Установление власти в странах Восточной Европы как один из политических итогов военного разгрома Германии - ключевая проблема в послевоенной историографии этих стран. В годы, когда власть здесь и в СССР принадлежала компартиям, эта проблема представлялась в мифологизированном виде с уклоном в героизацию. После победы демократических революций рубежа 80 - 90-х годов XX в. уровень объективности в изложении истории вопроса заметно вырос, хотя проблема испытала не всегда позитивное воздействие политической конъюнктуры современности.

В таких условиях остается актуальным введение в научный оборот новых документальных источников, прежде всего из российских архивов, ибо способы утверждения власти в регионе и ее облик во многом были функцией от установок советской внешней политики.

Вокруг политических целей СССР в Европе в российской исторической науке последние 10 - 15 лет идут непрерывные, порой ожесточенные дискуссии между теми, кто считает целеполагающей мотивацией действий Москвы идеологию, то есть насаждение социализма за пределами СССР, и теми, кто видит стратегическую задачу советского руководства в обеспечении национально-государственных интересов, то есть внешнеполитической безопасности государства, а на отрезке правления Сталина - его личной власти, с которой ассоциировалась тогда прочность советского строя.

Сторонники второй точки зрения признают приоритет национально-государственного над идеологическим в политике Москвы за рубежом. Так считает коллектив Научного центра по истории сталинизма в Восточной Европе, который за десять последних лет опубликовал около 2 тыс. ранее неизвестных документов высших советских властей [1 - 3]. Эти, еще недавно сугубо секретные документы подтверждают, что как советские планы создания "пояса" безопасности из дружественных (по терминологии Москвы) стран в Восточной Европе, так и концепции народной демократии, национальных путей к социализму и, наконец, "социализм по Сталину" - все это не идеологические самоцели, а лишь средства, инструменты устранения возможной внешнеполитической угрозы в

Носкова Альбина Федоровна - д-р ист. наук, ведущий научный сотрудник Института славяноведения РАН.

Европе, укрепления влияния СССР в мире, обретения им политического статуса великой державы, т.е. гарантии от возможных покушений извне.

С этой точки зрения исходным моментом для советского руководства было стартовое решение о том, какие политические силы и с каким отношением к СССР придут к власти после разгрома Германии в ключевом тогда для Москвы регионе - от северной Балтики до Балкан включительно. Причем более благоприятным виделось решение коллективное, в рамках договоренностей глав великих держав, что было в условиях шедшей войны достижимо, ведь речь шла в первую очередь о недопущении новой германской агрессии. На этот счет разногласий среди союзников до определенной поры не было.

Каковы были главные постулаты советских представлений об облике послевоенной власти в регионе? Профашистские, антидемократические силы, понятно, в расчет не принимались. Не принимались и откровенно антисоветские группировки, к какому бы политическому спектру они ни относились. Уровень антисоветизма в той или иной стране, распространенность антисоветских настроений среди населения оказывали непосредственное воздействие на степень доверия Москвы к формирующейся власти. Кремль не отвергал взаимодействия с королями (Румыния) и аристократией (Венгрия), стремившимися вывести свои страны из войны с наименьшими потерями, а иногда и с прибылью, если они принимали советские условия послевоенного бытия.

Большое внимание в Москве уделялось контактам с либерально-демократическими группировками антифашистской (антигерманской) национальной политической элиты большинства стран региона. Прежде всего речь шла о той ее части, которая соотносила возможности обеспечения собственных национально-государственных интересов с объективной, в первую очередь внешнеполитической, реальностью, а именно, с уникальным фактом истории, когда совпадали сила СССР (военные победы) и его международный политический авторитет (по меньшей мере равенство в "большой тройке"), в том числе и моральный. В расчетах Москвы эта часть элиты рассматривалась как олицетворение преемственности и легитимности национальной власти [4].

Вместе с тем, гарантией от возможных политических неожиданностей Москва на заключительном этапе войны считала присутствие во власти коммунистов - своих классовых союзников. Благодаря участию в движении Сопротивления и роли СССР в войне, они почти везде стремительно выходили на политическую авансцену и одновременно могли выполнять роль своеобразного политического посредника между национальной элитой и Москвой. Сразу после окончания военных действий политическая палитра власти в странах, куда пришел советский солдат, была достаточно разнообразной, но коммунисты присутствовали почти повсеместно, хотя и с разными властными возможностями. Все "упростилось" позднее и в других внешнеполитических условиях. Идеологический фактор вышел на авансцену и "заработал" в полную силу только в конце 40-х годов XX в.

