сочли целесообразным отметить юбилей "добровольного вхождения Кабарды в состав России", взяв за точку отсчета одно из посольств (не первое) в Москву. Центральное руководство СССР поддержало эту инициативу, и с тех пор указанные события 1557 г. стали трактоваться как "присоединение Кабарды к России". В советской историографии 1960 - 1980-х годов эта точка зрения была преобладающей.

 

Строго говоря, никакого присоединения адыгов к России или "вхождения" в ее состав в середине XVI в. не произошло. Появившаяся в последние годы в региональном кавказоведении формулировка "военно-политический союз", на наш взгляд, гораздо более адекватно отражает характер адыго-русских отношений до конца XVIII в., хотя она также условна и требует пояснений. Союз возможен между сопоставимыми по военному могуществу и экономическим ресурсам партнерами, а иерархический ранг российских монархов был намного выше статуса адыгских предводителей.

 

Российская историография XIX - начала XX в., советская и зарубежная историография XX в. при исследовании присоединения народов к России концентрировались в основном на последствиях этого процесса (отечественные историки писали главным образом о позитивных последствиях, западные - о негативных). Многие авторы в бывших союзных и отчасти в современных российских республиках отрицательно оценивают правительственную политику по отношению к народам XVI - XIX вв. в ущерб объективному ее анализу.

 

За долгий период исследований определились ведущие методологические принципы освещения этого круга проблем - своего рода "центроцентризм" и руссоцентризм, т. е. взгляд на них, во-первых, с точки зрения политического Центра, столичной и региональной администрации; во-вторых (если брать этническую составляющую), с позиций русских участников строительства государства. Во многом такой односторонний подход вызван объективными обстоятельствами. С одной стороны, русские изначально составляли в государстве численно преобладающее этническое сообщество. Соответственно и интерпретация политических событий прошлого, созданная в среде русских политиков и интеллектуалов, стала в науке господствующей: как и в любом обществе, доминирующий этнос заложил основополагающие традиции. С другой стороны, источниковую базу, которой располагают историки, составляют в основном документы, исходящие главным образом из среды правящей бюрократии.

 

Однако для полноты картины следует знать также взгляды и позицию нерусского населения.

 

Одним из первых авторов, сформулировавшим необходимость подобного подхода, был А. Каппелер с его тезисом о задаче изучения "реакции нерусских" на установление российского господства и правительственную политику интеграции, "насколько они принимали чужеземное владычество и сотрудничали с правительством или же оказывали сопротивление"; он же отметил указанные выше особенности источниковой оснащенности данной темы3.

 

Разрастание Российского государства, включение в его состав новых подданных влекло за собой кардинальные перемены в жизни присоединенных народов. Они поступали в подчинение русской администрации, обнаруживали на своих землях множество пришельцев-русских, которые селились в основанных ими городах и деревнях. Как бы историки ни оценивали ход и последствия вхождения каждого отдельного народа в состав России, в любом случае это событие оказывалось стрессовым, кризисным, переломным в его судьбе. Привычные жизненные модели и ориентиры переставали работать, а новые модели только еще формировались и к тому же зачастую вступали в противоречие со старыми.

 

Для периода XVI - XVIII вв. изучение подданства осложняется размытостью критериев этого института. Одни владения входили в состав государства реально, другие номинально. Причем степень реальности зачастую понималась по-разному в столичных инстанциях и на "национальных окраинах". Для удобства исследования, в качестве его инструмента в историографии предприняты попытки определить объективные параметры подданства. Касательно изучаемой эпохи к таким параметрам относятся: включенность территории (народа) в высшую государственную символику - большой царский титул или большой государственный герб; налогообложение в пользу единого государства; распространение на данный регион действия общероссийского законодательства и

 

стр. 158

 

 

подведомственость внутригосударственным инстанциям; принадлежность его (региона) к одному из административных подразделений государства4. Вести речь о вхождении территории в состав государства можно лишь после того, как она обзаводится хотя бы тремя из перечисленных четырех критериев.

