В 1837 г. по инициативе Николая I была учреждена Черноморская береговая линия из 17 укреплений, разбросанных от Анапы до Поти. По замыслу императора, задача черноморских гарнизонов заключалась в том, чтобы пресечь снабжение горцев оружием и боеприпасами морским путем из Турции, а также противостоять работорговле и черкесскому пиратству. Однако береговые укрепления оказались в состоянии блокады из-за постоянных обстрелов со стороны горцев. Кроме того, все усилия полковых медиков были бессильны перед здешней малярией. Дело нередко доходило до того, что 9/10 солдат гарнизона лежали больными...

Среди личного состава Черноморских линейных батальонов оказалось немало поляков. Выпускник Академии Генерального штаба, генерал-лейтенант Г. И. Филипсон в воспоминаниях отметил, что "поляков в войсках береговой линии, офицеров и солдат, было более 10%" [1. С. 142]. О том, насколько эти данные точны, судить трудно. Архивные материалы дают сведения лишь о лицах римско-католического вероисповедания. Среди последних же встречались не только поляки¹, но немало и белорусов, украинцев и даже армян (например, вице-адмирал Л. М. Серебряков). К началу 1843 г. на Черноморской береговой линии, включая Абхазию, находилось следующее количество воинских чинов римско-католического вероисповедания: генералов - 1, штаб- и обер-офицеров - 70, нижних чинов и "разного звания людей" - 1762, "жен их и детей обоего пола" - 62, всего - 1895 [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 188. Л. 81].

В исторической литературе сложился стереотип, что чуть ли не все поляки попадали в состав войск Отдельного кавказского корпуса в наказание за выступления против царской власти. Однако официальные данные говорят о том, что подавляющее число солдат польского происхождения было призвано в качестве рекрутов. Из сохранившейся в бумагах А. М. Дондукова-Корсакова ведомости явствует, что за 1835 - 1846 г. в Отдельный кавказский корпус было призвано 14 430 поляков [3. С. 246]. Число же участников восстания 1831 г. среди них, по

Матвеев Олег Владимирович - канд. ист наук, доцент Кубанского государственного университета (г. Краснодар).

Статья написана при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда, исследовательский проект N 09 - 03 - 00823 а/Р.

¹ Более определенно можно говорить о национальной принадлежности офицеров, преимущественно выходцев из дворянского сословия, так как в западных губерниях дворяне-католики были, как правило, поляками.

подсчетам современного польского историка В. Цабана, составило всего 1 865 человек [4. С. 84], т.е. всего 13%. Сведения мемуариста Матеуша Гралевского о присутствии в 40 - 50-х годах XIX в. на Кавказе более чем 20 тыс. репрессированных поляков [5. S. 535], некритически повторяемое отечественными и польскими историками (В. А. Дьяков, Л. Г. Подлевских. М. Яник, И. В. Цифанова и др.), преувеличивают масштабы карательной политики российской власти.

Что касается офицерского состава, то анализ формулярных списков Черноморских линейных батальонов показывает: в большинстве своем офицеры польского происхождения были дворянами без имения, стремившимися улучшить свое материальное положение воинской службой. В условиях Кавказской войны можно было отличиться и быстро сделать карьеру. Так, подполковник Иван Матвеевич Банковский, воинский начальник форта Головинский, был "из вольноопределяющихся Ковенской губ. города Шевич" римско-католического вероисповедания. Службу начал в 1820 г. во 2-м Егерском полку, но лишь в конце 1826 г. был удостоен первого офицерского чина прапорщика. С переводом в марте 1841 г. в Черноморский линейный N 4 батальон его служебная карьера пошла по нарастающей: 15 июня 1842 г. был пожалован "за отличие по службе капитаном", 16 июля 1846 г. - "за отличие по службе майором", 23 декабря 1846 г. - "за примерный подвиг противу горцев подполковником". И. М. Банковский был кавалером орденов Св. Георгия 4-й степени, Св. Анны 3-й степени, имел серебряную медаль за турецкую кампанию [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 950. Л. 1 об.]. Коменданту крепости Новороссийск Марку Константиновичу Ясинскому в 1849 г. было 52 года, он происходил из дворян Могилевской губ., принадлежал к римско-католическому вероисповеданию. За отличие по службе в 1832 г. был пожалован чином подполковника, а 16 ноября 1839 г. произведен "за отличие в делах против горцев в полковники". Имел ордена Св. Георгия 4 класса, Св. Владимира 4-й степени с бантом, Св. Анны 2-й степени, императорской короной украшенный, и 3-й степени, Св. Станислава 3-й степени, знак отличия за 25 лет службы и медали в память Отечественной войны 1812 г. и взятия Парижа в 1814 г. [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 962. Л. 13 об.]. Командиру Черноморского линейного N 1 батальона майору Игнатию Григорьевичу Гучинскому в 1849 г. было 48 лет. Он происходил из дворян Волынской губернии, "римско-католического вероисповедания, имения не имел, был кавалером орденов Св. Анны 2-й степени с императорской короной, такового же без короны, Св. Владимира 4-й степени с бантом и Св. Анны 3-й степени, имел серебряные медали за Персидскую 1826, 1827 и 1828 и Турецкую 1828 и 1829 годов войны и знак беспорочной службы за 20 лет" [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 962. Л. 29 об.].

