В. А. ХОРЕВ. Польша и поляки глазами русских литераторов. Имаго логические очерки. М., 2005. 231 с.

Книга очерков известного российского литературоведа-полониста В. А. Хорева является логическим завершением многолетнего исследовательского проекта, посвященного изучению стереотипов восприятия поляками и русскими друг друга, результатом которого стало издание нескольких сборников статей польских и российских ученых. В. А. Хорев был одним из первых российских исследователей, инициировавших и популяризировавших внедрение имагологического подхода к изучению польско-российских отношений на материале литературы.

Краткую характеристику своего взгляда и подхода к проблеме формиро-

вания этнических стереотипов, а также обоснование принципов имагологического изучения польской и русской культур В. А. Хорев дает во вступлении. Он подчеркивает, что имагология не сводится к изучению исключительно стереотипов или автостереотипов, но их содержание, изменение и формы закрепления в общественном сознании во многом определяют место и образ Другого в "картине мира". Этот образ, в свою очередь, независимо от степени своей субъективности, "имеет не меньшее историко-культурное значение, чем сама действительность" (с. 12). Задачи своей работы автор видит в анализе отражения "ключевых событий совместной русско-польской истории в русской литературе" с точки зрения формирования в ней стереотипа поляка и его роли "в упрочении долгоживущего общественно-исторического мифа, который по своим законам генерализует и унифицирует явления и обладает большой силой убеждения" (с. 42). Вместе с тем он не останавливается на своем видении теоретической проблемы соотношения, и, как следствия, особенностей исследования Образов - Представлений - Стереотипов в литературе, используя эти понятия как синонимичные.

Книга состоит из девяти очерков, восемь из которых посвящены различным этнокультурным представлениям поляков и русских, проявлявшихся в русской (главным образом) и польской литературе (а также публицистике, критике, политических документах и т.п.) XIX - XX вв. В каждом из очерков рассматривается комплекс произведений; их выбор продиктован развитием польско-российских отношений. При этом В. А. Хорев обращается как к сугубо художественным текстам, так и к паралитературным сочинениям - литературе путешествий, критическим очеркам и историческим обзорам литературы, в меньшей степени - мемуарам и историко-философским трудам.

В первом очерке "Русский европеизм и становление польского этнического стереотипа в русской литературе" рассматриваются некоторые значимые вехи русского восприятия Польши в широких хронологических рамках - от Средневековья до наших дней. Отношение к Польше, польской культуре и к полякам в России в течение длительного времени выстраивалось в рамках конфессионального неприятия, а с XVIII в. переосмысляется в контексте более общего противостояния - русской и западноевропейской культур. В этом отношении вряд ли обоснованно согласие автора с утверждением В. Щукина - "Проблема отношения к Европе - одна из постоянных проблем русского самосознания" (с. 17). Без определенных оговорок о том, что понимать под термином "русское самосознание", и как трактовать само понятие "Европа", о каком историческом периоде идет речь и т.д., такое заключение без комментариев и доказательств выглядит неубедительным. В. А. Хорев исследует главным образом русскую литературу Нового и новейшего времени, и для этого периода миф Европы, действительно, являлся весьма (если не наиболее) существенным для выстраивания цивилизационно-культурной ориентации. Анализ представлений о Польше и поляках в контексте складывания и изменения российского мифа о Европе дает возможность выявить черты, которые совпадают с польским автостереотипом, и негативные оценки поляка как носителя европейской культуры (в первую очередь бытовой и политической). Оксидентальность польского соседа вместе с тем была русским лучше известна, более понятна и в силу геополитического положения воспринималась особенно враждебно.

Фольклорные, литературные, публицистические тексты единодушны в своем осуждении поляков - "злочестивых еретиков" и "коварных ляхов", впрочем, в той же мере, как в аналогичных польских источниках русские обозначаются непременно "схизматиками", "варварами" и "рабами". Эти факты не вызывают удивления, так как противостояние "своих" "чужим" всегда строится на основе этноцентризма. Автор обращает внимание на то, что эти средневековые определения отличаются постоянством, оставаясь необычайно устойчивыми тогда, когда на смену противостоянию двух государств с разным типом политического устройства приходит эпоха сосуще-

ствования двух народов в границах единого государства - Российской империи.