 

Материальным подтверждением и самым наглядным показателем подданства, на первый взгляд, служит выплата налогов в государственную казну. Народы Поволжья, Сибири и южных степей облагались податью под названием ясак. Порой эта подать облекалась в архаичные формы дарообмена. В разных местностях и в разное время ясак видоизменялся, да и понимался неодинаково. Если русские власти однозначно видели в нем обязанность подданных по отношению к государю, то плательщики ясака трактовали его или как способ меновой торговли (особенно в тех местностях, где до прихода русских не существовало налогообложения), или как дань побежденных победителю. Как отмечал в XVIII в. Г. Ф. Миллер, "могло, конечно, произойти немало недоразумений оттого, что дающий имел иное намерение, чем то, которое предполагал получающий"5. Ясачное обложение было заимствовано из татарских ханств, как и сам термин, и находилось в общем ряду явлений и институтов, объективно унаследованных Московским государством от его тюрко-монгольских геополитических предшественников. Правда, сами русские монархи, прагматично перенимая технологию властвования, были далеки от представления себя преемниками "бусурманских" царств (хотя на сей счет в литературе существует и противоположное мнение).

 

Со второй половины XV в. в русском политическом лексиконе появляется термин шерть. Он был образован от арабского "шарт" (условие, договор) и обозначал соглашения между московским государем и правителями некоторых владений к востоку и югу от российских рубежей. Соглашения под названием шарт-наме ("шертная грамота" или "шертная запись") заключались в XV - XVI вв. между различными тюркскими монархами Восточной Европы, Сибири и Казахстана и определяли их взаимные обязательства. Подобный характер взаимоотношений стал возможен только после распада Золотой Орды, поскольку в период ее могущества связи между различными частями единого государства определялись документами иного ранга - ярлыками, выдававшимися сарайским ханом. В условиях отсутствия такого сюзерена, при необходимости взаимного определения полномочий между правителями наследных ханств возникла форма шертных соглашений. Они, таким образом, первоначально заключались между государями, сопоставимыми по статусу.

 

Великий князь Московский, Московская Русь занимали определенное место в послеордынской системе властителей и улусов. Однако постепенное ослабление тюркских государств и одновременное усиление русского привело к тому, что шерти со временем стали заключаться, как правило, между великим князем (позднее царем) как старшим партнером и соседними правителями как младшими партнерами. Военное и материальное превосходство Руси над восточными соседями стало столь явным, что в историографии шерть нередко интерпретируется как присяга. Это иногда верно фактически, но некорректно с формальной точки зрения. Официально шертные соглашения оставались двухсторонними договорами, но на самом деле являлись декларацией обязанностей младшего участника договора по отношению к старшему. Обычно в них включались обязательства выплачивать ясак Москве, воевать с противниками русского государя и не вступать в союз с его врагами.

 

Иногда в шерти заявлялось об "учинении в холопстве", что вовсе не означало автоматического вступления в подданство6. Под воздействием всевозможных политических обстоятельств действие шерти могло прекратиться. В целом этот вид документов можно рассматривать как форму межгосударственных, а не внутригосударственных отношений. На период действия шерти младший партнер как бы переходил под покровительство российского монарха, но не включался в число его подданных.

 

Принцип покровительства России в лице ее государя присутствовал в большинстве шертных соглашений XV - XVII веков. Они представляли собой один из способов привлечения соседних владений в сферу российской гегемонии. В ситуации, когда она могла смениться гегемонией, например, крымской или цинской, соглашения оказывались преходящими, разорванными. Но уже начиная со второй половины XVI в., у России не осталось равносильных соперников в Северной Евразии, и шертная грамота фактически стала служить начальной вехой обращения в российское подданство (в форме подданства лично "белому царю").

 

На протяжении XV - XVII вв. территория Московского государства расширялась в восточном направлении главным образом за счет шертных (протекторатных) связей. Они были тем более важны в политическом отношении, что заключались добровольно, и таким образом придавали легитимность российскому господству на новых территориях.

 

Долго сохранялась одна из традиционных норм русско-татарских отношений. В золотоордынские времена ярлык на княжение требовалось обновлять (подтверждать или получать заново) в слу-

 

стр. 159

 

 

чае смены на престоле хана или князя. Позднее при смене правителей тот же порядок действовал в отношений шертей - в том числе тех, которые провозглашали подданство и преданность государю. Так, при воцарении Алексея Михайловича в 1645 г. на места были разосланы стольники и подьячие с приказом привести православных к крестному целованию на верность новому монарху, а "иноверцев" - к шертованию. Процедура растянулась на несколько месяцев7.