Помимо материального стимула не последнюю роль, видимо, играло то, что многие шляхтичи, добровольно участвовавшие в русско-турецкой и Кавказской войнах, продолжали вековые традиции военной службы семей, т.е. выступали как профессиональные потомственные военные. Г. И. Филипсон в воспоминаниях с теплотой отзывался о начальнике Новотроицкого укрепления подполковнике Корове (Карове), который "в 1831 году командовал полком против нас, а в 1840 году пожелал вступить в ряды нашей армии". "Скоро его разумная доброта, - писал мемуарист, - сделалась известной даже ближайшим немирным горцам, и нередко случалось, что они приходили к старику с просьбой разбирать их ссоры или тяжбы. От этого враждебность ближайших горцев значительно ослабела, гарнизон мог выменивать скот на порцию, отчего болезненность заметно уменьшилась" [1.С. 162]. Подполковник Петр Осипович Коров, которму в 1849 г. исполнился 61 год, происходил из дворян г. Познани Великого княжества Познаньского и дей-

ствительно имел насыщенную боевую биографию. В службу вступил подпоручиком в ноябре 1806 г. в штаб французских войск дивизионного генерала Гюдена. В составе наполеоновских войск участвовал в походах 1806 - 1812 г., в сражениях под Полтуском, Гейльсбергом, Прейсиш-Эйлау, Кенигсбергом, при осаде Бобруйска, под Борисовым и при Березине. В деле под Прейсиш-Эйлау ранен штыком в левую руку, при переправе через Березину ранен пулей в голову, лечился в Виленском военном госпитале, где был взят в плен, в котором находился до начала 1814 г. Награжден знаком отличия Царства Польского золотым крестом ордена Военного Достоинства. В 1831 г. подполковник Коров командовал 17-м пехотным польским полком в Плоцком воеводстве и действовал против русских войск. Однако "возобновил верноподданную Его Императорскому Величеству присягу" и в 1840 г. определен на службу в резервный Черноморский линейный N 13 батальон [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 957. Л. 1 об. -2]. 8 мая 1844 г. Петр Осипович "в воздаяние отлично усердной и ревностной службы в России Всемилостивейше награжден орденом Св. Станислава 2-й степени". 10 апреля 1848 г. "в награду отличного усердия и ревностной службы пожалован орденом Св. Анны 2-й степени". А 6 декабря 1846 г. "за содействие в освобождении из плена от кавказских горцев трех австрийскоподданных" награжден австрийским орденом железной короны 3-й степени [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 957. Л. 3].

Служба на имперской окраине давала возможность начать жизнь "с чистого листа" тем, кто совершил уголовное преступление или подозревался в таковом. Их без особой огласки ставили перед выбором: заведение уголовного дела или рапорт о переводе в Отдельный кавказский корпус [6. С. 145]. Характерный пример - судьба подпоручика Юлиана Сигизмундовича Буффала, служившего в 1849 г. в Черноморском линейном N 5 батальоне. В то время ему было 29 лет, происходил из дворян Гродненской губернии. По окончании 2-го кадетского корпуса его определили служить при дворе, однако в 1838 г. "за кражу бриллиантов, принадлежащих Ее Императорскому Величеству, назначен в военную службу рядовым без лишения дворянского достоинства с определением в Навагинский пехотный полк" [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 948. Л. 109]. Служба на Черноморской береговой линии позволила ему отличиться. Юлиан Буффал 17 апреля 1842 г. "во внимание хорошему поведению, примерной нравственности, храбрости и тяжелой раны, полученной в 1838 году в делах с неприятелем, произведен в унтер-офицеры", получил знак отличия военного ордена. 3 октября 1847 г. "за отличия против горцев произведен в прапорщики", а 2 февраля 1849 г. в подпоручики [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 948. Л. Шоб.]. Воспитание посредством настоящей армейской службы считалось в Российской империи общепринятым средством от "преступных в государстве порядка увлечений" [7. С. 293].

Царское правительство не преследовало поляков по этническому признаку, если они были законопослушны. Власти не препятствовали разжалованным в солдаты даже за действие против российских властей делать в войсках Отдельного кавказского корпуса военную карьеру. Подтверждение этому находим во многих формулярных списках офицеров Черноморской береговой линии. Так, поручик Станислав Юлианович Немисский, 40 лет, в 1849 г. занимал должность батальонного казначея Черноморского линейного N 1 батальона. Он происходил из дворян Августовской губернии, принадлежал к римско-католическому вероисповеданию, участвовал в составе польских войск в военных действиях против русской армии в 1831 г. Рядовым был зачислен в войска Черноморской береговой линии, в 1838 г. "за отличие в делах против горцев произведен в прапорщики"