Названные исходные постулаты советской внешней политики в годы войны применимы и в отношении Польши, занимавшей особое место в системе внешнеполитических приоритетов СССР на западноевропейском направлении. Реализация же их протекала в весьма специфических условиях. Ни с одной из стран региона у Москвы не было такой отягощенности двусторонних отношений историческим прошлым, в том числе и событиями первой половины XX в., как с Польшей. Но, представляется, что в условиях войны, когда задача разгрома

Германии объединяла обе страны, особенно зримым стало несовпадение представлений советской и польской политических элит о национально-государственных интересах и способах обеспечения безопасности двух стран в послевоенном мире. Важно отметить: за каждой элитой стояла поддержка абсолютного большинства населения, что придавало особую твердость позиции этих элит, делало стороны неуступчивыми. Возможности компромисса непрерывно сужались, что повышало не только шансы, но и меру участия во власти периферийных польских политических сил, поддерживавших намерения Москвы. Это были, главным образом, коммунисты, но не только они.

И. В. Сталин видел свою задачу как в сохранении приобретенных в 1939 - 1940 гг. территорий, так и в создании по периметру северных, западных и юго-западных границ СССР "пояса" из надежных внешнеполитических соседей - государств, находящихся под влиянием, а еще лучше - контролем Москвы. Одно из главных среди них - Польша. В своей, теперь широко известной записке от 10 января 1944 г. И. М. Майский, руководивший Комиссией НКИД СССР по вопросам послевоенного устройства, называл целью СССР "создание независимой и жизнеспособной Польши", но не "слишком большой и слишком сильной" (подчеркнуто в документе. - А. Н.) [2. Т. 1. С. 29]. Сталин на встречах, переговорах и в переписке с лидерами антигитлеровской коалиции настаивал на превращении Польши в сильное, однонациональное и дружественное (по его терминологии) государство - партнера СССР по обеспечению безопасности двух стран после войны. Гарантии этого Москва связывала с удалением от власти в Польше антисоветских и крайне правых деятелей, таких как Главнокомандующий Польских вооруженных сил, сражавшихся на Западе, ген. Соснковский, т.е. с изменением спектра польских политических сил, представленных в будущем правительстве и со снижением "порога" антисоветизма в обществе. Причем жесткой "сцепки" советских планов безопасности с заранее определенной формой послевоенного политического режима в Польше, как и в других странах, не делалось.

Польская элита, со своей стороны, при всей ее политической многоликости, была едина в представлениях об интересах страны на восточном направлении - опираясь на союз с западными державами, не допустить СССР в Польшу и Европу, оттеснив его на довоенные рубежи, отстоять польско-советскую границу межвоенного времени - этот геостратегический фактор независимости, безопасности и особой роли страны в Европе, а также важнейший инструмент контроля над обществом (подробнее см. [5]). Она правомерно должна была расценивать советскую концепцию послевоенных отношений с Польшей как посягательство на национальную независимость страны и ее западную внешнеполитическую ориентацию.

Естественно, что при столь глубоких расхождениях в понимании будущего почву под собой обретали непримиримый антисоветизм польской стороны и глубочайшее недоверие вплоть до неприязни другой - советской.

Состоявшийся в апреле 1943 г. разрыв отношений между советским и эмигрантским польским правительствами в полной мере отразил эти противоречия. Одновременно, в условиях, когда Советский Союз входил в наиболее благоприятную фазу для своей внешнеполитической деятельности, вставали и иные вопросы. Для польского правительства обозначилась объективная проблема его возвращения в страну, о чем, по сведениям советского посла при правительствах в эмиграции А. Е. Богомолова, уже тогда задумывались У. Черчилль и Ф. Рузвельт [6. Оп. 66. Д. 25. Л. 65]. Для советского руководства возникала про-

блема польского партнера не только в двусторонних отношениях, но и в "треугольнике": западные державы-СССР-Польша. Этот "треугольник" был для Москвы чрезвычайно важен, поэтому Сталин весь период войны не закрывал возможности контактов с легитимной властью Польши, поставив их в зависимость от исполнения своих жестких условий (линия Керзона, реконструкция правительства). Подтверждение тому содержится в многочисленных опубликованных советских документах, в том числе в записях позднее неоднократных бесед И. В. Сталина и В. М. Молотова с главой польского правительства в эмиграции Ст. Миколайчиком [7. Т. VIII. Д. 11, 4, 6, 9, 13, 15, 22, 26 и др.; 2. Т. 1. Д. 9 - 11; 1. Т. 1. Д. 1; 8. С. 121 - 153].

Вместе с тем, нараставшая с 1942 г. напряженность в двусторонних отношениях и ситуация, создававшаяся вследствие разрыва отношений, должны были повысить внимание советского руководства к той части польской эмиграции, которая находилась на не занятой гитлеровцами территории СССР, политически представленной в первую очередь коммунистами, а также представителями некоторых других политических сил. По советским данным, в СССР на 13 января 1943 г. проживало 215081 бывших польских граждан, если считать их эмигрантами. Из них 92224 человека были поляками по национальности, остальные - евреи, украинцы, белорусы [6. Оп. 66. Д. 25. Л. 17].