 

В XVIII в. практика шертования ушла в прошлое, уступив место вступлению под имперскую "протекцию"; этот неологизм отражал тот же самый принцип покровительства (протектората), что олицетворялся шертью. Но в обоих случаях взгляды на заключаемые соглашения принципиально различались. Если "иноверцы" видели в них прежде всего пакт о военном союзе и ненападении или же мирный договор под привычным патриархальным, мало обязывающим патронажем, то для российской стороны это был знак безусловного подчинения, к тому же император России в XVIII столетии уже не мог представить себя по отношению к "варварским" соседям в каком-то ином качестве, кроме как патрона и защитника8.

 

Некоторую двусмысленность шертям, да и позднейшим документам сходного плана придавали оттенки отношения к партнерам по переговорам. Дипломатические отношения испытывали влияние этноцентристских и религиозных установок. Средневековые русские, по замечанию Н. С. Борисова, смотрели на "иноверцев" как на существа иного порядка, в отношении которых соблюдение нравственных норм было не обязательно9. А в исламском мире не считалось зазорным нарушить обещания (в том числе "присягу"), данные "неверным", и письменные соглашения соблюдались до тех пор, пока они приносили какие-то выгоды10. В среде русских чиновников на протяжении столетий созрело и укрепилось убеждение, будто клятвенные обещания даются мусульманами с заведомой необязательностью их соблюдения. Однако мне не удалось обнаружить упоминаний о какой-то формальной норме, которая оправдывала бы подобное отношение приверженцев ислама к договорам11.

 

Дополнительной гарантией соблюдения соглашений с народами кочевой степи и сибирских тайги и тундры служили заложники-аманаты - как правило из знатных или просто уважаемых семейств. В отношении аманатов взгляды сторон тоже различались. Если воеводы видели в них знак безусловного и исключительного подчинения Москве, то "иноверцы" - неприятный, но необходимый акт, сопутствующий договору с русскими о военном союзе, взаимном ненападении и покровительстве12. Очевидно, институт заложничества был заимствован русскими из ордынской политической практики.

 

Среди огромного конгломерата народов, каковым являлась империя к концу XVIII в., не было и не могло быть единства в понимании и восприятии понятий и установок государственности. В различных регионах царили разные представления о сущности подданства и о роли верховной власти. Ю. И. Семенов предложил градацию языков, используя критерий ментальности: существуют языки археоментальные (присущие первобытности), палеоментальные (в доиндустриальных цивилизациях) и неоментальные; понятия, связанные с цивилизацией, модернизированным обществом невыразимы на археоментальных языках и нуждаются в адаптации для палеоментальных13. Этой схемой можно проиллюстрировать и расхождения в трактовках подданства у жителей Российского государства изучаемого периода. Категории, разработанные столичными политиками, безболезненно усваивались на западе государства (Польша, Украина, Прибалтика) - здесь видится аналогия с неоментальной языковой средой, хотя сама Россия до петровских реформ находилась, пожалуй, на палеоментальной стадии; адаптировались к местным традициям и ментальности, принимая причудливо-архаичные формы, на востоке (Поволжье, Урал, Западная и Южная Сибирь, Казахстан, Крым, Северный Кавказ) - аналогия взаимодействия неоментальности с археоментальностью; внедрялись силой как абсолютное новшество в зонах отсутствия традиций государственности (Восточная Сибирь и отчасти Дальний Восток) - аналогия взаимодействия неоментальности с палеоментальностью.

 

Каждый регион при своем пребывании в составе России проходил через несколько этапов: собственно присоединение (иногда в виде завоевания), т. е. установление российского подданства; постепенная инкорпорация в структуру государства; наконец, ассимиляция, которая со временем все более активизировалась и порой трактовалась как конечная цель и результат инкорпорации14. Этим процессам соответствовали некоторые объективные тенденции. Во-первых, медленная, но неуклонная унификация юридического статуса территорий, установление единого стандарта подданства и управления; во-вторых, русификация, которая отнюдь не должна трактоваться как стремление удушить этническую самобытность народов. Этот процесс вызывался прежде всего объективным обстоятельством - численным и культурным (господствующая религия, язык общения) доминированием русских в России. Обе тенденции то ослабевали, то усиливались, но в разных формах постоянно

 

стр. 160

 

 

присутствовали в российской истории XVI - XIX веков. Сознательно же они были возведены в ранг государственной политики только в конце XIX столетия.