[2. Ф. 260. On. 1. Д. 944. Л. 79 об.]. Батальонный адъютант подпоручик Франц Павлович Вояковский, из дворян Гродненской губернии, римско-католического вероисповедания, 34 лет, учился в Виленской медико-хирургической академии. 8 февраля 1839 г. "признан виновным в соучастии в возмутительном обществе между студентами этой Академии и прочими лицами, назначен в военную службу и определен в Отдельный кавказский корпус" [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 944. Л. 129 об.]. В 1842 г. "за отличие против горцев произведен в унтер-офицеры, в 1843 г. "за отличие по службе произведен в прапорщики", в этом же году "за отличие против горцев произведен в подпоручики", имел знак военного ордена Св. Георгия. 21 апреля 1848 г. "за отличия, оказанные в делах и перестрелках 1847 года, бывших на Черноморской береговой линии, награжден орденом Св. Анны 4-й степени с надписью "За храбрость" [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 944. Л. 129 об.]. Впоследствии дослужился до чина генерал-майора. Таким образом, сложившееся в советской и польской историографии утверждение о "свирепой карательной политике царизма" по отношению к полякам нуждается в существенном дополнении: самодержавие не препятствовало "отличной выслуге", смотрело на войну как важнейшее средство воспитания в верноподданническом духе. Кавказское командование старалось помогать полякам и другим разжалованным лицам. Из них даже формировались отдельные отряды, чтобы дать возможность отличиться [8. С. 146]. Г. И. Филипсон вспоминал, что перед началом экспедиции против горцев посылал своего адъютанта поляка Тржасковского "на пароходе по всем укреплениям собирать всех разжалованных, желающих участвовать в военных действиях. Их набиралось человек до 200, и мы, в шутку, называли эту команду иностранным легионом. Тржасковский часто был их командиром. Не нужно и говорить, что легион лез в огонь очертя голову, чтобы отличиться и выбиться из своего положения" [1. С. 161].

Не препятствовало самодержавие и в получении утраченных ранее прав, связанных с образованием или дворянским достоинством. В Черноморском линейном N 10 батальоне служил батальонным адъютантом Иван Григорьевич Ковалевский (из дворян Гродненской губернии, Кобринского уезда) [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 953. Л. 101 об.]. 12 декабря 1851 г. "Государь император Высочайше сооизволил [...] окончившему в 1838 году курс наук в Университете Св. Владимира со степенью кандидата Ивану Ковалевскому, и по случаю обнаруженного тогда участия его в тайном обществе, определенному в 1839 году по Высочайше утвержденному приговору военного суда в Отдельный кавказский корпус, на правах вольноопределяющихся, выдать диплом на степень кандидата" [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 1120. Л. 9].

Командир батальона майор Левашов докладывал 1 сентября 1856 г.: "Вверенного мне батальона унтер-офицер из дворян Викентий Мневский, служа с 1848 года, своею усердной службою и примерным поведением вполне заслуживает производства в офицеры, но права его на дворянство до сих пор не разрешены герольдиею, и потому он до этого времени остается в нижних чинах" [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 2144. Л. 9]. Представив вытребованные от предводителя дворянства Люблинской губернии документы о происхождении Викентия Мневского (указ об отставке его отца, поручика Мневского и метрическое свидетельство о крещении и рождении), Левашов просил ускорить утверждение дворянских прав своего подчиненного [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 2144. Л. 1, 9 об.].

В советской и современной литературе сложилось мнение о чуть-ли не "естественно вытекающей польско-адыгской дружбе", а сами поляки в войсках От-

дельного кавказского корпуса традиционно представляются тайными и явными союзниками горцев в борьбе с царизмом [7. С. 450].

Многие упоминания о тайном содействии офицеров польского происхождения горцам основаны на доносах и неподтвержденных слухах [6. С. 247 - 248]. Г. И. Филипсон писал в своих воспоминаниях, что иеромонах Новотроицкого укрепления Паисий никак не мог примириться с польским происхождением начальника гарнизона Корова, и поэтому "часто приносил нелепые жалобы и делал нелепые доносы" [1. С. 162]. Г. И. Филипсон протестовал против суждений, основанных на подозрительном отношении командования и домыслах: "Мой почтенный сослуживец М. Ф. Федоров, со слов генерал-майора фон Бринка, поместил в июньской книжке "Русской старины" 1877 года статью о взятии Михайловского укрепления. В этой статье сказано, между другими неточностями, что "горцы получали самые верные сведения о положении наших гарнизонов от поляков-перебежчиков". Против этого я должен протестовать. Польская национальность никогда не была для меня симпатичною, но на Кавказе я встречал множество поляков, в разных чинах и положениях, которым готов был от души подать дружескую руку [...]. Беглецов к горцам было между поляками соразмерно не более, чем между русскими; сообщать же сведения могли как те, так и другие, если бы горцам нужны были эти сведения. С гор, которые возвышались над укреплениями в расстоянии 250 сажен, а иногда и менее, они могли видеть все, что делается в укреплении до малейшей подробности" [1. С. 142]. Исследования В. В. Лапина свидетельствуют, что "основную массу дезертиров, воевавших на стороне горцев, составляли русские (в том числе, украинцы и белорусы)" [6. С. 250].