Фиксируя "живучесть" прежних и появление новых негативных стереотипов в российской историографии первой половины XIX в. и в трудах славянофилов, В. А. Хорев предлагает рассматривать их не только как отражение взаимоотношений двух соседних народов, осложненных военными конфликтами и межконфессиональными противоречиями, но как "часто не осознаваемый, реальный диалог двух культур" (с. 26). Такое нестандартное, расширительное понимание диалога позволяет автору интерпретировать создание образа соседа обеими сторонами если не как позитивный, то, во всяком случае, как плодотворный процесс, в котором есть место для взвешенных оценок, для размышлений о причинах непонимания и неприятия. Это, в конечном итоге, способствует поискам и - позже -объяснениям собственной идентичности.

В существующей историографии вопроса (как польской, так и российской) часто отмечается, что начиная с XVII в. Польша оказывала сильное влияние на русскую культуру, являясь своеобразным посредником между Западом и Россией, что именно в "польской одежде" (В. О. Ключевский) Россия познакомилась с достижениями западноевропейской исторической, философской и отчасти технической мысли. Об этом свидетельствует, как считает автор, появление первых русских "западников" - начиная с А. Курбского и И. Хворостинина и заканчивая князем В. Голицыным. Диалог, таким образом, понимается как смена "притяжений и отталкиваний", приятия и отторжения. Потому, начиная с нового периода русской истории, можно говорить о двух постоянно развивающихся и полемизирующих друг с другом взглядах на Польшу: негативном (выражавшемся в традиционной консервативно-православной позиции, и, позже - славянофильской) и позитивном, выразителями которого являлись в первую очередь западники разного толка (от подражателей "ляшским" модам и читателей польских книг до принципиальных противников "отсталой и рабской Руси"). Параллельно и в Польше - с ослаблением и разделением Польского государства - все более утверждается образ русского варвара, причем главной причиной отсталости видятся именно отличительные свойства государственного устройства и политической культуры России.

"Польский вопрос" в России, по мнению В. А. Хорева, изначально был вписан в европейский контекст, и отношение к нему во многом зависело от культурной и политической ориентации автора того или иного произведения. В частности, в карамзинских "Письмах русского путешественника" "Россия и Европа не противостоят друг другу" (с. 32), но такая взвешенная позиция (в том числе и в отношении к Польше) стала скорее исключением в русской культуре следующих двух столетий. Однако необходимо иметь в виду, что и российская публицистика, и историософия первой трети XIX в., как и много позже, выражала мнение определенных кругов элиты общества, не зная, или даже игнорируя те стереотипы русского восприятия поляка, которые продолжали оставаться неизменными в низах социума. Традиционные представления, как показывают исследования фольклора и реконструкции народной картины мира, остаются неизменными, но на этом этапе они еще не освоены, не осознаны теми, кто создает рассматриваемые автором книги тексты. На мой взгляд, механизмы формирования стереотипов в письменной и устной культуре существенно различаются; поэтому видимое (содержательное и формальное) их сходство может быть поставлено под сомнением контекстуальным и историческим анализом.

В очерке "Стереотип Польши и поляков в русской литературе накануне и после национально-освободительного восстания 1830 г." проанализированы наиболее важные и болезненные проявления польско-русской неприязни в связи с событиями Ноябрьского восстания. Автору удалось доказать, что негативно-критическое и даже во многом унижающее польское национальное достоинство отношение русского образованного общества к полякам формировалось на протяжении нескольких десятилетий - начиная с разделов Речи Посполитой. Ключевыми этапами на этом пути являлись худо-

жественные "отклики" на двухсотлетнюю годовщину Смутного времени, и воспринятая крайне отрицательно пронаполеоновская позиция поляков в русско-французском военно-политическом противостоянии 1804 - 1814 гг. Как отмечает автор, многие литературные сюжеты и образы этого времени стали позже шаблонными.