 

В истории России на протяжении нескольких столетий заметны некоторые характерные особенности в сочетании, с одной стороны, правительственной административной практики и, с другой, - политики в отношении нерусских народов ("национальной политики"). Эти особенности были порождены рядом факторов, основным из которых, очевидно, является этатизм. "Национальная политика" была полностью подчинена интересам государства, осуществлялась в целях обеспечения государственной безопасности - как внутренней (сохранение стабильности и порядка), так и внешней. Кроме того, сказывалось и такое объективное обстоятельство, как чрезвычайно быстрый по историческим меркам территориальный рост Российской державы. Довольно скоро стало очевидным, что для полноценного управления колоссальным евразийским пространством по какому-то одному общепринятому алгоритму у правительства не хватает ни опыта, ни средств, ни кадров. Правящей бюрократии приходилось приспосабливаться к разнообразным местным условиям, чтобы удержать под своей властью присоединенные народы и территории.

 

При слабости коммуникативных средств, удаленности от столицы, огромных расстояниях, слабой заселенности обширных пространств (особенно на востоке) адаптация присоединенных территорий к общегосударственным стандартам подданства и управления происходила медленно и растянулась на полтора - два столетия.

 

Правительство первоначально не форсировало этот процесс, довольствуясь формальными признаками подчинения и лояльности. Политика по отношению к народам на окраинах диктовалась почти исключительно необходимостью обеспечить исправные налоговые платежи и лояльность к властям. Начало радикальных перемен историки справедливо связывают с петровскими реформами, когда необходимость в мобилизации ресурсов для победы в Северной войне ускорила административное и экономическое освоение окраин. Империя в ходе модернизации стала утрачивать средневековые, патриархальные нормы отношений между царем и "иноверными" подданными. Происходило это не только в результате целенаправленной политики, но и объективно, в ходе совершенствования административного механизма, расселения русских по окраинам, социального и культурного межэтнического взаимодействия, постепенного формирования новых идентичностей у присоединенных народов. Проявившись в XVIII в. на уровне тенденции, эти процессы становились все более заметными в следующем столетии.

 

Необходимость не только пользоваться правами и льготами, но и исполнять обязанности в качестве поданных, существовать в условиях действия жесткого управленческого механизма самодержавного государства оказалась непривычным, тяжким и труднопереносимым бременем для многих "иноверцев"15. Тем не менее в России XVI - XVIII вв. известны лишь единичные случаи сепаратистских выступлений, если не учитывать периоды революционных кризисов. В России сложилась особая цивилизационная структура, которой присущи определенные алгоритмы взаимной адаптации множества народов и друг к другу, и к государству в целом16. Здесь сказались и огромные расстояния, и открытая, демократичная русская культура, и возможность обходить суровые законы, и традиционная установка правящих кругов на сотрудничество с этническими элитами, и многое другое.

 

Инкорпорация народов и регионов могла растянуться на длительный срок. В составе Российской державы на протяжении четырех столетий существовали территориальные подразделения с неодинаковым юридическим статусом. Например, в XIX - начале XX в., наряду с губернско-уездным делением, имелись казачьи войска, горные и пограничные округа, протектораты. Ранее существовали еще и "царства" на месте завоеванных татарских ханств, а также различные вассальные владения. Подобная "многослойность" характерна для имперской государственности. Такая конструкция была порождением исторического развития, складывалась по мере пространственного разрастания России. Именно в отношении к "неканоническим" подразделениям осуществлялось движение к стиранию административно-юридических различий, а при Николае II была сформулирована задача добиться "слияния окраин с основной территорией".

 

На протяжении рассматриваемого периода народы (этносы) однозначно выступали в качестве не субъектов, а объектов государственной политики. Здесь не следует видеть проявление пренебрежения властей к нерусскому населению. Во-первых, абсолютное большинство существующих сегодня стабильных этических общностей в те времена еще только формировалось. Во-вторых, одним из главных принципов имперской государственности была надэтничность, предполагавшая верность престолу вне зависимости от языка и вероисповедания. Все это, однако, не означало игнорирования полиэтничности населения. Этнокультурное и этнополитическое разнообразие невозможно было не учитывать в силу исторических условий складывания многонационального государства.

 

стр. 161

 

 

Учет этот заключался во включении локальных юридических норм в общий корпус государственного законодательства - как правило, в масштабе отдельных регионов (установления обычного права, шариата и др.). Кроме того, власть при организации управления опиралась и полагалась не на абстрактные "народы", а на местные элиты, традиционные привилегированные слои - аристократию, родоплеменную верхушку, иногда духовенство. В отношении данной категории подданных со времен средневековья действовала практика сохранения некоторых старых социальных привилегий и предоставления новых льгот.