Вопрос о количестве поляков, дезертировавших к горцам на Западном Кавказе, остается открытым в военно-исторической литературе. А. Х. Бижев утверждал, что только в 1834 г. во время экспедиции русских войск в Закубанье "на сторону горцев перешло более тысячи поляков" [8. С. 448]. Эта цифра явно надумана, абсолютно не соответствует даже общей численности поляков ни в одной закубанской экспедиции. В донесении командующего Отдельным кавказским корпусом даются более реальные сведения: за период с 12 августа по 10 октября 1834 г. из Тенгинского и Навагинского полков бежало "к немирным горцам" 26 поляков [3. С. 123]. В сообщении титулярного советника Бутенева барону Г. В. Розену от 8 марта 1837 г. отмечается, что "среди шапсугов и соседних горцев скитается несколько сот поляков, число которых постепенно увеличивается" (цит. по [4. С. 89]). Думается, что речь в таких сообщениях идет не только о собственно поляках, но и о русских солдатах-дезертирах. По крайней мере, первый начальник Черноморской береговой линии генерал-лейтенант Н. Н. Раевский не отделял русских дезертиров от Поляков, когда писал: "В земле черкесов много беглых из русских и поляков. Некоторые из них находятся там 10 - 15 и более лет. Многие женаты" (цит. по [10. С. 448]). Теофил Лапинский, возглавлявший отряд польских диверсантов в Закубанье, упоминает в своих мемуарах, что к нему в 1857 г. из русского лагеря на Кубанском острове бежало 166 нижних чинов. Цифра явно преувеличена, однако для нас интересен данный Лапинским национальный состав дезертиров. "Среди перебежчиков, - отмечал Лапинский, - было очень мало поляков и русинов (только восемь), а большинство - московиты и татары; последние были особенно многочисленны, потому что надеялись найти здесь турок" [9. С. 345].

Мотивы дезертирства поляков обычно трактуются в литературе как желание бороться "за нашу и вашу свободу". Анализ архивных дел фонда Черноморской береговой линии показывает, что часто причиной ухода в горы было вовсе не

стремление "поддерживать освободительную борьбу горских народов", а проступки по службе, халатность, недовольство тяжелыми условиями полублокадного существования прибрежных фортов. 25 мая 1854 г. Л. М. Серебряков сообщал командующему Отдельным кавказским корпусом, что горцы доставили в Кабардинское укрепление бывшего рядового Кабардинского егерского N 1-го полка Францишека Длуцкого: "По доставлении его (Длуцкого. - О. М.) в Новороссийск, он показал, что лет за 15 пред тем, находясь при перевозке провианта от Кубанской пристани в укрепление Абин, он был в цепи в числе 4 человек при ефрейторе и, отстояв свои часы, ночью лег спать, а когда проснулся, то товарищей его и ружья при нем уже не было и только оставалась сума с патронами до 40 штук. Посему, боясь наказания и не зная местности, он пошел наудачу и, встретившись с горцами, был взят с амуницией и боевыми патронами. После того его передавали от одного горца к другому и, наконец, он приведен в укрепление Кабардинское" [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 1615. Л. 11]. В исповеди другого дезертира М. Лапицкого присутствует весьма драматичная личная история: "По прибытии в укрепление Геленджик в 1840 году и по замещении в 3 роту в одном из означенных выше батальонов я месяца через два бежал в горы без всяких побудительных к тому со стороны начальства причин, по одной моей глупости, при сем побеге я никаких казенных вещей не снес" [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 859. Л. 43 об.]. "В сем побеге, - рассказывал далее М. Лапицкий, - я находился около девяти лет, проживая в горах в ауле Гещепцвен, и в прошлом 1849 году в июле месяце выбежал с гор и явился в Новороссийск к здешнему коменданту, где допросив меня, я скрыл настоящее происхождение и показал себя непомнящим родства поляком, и был прикомандирован для одного только довольствия к резервному Черноморскому линейному N 14 батальону. Будучи в горах, я по туземному обычаю имел там жену, от которой прижил двух детей мужеска пола. Жалея как отец детей своих, я вздумал было бежать опять в горы и найти способ вывести оттуда в Новороссийск или другое какое-либо укрепление детей, тем более, что они остались совершенными сиротами, потому что жена моя, как узнал я здесь [...] от черкес, продана бывшим хозяином моим Навелнеансовым другому горцу, а дети остались без всякого призрения, почему 17 сего января вечером вышел за первый блокгауз, где режут скотину, под видом набрать кишок и, дождавшись сумерек, скрылся в лесу около батальонных огородов, и пошел было в аул Гешенды, но на пути, измокши от дождя, я зашел было осушиться в один аул, где хозяин взял меня и на другой день привел обратно в Новороссийск, где и подвергнут уже аресту" [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 859. Л. 43 об. - 44]. На вопрос о возможном участии в акциях против русских войск Лапицкий категорично ответил: "Проживая в горах, я никакого противозаконного поступка сам не сделал и ни с кем другим в том не участвовал" [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 859. Л. 44 об.].

При этом немало бежавших в горы поляков, несомненно, воевали в рядах горцев, хотя отношение последних к дезертирам было далеко неоднозначным. Генерал Н. Н. Раевский в рапорте командующему Отдельным кавказским корпусом 8 апреля 1838 г. сообщал: "Беглые большею частью обращались в рабы, продавались в Трапезунде, где откупщики медных руд покупали их для работ, но с построением новых крепостей и с большею бдительностью [наших] крейсеров, вывоз стал затруднителен; в горах цена на рабов упадает [...] и число беглых, живущих там на свободе, увеличивается. Уже в стычках доходили до нашей цепи стрелков крики на польском языке "целься в черных". Беглые в черкесской одежде друг другу сими словами означают по платью наших офицеров" [9. С. 144].