Восстание 1830 г. разделило русское общество по-новому. Не сравнение с Европой, а различное понимание патриотизма лежало в основе российской рецепции "польского вопроса". В нем "по разные стороны баррикад" оказались Пушкин и Одоевский, Чаадаев и Герцен; в антипольском стане объединились такие несхожие по своим взглядам деятели, как Тютчев и А. Бестужев, Жуковский и Лермонтов, поляки по происхождению Ф. Булгарин, Н. Греч. В. А. Хорев акцентирует внимание на том, что именно русская "антипольская" политическая поэзия 1830-х годов породила стереотип, "который детерминировал образ мышления или поведение массового читателя" в России (с. 55). При этом речь идет не только о стереотипе поляка, но и о новом наборе черт для собственной характеристики, существенной позитивной чертой которого стал государственный (имперский) патриотизм в его официальном триединстве - "православие, самодержавие и народность". Как верно замечает автор, ключевой идеей в этом поэтически-политическом дискурсе является не столько отрицание Другого, сколько интуитивная апелляция к чувству единства и общности "русских" (в широком их понимании) народов перед лицом разрушающего политическое и государственное единство мятежа. Интересно предпринятое автором в этом контексте сопоставление используемых в поэзии и драматургии "ключевых слов" и определений, которое позволяет уловить некоторую закономерность в функционировании литературных клише, становящихся стереотипными.

В очерке "А. Мицкевич и польский стереотип отношения к России. Мицкевич и Пушкин" В. А. Хорев обращается к образу России и русских в творчестве Мицкевича и в польском романтизме. Он приходит к заключению о том, что многие негативные черты и поэтические определения зачастую почти буквально повторяют автохарактеристику русских (например, Герцена, Погодина, Чаадаева, Некрасова и др.); различается лишь их интерпретация (с. 70 - 71). Но и в России, и в Польше поэзия польского романтизма способствовала распространению и закреплению в качестве литературных клише стереотипных образов поляков и русских.

В очерке, посвященном "польской теме" в русской художественной литературе и записках путешественников в 1860- 1880 гг., ("Польский вопрос в России после восстания 1863 г.") В. А. Хорев приводит спектр различных оценок и суждений русских писателей и публицистов о событиях 1863 г. и Польше вообще. Рассматривая позиции славянофилов и западников, демократов и почвенников, он вновь обращается к вопросу о мифах русской культуры XIX в. - мифах Европы и Святой Руси - и подчеркивает их историко-культурную обусловленность, а не идеологическую предвзятость в отношении к Польше и полякам. Как воспевание свободолюбивого поляка, так и его "шельмование" - в равной степени результат одного и того же процесса - попытки русской мысли выработать стратегию развития своего государства и общества.

Процесс формирования нового типа предубеждений, продиктованных политической конъюнктурой и идеологическим прессом, проанализирован В. А. Хоревым на примере оценок творчества польского поэта Яна Каспровича в русской и советской литературной критике (очерк "Восприятие варшавского позитивизма в России. Ян Каспрович в русской критике и переводах"). Автор рассмотрел их в контексте отношения к польскому позитивизму в целом. Несмотря на кардинальные (как кажется на первый взгляд) отличия дореволюционной - взвешенной и явно симпатизирующей польскому позитивизму как общественно-политической программе - критики от интерпретаций советского периода с господством "вульгарно-социологического метода" (с. 116) оба подхода, как доказано автором, исходили из общей установки. Определяющим критерием являлись в первую очередь не художе-

ственные достоинства литературных произведений (даже поэзии), а их социальная и общественная значимость, политическая (в широком смысле слова) ангажированность. В этом процессе отсутствовал некий отдельный, особый негативизм восприятия Каспровича именно как польского автора; он продолжал рассматриваться как поэт-позитивист. На этом примере можно видеть, как стереотипы подвергались влиянию идеологии, что в некоторой степени снижало степень этнонациональной предубежденности, заменяя ее зачастую голословной критикой в жестких рамках цензуры.