 

Вопрос о сотрудничестве с этническими элитами был одним из краеугольных камней не просто "национальной политики", но вообще государственного управления Российского государства. Можно по-разному оценивать и определять эту практику - как социальную комплиментарность, классовую солидарность... Но русские элитные страты традиционно кооперировались со своими иноэтничными "коллегами". Сам процесс формирования российского дворянства представлял собой постепенное интегрирование различных по происхождению людей и семей в единую аристократическую корпорацию. Алгоритм интегрирования предполагал относительную открытость, возможность для вступления в ряды дворянского сословия. Таким образом, российское дворянство оказывалось этнически открытым сословием, и на место в его рядах мог в принципе рассчитывать любой представитель нерусской элиты. Разумеется, существовали определенные критерии и ограничения, но в целом социальная и культурная русификация (прежде всего переход в православие) облегчала выходцу из местной знати рекрутирование в дворянский корпус, а следовательно и успешную карьеру.

 

Успешное взаимодействие элит было определяющим обстоятельством, когда решался вопрос о переходе под покровительство или в подданство России. Утвердившаяся в советской историографии и унаследованная новейшей российской наукой формула о присоединении ("добровольном вхождении") народов предельно условна. Судьба народов решалась представителями их высших социальных страт, без референдумов и мониторингов общественного мнения, как правило исходя из насущной политической ситуации. При этом ни одно государство или потестарное (архаичное предгосударственное) образование не желало по собственной воле лишаться независимости, обратившись в "холопов белого царя". Местные правящие слои соглашались поступиться частью своих прерогатив в пользу русских властей в обмен на военную защиту и равноценные привилегии. Категории "присоединения" к России или "вхождения" в ее состав (тем более "добровольного") отсутствовали в лексиконе политиков XVI - XVIII веков. Инкорпорация региональных этнических элит в общероссийскую элиту проходила параллельно с постепенной социальной и юридической инкорпорацией подвластных им территорий в общегосударственную структуру. История формирования Российской многонациональной державы показывает, какими сложными, долгими и противоречивыми были эти процессы.

 

 

Примечания

1. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 13. 1-я половина. СПб. 1904, с. 282.

2. Под стягом России. Сборник архивных документов. М. 1992, с. 170.

3. KAPPELER A. Russlands erste Nationalitaten. Das Zarenreich und die Völker der Mittleren Wolga vom 16. bis 19. Jahrhundert. Köln; Wien. 1982, S. 6; КАППЕЛЕР А. Россия - многонациональная империя. Возникновение. История. Распад. М. 2000, с. 11.

4. ЗУЕВ А. С. Русские и аборигены на крайнем северо-востоке Сибири во второй половине XVII - первой четверти XVIII в. Новосибирск. 2002, с. 170, 171, 184; КОЧЕКАЕВ Б. -А. Б. Ногайско-русские отношения в XV - XVIII вв. Алма-Ата. 1988, с. 97, 98; МИНИНКОВ Н. А. Донское казачество в эпоху позднего средневековья (до 1671 г.). Ростов-на-Дону. 1998, с. 279; УМАНСКИЙ А. П. Телеуты и русские в XVII - XVIII веках. Новосибирск. 1980, с. 11 - 17.

5. МИЛЛЕР Г. Ф. История Сибири. Т. III. М. 2005, с. 48.

6. В 1636 г. состоялась дискуссия между алтын-ханом и русскими послами, предлагавшими монгольскому правителю объявить в шерти о своем холопстве по отношению к московскому царю. Хан заявил: "В холопстве де мне, Алтыну-царю, великому государю шерти дать велеть не уметь, потому что.., то бесчесно, и то... слово холопство льзя ль переменить инак?.." Послы отвечали: "А Алтын бы царь в том не сумневался, что ему то слово видитца бесчесно, что великий государь к нему, Алтыну-царю, пишет холопом. Многие государства учинились под ево государевою царскою высокою рукою, и кого государь, жалуючи, пишет холопом, то ему честь, а не бесчестье". Русско-монгольские отношения. 1636 - 1654. Сборник документов. М. 1974, с. 39, 42.

7. ПСРЛ. Т. 36. М. 1987, с. 202.