Большинство офицеров и солдат польского происхождения, служивших в укреплениях Черноморской береговой линии, добросовестно выполняли свой воинский долг. Майор И. М. Банковский находился "в 1845 году июля 30 числа при отражении горцев, сделавших сильное нападение на форт Головинский; в 1846 году ноября 28 при штурме форта Головинского скопищем горцев в 6000 человек в мужественной обороне гарнизона того форта в 500 человек при совершенном поражении неприятеля, отступившего с значительною потерею и за оказанное в этом деле мужество пожалован орденом Св. Георгия 4-й степени и полугодовым денежным жалованием" [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 950. Л. 2]. Подпоручик Александр Викентьевич Галисевич (из дворян Гродненской губернии) в 1845 г. участвовал "в перестрелках с горцами, 23 января напавших на команду, высланную из форта Навагинского для рубки дров, 3 апреля с пикетами и командою, высланной для работ на огородах, 21 декабря при отражении горцев, напавших на команду, высланную для рубки дров. За отличие, оказанное в этих перестрелках Всемилостивейше награжден орденом Св. Анны 4-й степени с надписью "За храбрость"" [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 951. Л. 126]. Старший адъютант штаба начальника Черноморской береговой линии полевой инженер-капитан Юстин Иванович Третеский (из дворян Каменец-Подольской губернии) находился 25 января 1852 г. "при выступлении соединенных отрядов из Абинского укрепления под начальством вице-адмирала Серебрякова при переправе через реку Бугундырь, при взятии и истреблении аулов Гуссерхабль, Джрегабль и Хуримгабль" [2. Ф. 260. Оп. 2. Д. 95. Л. 92]. Подпоручик Михаил Николаевич Сласковский, "из польских уроженцев Подлежской губернии", участвовал в 1844 г. "в движении под начальством [...] контр-адмирала Серебрякова из укрепления Новороссийск чрез [...] хребет Маркотх в ущелье Неберджай для наказания жителей за неприязненные противу нас действия. 17 января в делах с горцами при истреблении непокорных аулов [...], за отличие всем деле всемилостивейше награжден знаком отличия военного ордена Св. Георгия" [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 948. Л. 104]. Капитан А. Г. Ольшевский участвовал в сожжении аулов в пойме реки Гостагай [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 944. Л. 4].

Свою идентичность поляки прибрежных фортов проявляли скорее не в оппозиционности царскому самодержавию, а в стремлении сохранить приверженность католическому вероисповеданию. Командование постоянно сообщало о просьбах офицеров и нижних чинов прислать католического капеллана для исполнения христианских треб. Сохранившиеся в архивных делах прошения польских офицеров и чиновников береговых укреплений трогают приверженностью к национальному вероисповеданию в условиях тяжких испытаний. 26 октября 1848 г. лекарь коллежский асессор Яновицкий просил командира Черноморского линейного N 1 батальона: "16 числа прошлого сентября месяца от законной моей жены родился сын, который и до сего времени не окрещен по обряду римско-католической церкви. Младенец этот от рождения своего и по настоящее время одержим болезнею; а потому осмеливаюсь покорнейше просить Ваше Высокоблагородие не оставить Вашим ходатайством сделать сношение с управлением Черноморской береговой линии о высылке в Анапу при первом удобном случае римско-католического священника 3-го отделения береговой линии, проживающего в г. Керчи" [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 188. Л. 241]. Об этом же просил в своем рапорте от 17 февраля 1851 г. поручик Рошковский, мотивируя тем, что "родившийся от законной моей жены младенец в настоящее время не в совершенном состоянии здоровья" [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 188. Л. 321].

Обычно важная роль в сохранении национальных традиций принадлежит семьям. Как обстояло дело с этим у поляков Черноморской береговой линии? Из формулярных списков видно, что они по возможности стремились вступать в браки с соотечественницами. Так, капитан Ф. Г. Посербский был "женат на дочери отставного поручика российских войск Дзержановского Ассалии Раймоновой, у них дети: сын Платон, родился 1833 г. 30 августа, воспитывается в Дворянском полку, Александр - родился в 1836 г., дочь Аделаида, родилась в 1835 г., воспитывается в Мариинском институте на счет казны, Александра находится при отце. Жена и дети римско-католического вероисповедания" [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 946. Л. 15]. Поручик А. И. Стражец был женат на дочери дворянина Словодецкого Серафиме Каспаровне, имел сына Владимира (родился в 1843 г.), дочь Аделаиду (родилась в 1845 г.), жена и дети находились при отце, принадлежали к римско-католическому вероисповеданию [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 946. Л. 57]. Майор И. Г. Гучинский был женат на дочери дворянина Озембловского Юлии Осиповне, имел детей: сына Адольфа (родился 16 декабря 1846 г.), дочерей Аделаиду (родилась 5 октября 1845 г.) и Антонину (родилась 22 февраля 1849 г.), жена и дети принадлежали к римско-католическому вероисповеданию, находились при Гучинском [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 262. Л. 39]. Имена детей, стремление окрестить их по католическому обряду говорил о том, что в таких семьях, по-видимому, пытались соблюдать польские традиции. Однако многие офицеры, не имевшие возможности часто бывать на родине, вступали в брак с местными девушками. Поручик Ф. -Г. М. Сандецкий был женат на "дочери урядниковой" Екатерине Степановой, имел дочь Наталью. Жена и дочь остались в православном вероисповедании и находились при офицере [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 954. Л. 59]. Штабс-капитан Черноморского линейного N 13 батальона П. В. Янчевский был женат на дворянке Елене Степановне Хлебниковой, оставшейся в православном вероисповедании [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 956. Л. 45]. Супругой капитана Ивана Томашевича Завадского стала дочь православного священнника [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 950. Л. 19]. Прапорщик Черноморского линейного N 1 батальона Викентий Фадеевич Петрусевич (из дворян Минской губернии, римско-католического вероисповедания) женился на дочери отставного цейхватера 12-го класса Кузьменко Дарье Никитичне, детей не имел, жена исповедания православного находилась при нем [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 944. Л. 177]. У большинства же офицеров-поляков в графе формулярных списков о семейном положении значится надпись "холост".