Несколько иначе выглядит образ Польши и поляков в русской и советской прозе и поэзии начала XX в., и позже, в межвоенное двадцатилетие ("Русские литераторы о Польше в начале XX века. Стереотип поляка в русской литературе в межвоенные годы"). В литературе "демократического" направления продолжали отчасти функционировать польские романтические стереотипы страдающего поляка-патриота, борца за свободу своей родины. В период Первой мировой войны возродился и мотив польско-русского братства. Но в 1920 - 1940-е годы вновь стал актуальным негативный образ поляка, типичный для русской словесности первой половины XIX в., однако теперь "картина единого польского общества, охваченного национальными стремлениями в ущерб российской государственности, сменяется - в соответствии с идеологической доктриной - схемой общества, раздираемого классовыми противоречиями" (с. 128). На примере произведений Маяковского, Бедного, Бабеля, Зощенко, очерках и репортажах Эренбурга, Сейфуллиной, Л. Никулина и других В. А. Хорев реконструирует собирательный образ поляка, в котором вновь значительное место занимают прежние негативные характеристики (кичливость, заносчивость, коварство и т.п.), которые дополнены новыми, социально-непривлекательными, "буржуазными" чертами. Эти оценки не касаются польского народа (в узком смысле слова) - "трудящихся", выражение чувства солидарности с которым становится одной из главных идейных тенденции советских произведений соцреализма.

С изменением геополитической ситуации, к концу Второй мировой войны, задачи политической пропаганды увязываются с масштабными планами новой культурной политики как в будущей социалистической Польше, так и в СССР - в отношении к ней. Создание нового, позитивного образа поляка, его искусственное конструирование "сверху", для нужд масштабной культурной политики, рассмотрено Хоревым в очерке "Москва и культурная политика в ПНР". Акцент, как показывает автор, был сделан на создании положительного образа поляка в СССР и русского (советского человека) в Польше. Идея, что сознанием человека можно манипулировать при помощи средств художественной пропаганды, не подвергалась сомнению. Для реализации планов в области цензуры, издательской политики, переводческой практики были задействованы огромные силы и средства. Господствовавшая в политических кругах недооценка устойчивости польских национальных культурных традиций также не способствовала эффективности избранной тональности навязанного Польше псевдодиалога между нашими культурами, актуализировав прежний и породив новый негативный образ русского в польском сознании.

Иначе складываются представления о Польше и поляках в советской литературе послевоенных лет ("Польша в послевоенной русской литературе"), в которой на первое место выходят мотивы пережитой трагедии войны, общности страшного военного опыта. Несмотря на бдительность цензуры, не допускавшей переводов и публикаций произведений, рассказывавших о запретных страницах недавней истории (Катынский расстрел, Армия Крайова, Варшавское восстание), эта тема стала центральной в процессе сближения польской и русской культур послевоенного двадцатилетия. Акцентирование общего, а не отличного и враждебного; восхищение польской художественной и бытовой культурой породило в 1960 - 1970 гг. новый, романтизированный образ Польши как страны свободы, "самого веселого барака в соцлагере",

страны, продолжающей бороться за свободу в новом для периода оттепели значении этого слова. Разрушение негативных стереотипов и развенчание антипольских предубеждений с их длительной историей стало важнейшим итогом советской литературы 1945 - 1990 гг. Однако в последние пятнадцать лет и в Польше, и в России - как с грустью констатирует выдающийся русский полонист, столь много сделавший для укрепления польско-российских научных и культурных связей - появились новые художественные и публицистические произведения, в которых вновь на первом месте - живучие и непобедимые антирусский и антипольский мифы с утрированными образами и агрессивным настроением. И русофобы, и полонофобы, - утверждает В. А. Хорев, - новые плоды этого воинствующего этноцентризма, продукт новой политической и культурной эпохи.

Заключительный очерк "Взгляд русского полониста на польскую литературу XX века" - попытка автора обозначить основные и наиболее важные пути польско-русского взаимодействия и культурного диалога, намеченные с помощью литературы. Литература, и особенно хорошая литература, по мнению автора, может и должна стать средством борьбы с политическими и идеологическими заблуждениями и фобиями.

Книга В. А. Хорева может служить примером научной работы, весьма сложной в обстоятельствах польско-российского спора-диалога, и успешной попыткой реализации имагологического подхода на материале литературоведческого исследования.