 

стр. 162

 

 

 

8. KHODARKOVSKY M. Russia's Steppe Frontier. The Making of a Colonial Empire, 1500 - 1800. Bloomington. 2002, p. 51 - 56,59,184.

9. БОРИСОВ Н. С. Иван III. М. 2003, с 313.

10. АРАПОВ Д. Ю. Присяга мусульман в российских законодательных актах и юридической литературе XIX в. - lus antiquum. Древнее право, 2002, N 2 (10); ВЕСЕЛОВСКИЙ Н. И. Прием в России и отпуск среднеазиатских послов в XVII и XVIII столетиях. СПб. 1884, с. 16; ОРЕШКОВА С. Ф. Неизвестное турецкое сочинение середины XVIII века об отношениях с Россией и османском понимании европейских международных отношений того времени. - Османская империя: проблемы внешней политики и отношений с Россией. М. 1996, с. 138, 139; САНИН Г. А. Отношения России и Украины с Крымским ханством в середине XVII века. М. 1987, с. 98; ДИНГЕЛЬШТЕДТ Н. А. Мусульманская присяга и клятва. - Журнал Министерства юстиции. СПб. 1896, апрель. Православные партнеры по переговорам понимали эти сложности и знали об указанных особенностях принесения клятв. В 1651 г. один подьячий докладывал в московском Посольском приказе о беседе назаретского митрополита Гавриила с гетманом Богданом Хмельницким. В частности, церковный иерарх говорил, что "он, митрополит, в их бусурманских краех живет и их бусурманские все звычаи знает, что они, бусурмане, людем православные християнские веры много присягают и во всем, присягнув, лгут. Да того они себе и в грех не ставят, потому что в законе их написано так: будет которой бусурман, з гауром жив в братстве и в большой любви, умрет, не учиня гауру никоторого зла, и за то тот бусурман будет у Махменя в вечной муке; и им де как закону своего не исполнять?" Воссоединение Украины с Россией. Документы и материалы. Т. III. М. 1953, с. 122.

11. Более того, в практике дипломатических контактов Речи Посполитой с османами наблюдается обратная картина. Польские государственные деятели склонны были расценивать гарантии, даваемые при переговорах турками, как более крепкие и надежные по сравнению с обещаниями собственных шляхтичей (консультация польского историка Д. Колодзейчика).

12. KHODARKOVSKY M. Op. cit., p. 59.

13. СЕМЕНОВ Ю. И. Национальная политика в императорской России. Поздние первобытные и раннеклассовые общества Севера Европейской России, Сибири и Русской Америки в составе Российской империи. М. 1998, с. 29, 30.

14. В основных чертах данная трехступенчатая схема уже давно бытует в историографии (труды А. Каспэ, М. Раева, А. В. Ремнева); подробнее см.: БОЛЬШАКОВА О. В. Российская империя: система управления. Современная зарубежная историография. Аналитический обзор. М. 2003, с. 28, 29; КУНДАКБАЕВА Ж. Б. "Знаком милости Е. И. В.". Россия и народы Северного Прикаспия в XVIII веке. М. 2005, с. 22 - 24, 100.

15. Как выразился Г. И. Перетяткович, "они должны были приспособляться к московским порядкам, к которым в то время и своему было трудно привыкнуть, а не то что чужому" ПЕРЕТЯТКОВИЧ Г. И. Поволжье в XV и XVI веках (Очерки из истории края и его колонизации). М. 1877, с. 268 - 269.

16. Российская многонациональная цивилизация. Единство и противоречия. М. 2003.


Новые статьи на library.by:
ПОЛИТИКА:
Комментируем публикацию: "Добровольное вхождение в состав России": торжественные юбилеи и историческая действительность

© В. В. Трепавлов () Источник: Вопросы истории, № 11, Ноябрь 2007, C. 155-163

Искать похожие?

LIBRARY.BY+ЛибмонстрЯндексGoogle

Скачать мультимедию?

подняться наверх ↑

ДАЛЕЕ выбор читателей

Загрузка...
подняться наверх ↑

ОБРАТНО В РУБРИКУ

ПОЛИТИКА НА LIBRARY.BY


Уважаемый читатель! Подписывайтесь на LIBRARY.BY на Ютубе, в VK, в FB, Одноклассниках и Инстаграме чтобы быстро узнавать о лучших публикациях и важнейших событиях дня.