Из формулярных списков офицеров видно, что им удавалось давать детям воспитание и помещать в учебные заведения на счет казны. Однако повседневная жизнь прибрежных фортов подвергала тяжким испытаниям семейные узы, и не все эти испытания выдерживали. Полна глубокого драматизма семейная история подпоручика артиллерии Могильницкого. Его жена Юлия Могильницкая, сбежав от супруга к родителям в Керчь, писала на имя командования линии 22 ноября 1849 г.: "Муж мой, предаваясь каждый день пьянству, лишающему его рассудка при вспыльчивом к тому характере, в короткое время столько нанес мне оскорблений в словах и на деле, в чем могут свидетельствовать г.г. офицеры Геленджикского гарнизона, что при слабом моем от природы телосложении я совершенно потеряла здоровье. В 1847 г. муж мой был отправлен на службу в форт Вельяминовский, там тоже великое пьянство, и те же жестокости довели меня до того, что я слегла в постеле с жестокою лихорадкою и, ни просьбы, ни мольбы мои дать мне по возможности средства к лечению или отправить меня к родителям в Керчь не тронули жестокостей его души. Я страдала, мучилась безнадежно весь тот и

1848 год, и не видя конца жестокого его со мной обхождения, в марте месяце сего года, пользуясь приходом в форт Вельяминовский военного парохода, отправилась на нем в г. Керчь к моим родителям, где отец мой штабс-капитан Березицкий служит в Керченском полубаталионе" [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 1018. Л. 4]. Жалуясь на расстроенное "несчастным супружеством" здоровье и указывая, что родители ее, "имея многочисленное семейство, содержатся из скудного жалования", Юлия Могильницкая просила взыскать из жалования мужа ту часть, "какая по закону следует ей" [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 1018. Л. 4].

В своем объяснении подпоручик Могильницкий рисовал совершенно иную картину семейных отношений. "Жена моя Юлия, - писал он 17 октября 1849 г., - во все время бытности своей на Черноморской береговой линии [...] пользовалась всегда хорошим здоровьем, особенно же в укреплении Вельяминовском [...] О болезни ее узнал я только теперь, прочитав докладную ее записку. Во время же бытности ее при мне я никогда не только не слышал от нее ни малейшего намека на болезнь, но даже при тщательнейшем наблюдении моем за ее здоровьем я решительно не заметил никаких признаков мнимой ее болезни" [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 1018. Л. 10 об.]. Напротив, отмечал Могильницкий, "жена моя Юлия постоянно наслаждалась прогулками, визитами, приглашала к себе гостей и проч. Поэтому жалобы жены моей Юлии, будто бы я до такой степени был жесток, что отказывал ей во всем, даже и в медицинском пособии, все это несправедливо; тем более, что я ничего не щадил для доставления ей всего, что только могло бы ей доставить удовольствие" [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 1018. Л. 11]. Отверг подпоручик и обвинения в деспотизме и жестокости: "Если я несколько раз, при свойственной пылкости моего характера, и выходил из себя, то к этому я был вынужден вспыльчивостью жены моей Юлии, которая зная мой характер, вместо того, чтобы кротостью своею и ласковыми словами унять меня, напротив того, самыми оскорбительными и грубыми выражениями еще более увеличивала минутную вспыльчивость мою" [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 1018. Л. 11 об.].

Скука и однообразие гарнизонной службы, когда известие об экспедиции в горы с непредсказуемыми последствиями воспринималось с восторгом, отсутствие женщин и книг, необходимость видеть каждый день одни и те же лица, приводили к тому, что некоторые офицеры-поляки коротали свой досуг в карточных играх и попойках. В 1846 г. генерал-майор Врангель узнал от нижних чинов 2-го батальона, что их ротный командир штабс-капитан Нечуй-Каховский "часто посещает солдат в нетрезвом виде и в это время в обращении с ними строптив" [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 666. Л. 1 об.]. Когда рядовой Гаврило Осипов попросил ротного выдать ему "ружейное полунагайлище", которого "у него прежде не состояло", Нечуй-Каховский, "пришедши в казарму, где помещена рота, уверяя Осипова, что полунагайлище ему было выдано, начал бить его по лицу кулаками до того сильно, что выбил зуб и после этого наказал еще 100 ударами розг, а полунагайлище все-таки приказал исправить из жалования, следовавшего Осипову" [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 666. Л. 1 об.].

В Головинском укреплении служил смотрителем провиантского магазина подпоручик Маевский, к которому был приставлен денщиком рядовой 7-го батальона Иван Стомин. 21 сентября 1846 г., "когда Стомин подавал обед, г-н Маевский неизвестно за что начал его бить кулаками по лицу и под бока, продолжал это делать до тех пор, пока Стомин побежал из комнаты. В сенях Стомин настигнут Маевским и вследствие удара упал на спящего унтер-офицера Ильина и разбудил его. Когда же сей последний встал и доложил Маевскому, что если Стомин

виноват в чем-либо, то лучше сказать ротному командиру, тот накажет его розгами, - Маевский оставил бить Стомина, сперва бранился, а после намеревался бить Ильина, и, несмотря на то, что он имеет знак отличия военного ордена, один раз толкнул его рукою в грудь" [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 311. Л. 16 об.]. Вздорный характер Маевского сказался в том, что он не стеснялся ругать пришедших на шум офицеров: командира роты поручика Шацкого и начальника укрепления майора Банковского, "первого назвал вором солдатской собственности, а последнего недостойным быть майором, кроме того, когда г-н Банковский приказал поставить у квартиры часовых, Маевский грозил ударить его, Банковского, стулом" [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 311. Л. 16 об.]. Незадолго до этого подпоручик, "будучи в нетрезвом виде, поносил бранными словами Черноморскго линейного N 7 баталиона прапорщика Натару и угрожал бить чубуком в квартире иеромонаха" [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 311. Л. 2]. При этом Маевский оказался еще и вором казенного имущества, а также клеветником и доносчиком. Его доносы начальнику Черноморской береговой линии любопытны тем, что при всей пелене лжи и наговоров содержат сведения о повседневной жизни поляков в укреплении Головинский. Сообщая начальству, что терпит гонения от майора Банковского, штабс-капитана Шацкого и капитана Завадского, Маевский писал, что эти офицеры "делают на него союзные заговоры, и всем этим действует из бывших по мятежу польским гражданским чиновником унтер-офицер Красовский, который исполнял в полной доверенности письменными делами у воинского начальника, великое имеет к нему расположение, хлебосольство и подарками его награждает" [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 311. Л. 36]. Офицеры-поляки, по доносу Маевского, встречаясь с Красовским, "пьют разные напитки, и картежные игры происходят, в чем захотят, в том играют" [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 311. Л. 37]. О начальнике Головинского укрепления Маевский доносил: "Во время производства в чин майора и по получении им эполет тогда, после отъезда Вашего Превосходительства из форта Головинского, производилось поздравление г. майора Банковского, целых три дня веселое было гуляние, и едва могли очувствоваться и прийти в здравый рассудок во время питья за здоровье майора, и тут г. Банковский при всех обнял унтер-офицера Красовского и целовал его, с произнесением слов: "Чрез твой совет и помощь удостоился получить всю высочайшую милость, и покамест жив буду, не оставлю тебя, и надейся на меня, в скорости получишь чин прапорщика, ибо ты мой друг был и будешь навсегда"" [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 311. Л. 38]. Андрей Иванович Красовский действительно в январе 1849 г. "за отличие против горцев" получил чин прапорщика. В это время ему было 35 лет, он происходил "из дворян бывшей Белостокской области". В службу вступил "с раскаянием за неявку к законному начальству во время польского мятежа, хотя и не обвинен в действительном участии, за укрывательство по разным местам и имение у себя непозволительных революционных сочинений отдан в солдаты в Отдельный кавказский корпус впредь до отличной выслуги, не лишая его ни дворянства, ни прав наследования имения" [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 950. Л. 127 об.]. При штурме и обстреле горцами Навагинского укрепления Красовский 15 августа 1841 г. с несколькими солдатами сумел заклепать 3 орудия, спрятанные черкесами, за что был награжден знаком отличия военного ордена Св. Георгия 4-й степени. За мужество при защите форта Головинского Красовский получил звание унтер-офицера [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 950. Л. 133].

Таким образом, все указанные в доносе Маевского поляки были отличными офицерами (о боевых заслугах майора Банковского и капитана Завадского речь

шла выше). Майор Банковский заявил, что Маевский "омрачил честь и мундир свой" [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 311. Л. 50], а контр-адмирал Л. М. Серебряков назвал рапорт подпоручика Маевского "бездоказательным доносом" [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 311. Л. 59 об.]. Но вскоре проявилась характерная черта взаимности поляков. Несмотря на склоки и обиды, соотечественники, по-видимому, не дали делу хода, и Маевский отделался весьма легко: две недели просидел на гауптвахте. Подполковник Банковский рапортом 3 марта 1850 г. доложил начальнику Черноморской береговой линии: "Все обиженные им, Маевским, в нетрезвом виде лица, по просьбе его, простили его обиды" [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 311. Л. 60]. Постоянные военные тревоги и понижение регулирующей роли уставов были причиной того, что в Отдельном кавказском корпусе достаточно снисходительно смотрели на нарушение дисциплины вне зоны боевых действий [6. С. 151].

Если военная служба, самый дух императорской эпохи отнимали, по мысли Ю. М. Лотмана, у человека свободу, исключали случайность, то карточная игра вносила в жизнь эту случайность [10. С. 154]. Выигрыш был не самоцелью, а средством вызвать ощущение риска, внести в жизнь непредсказуемость. Как видно из приведенного выше доноса Маевского, карты были неотъемлемой частью досуга жизни офицеров в Черноморских береговых укреплениях. Герой Парижской коммуны Ярослав Домбровский начинал свою карьеру артиллерийским офицером, часть которого в июне 1858 г. располагалась "недалеко от Новороссийска" [11. С. 40]. Жена Домбровского вспоминала, что во время его службы на Кавказе тот "в свободное от походов время пил, играл в карты и влюблялся чуть ли не в каждую из встречавшихся женщин. Дело однажды дошло до того, что несколько заядлых картежников предложили устроить в квартире Домбровского нечто вроде постоянного игорного притона" [14. С. 41].

Полученное образование позволяло вносить в однообразное существование поляков дух научных изысканий и литературных увлечений. У многих офицеров в формулярных списках записано: "Воспитывался в частном учебном заведении и знает закон Божий, грамматику русскую и польскую, всеобщую и российскую историю, географию, арифметику, алгебру, геометрию, тригонометрию, польский язык" [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 946. Л. 53]. Некоторые имели высшее образование. Подполковник П. О. Коров "воспитывался во Франкфуртском университете, лежащем на реке Одер и кончил полный курс наук" [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 953. Л. боб.]. Поручик И. Г. Ковалевский "воспитывался в Императорском университете Св. Владимира по 2[-му] отделению философского факультета и, кончив в оном полный курс, получил ученую степень кандидата" [2. Ф. 260. Оп. 1. Д. 953. Л. 104 об.]. Немало среди поляков было выпускников Московской и Виленской медико-хирургических академий, Дворянского полка, кадетских корпусов и инженерных училищ. Свои знания некоторые из них пытались реализовать на Черноморском побережье. Г. И. Филипсон писал в своих воспоминаниях о рядовом 6-го линейного батальона поляке Багриновском, который окончил медицинский факультет Виленского университета, "но вместо лекарского мундира на него надели солдатскую шинель. Малого роста, изнуренный лишениями и лихорадкой, Багриновский был хорошо образован и сохранил страсть к научным занятиям. С высочайшего соизволения он был назначен директором сухумского ботанического сада с производством в унтер-офицеры" [1. С. 160 - 161]. М. Я. Ольшевский, которому не раз пришлось побывать на Черноморской береговой линии [12. С. 19], стал этнографом, изучавшим жизнь горцев Кавказа, был избран членом Русского Императорского географического общества. Неравнодушны были поляки

и литературным веяниям. В. А. Дьяков писал о хождении по рукам так называемой "потаенной литературы": "Тетрадки, куда переписывались ее произведения, были почти у каждого из молодых офицеров. Некоторые коллекционировали преимущественно эротические стихи, но чаще всего тетрадки заполнялись политическими текстами антиправительственного содержания" [11. С. 41].

Таким образом, повседневная жизнь поляков в Черноморских береговых укреплениях была во многом связана с состоянием, которое Д. И. Олейников называет "культурным билингвизмом" [13. С. 235]. Служение интересам многонациональной империи ставило польских военных в положение связующего звена между Россией и родиной, превращало "границу-стену" (border) в границу-контактную зону (frontier). В такой ситуации польская идентичность проявлялась не столько в оппозиционности войне с горцами, сколько в сохранении традиционных ценностей и веры. Командование Черноморской береговой линии шло навстречу духовным запросам поляков в солдатских и офицерских шинелях, не препятствовало карьерному росту вчерашних мятежников. В боях за Черноморское побережье поляки становились носителями, хранителями и строителями российской государственности, хотя процесс этот развивался крайне противоречиво, являя случаи не только доблестного служения, но и дезертирства, прямой борьбы с оружием в руках на стороне горцев. Хорошо адаптировавшись в среде особой общности "кавказцев", поляки в полной мере обзавелись как ее достоинствами, так и пороками, разделяя со своими русскими товарищами тяжелую повседневность жизни прибрежных фортов.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Филипсом Г. И. Воспоминания. 1837 - 1847 // Осада Кавказа. Воспоминания участников Кавказской войны XIX века. СПб, 2000.

2. Государственный архив Краснодарского края.

3. Очерки революционных связей народов России и Польши 1815 - 1917. М., 1976.

4. Цифанова И. В. Польские переселенцы на Северном Кавказе в XIX веке: особенности процесса адаптации. Дисс... канд. ист. наук. Ставрополь, 2005.

5. Gralwski M. Kaukaz. Wspomnienia z dwunastoletniej niewoli.  1877.

6. Лапин В. В. Армия России в Кавказской войне XVIII-XIX вв. СПб., 2008.

7. Марченко А. М. С подорожной по казеной надобности. М., 1984.

8. Лапинский Т. Горцы Кавказа и их освободительная борьба против русских. Нальчик, 1995.

9. Шамиль - ставленник султанской Турции и английских колонизаторов (сборник документальных материалов) / Под ред. Ш. В. Цагарейшвили. Тбилиси, 1953.

10. Лотман Ю. М. Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства (XVIII - начало XIX века). СПб., 1994.

11. Дьяков В. А. Ярослав Домбровский. М., 1969.

12. Ольшевский М. Я. Кавказ с 1841 по 1866 год. СПб., 2003.

13. Олейников Д. И. Противоречия культурного билингвизма: особенности психологии русского офицера-горца в период Большой Кавказской войны // Военно-историческая антропология. Ежегодник. 2002. Предмет, задачи, перспективы развития / Под ред. Е. С. Сенявской. М., 2002.