Это была та часть бывших граждан Польши, которая в руках советского руководства в будущем могла стать аргументом при создании некоего представительного органа, альтернативного правительству в эмиграции. Но пока, на рубеже 1942 - 1943 гг., вопрос в Москве так не ставился, хотя интерес к использованию этой части польской диаспоры в ограниченных политических целях и проявился.

22 декабря 1942 г. главный редактор журнала для польского населения "Нове Виднокренги", известный теоретик польского коммунистического движения А. Лямпе обратился с запиской к заместителю наркома иностранных дел СССР С. А. Лозовскому. Пафос записки - устранить притеснения поляков, которых не призывают в Красную Армию, ограничивают в приеме на работу на военные заводы и фабрики, то есть "относят к неполноценным гражданам". "Вопрос имеет серьезное политическое значение, - писал Лямпе. - Наши противники оперируют аргументом, что это - отрицательное отношение к полякам вообще, а не только к полякам, антисоветски настроенным", а также к украинцам, белорусам, евреям из Западных Украины и Белоруссии [6. Оп. 66. Д. 25. Л. 14].

Следствием этой записки стало появление еще двух документов: записки Лозовского Сталину и письма Лямпе и депутата Верховного Совета СССР, польской писательницы, политического деятеля и в то время члена ЦК ВКПб В. Василевской В. М. Молотову - наркому иностранных дел, второму человеку в узком советском руководстве. Оба документа датированы 4-м января 1943 г. и объединены главной идеей - провести организационно-политические мероприятия, чтобы объединить "все действительно левые польские элементы, всех тех, кто вместе с СССР готов драться за свободную, демократическую, независимую Польшу". С этой целью предполагалось создать "Комитет борьбы за независимую, демократическую Польшу (человек 25 - 30) из левых социалистов, демократов, коммунистов и беспартийных". Назывались имена - Путрамент, Клапоух, Дробнер, Парнас, Василевская, Лямпе, Ендриховский и "несколько поляков - офицеров Красной Армии". В документе, вышедшем из польской коммунистической среды, естественно, предусматривалась ведущая роль ее

представителей. Для реализации этой идеи излагалась просьба создать при ЦК ВКПб специальный отдел, который руководил бы всей "польской работой" [6. Оп. 66. Д. 25. Л. 3 - 5].

Названные документы, поддержанные советской стороной, инициировали постепенное оформление в первой половине 1943 г. не комитета, а достаточно широкой общественно-политической организации - Союза польских патриотов (СПП), находившегося под руководством коммунистов. История СПП, его деятельность и идейно-политическая ориентация на сегодняшний день во многом исследованы историками (см., например [7. Т. VII. С. 406, 408, 415, 429; 9; 10. S. 553]). Для нашей темы важно отметить то, что замыслы создания некоего представительного органа, претендующего на власть в освобожденной Польше, зарождались среди руководящего актива этой организации, а также среди офицерского корпуса формировавшейся в мае-июне 1943 г. пехотной дивизии имени Т. Костюшко.

Польские историки связывают первые упоминания о некоем Национальном комитете с дискуссиями о будущей Польше среди командного состава этой дивизии летом-осенью 1943 г. и появлением так называемых тезисов N 2, датируемых осенью 1943 г. [11. Т. IX. S. 36]. На сегодняшний день отсутствуют документы, отражающие отношение советского руководства к этим дискуссиям. Но новые материалы из фондов ЦК ВКПб подтверждают факт обсуждения в это время идеи создания в Москве Польского национального комитета (ПНК) командным составом дивизии и в руководстве СПП, кадровый состав которых во многом совпадал.

Одним из наиболее активных сторонников идеи немедленного формирования альтернативных правительству в эмиграции государственно-политических структур на территории СССР был тогда не коммунист, а скорее антикоммунист, командующий дивизией генерал З. Берлинг¹. На рубеже лета и ранней осени 1943 г. он попытался, скорее всего, под воздействием настроений в дивизии оказать достаточно сильное давление на главу СПП В. Василевскую, которая была вхожа в высшие круги советского руководства. Возникла острая конфликтная ситуация. О далеко непростых отношениях между ними хорошо известно из польской научной литературы и мемуаров Берлинга и Василевской. Данный конфликт важен не только потому, что обнажает позиции сторон. Он показывает отношение Москвы к замыслу создания ПНК.

В чем же состояли разногласия между Берлингом и Василевской?

Судя по агентурному донесению в НКГБ СССР от 18 сентября 1943 г. одного из польских офицеров в окружении Берлинга [6. Оп. 66. Д. 26. Л. 2 - 8], генерал на неоднократных встречах в конце августа - первой половине сентября 1943 г. стремился убедить Василевскую, а также в ряде случаев присутствовавшего заместителя наркома иностранных дел СССР А. Е. Корнейчука поставить в Кремле два главных, по мнению генерала, вопроса. В противном случае, считал Берлинг, "удобный момент будет упущен". Речь шла о советско-польской границе и о создании в Москве центра исполнительной власти, а именно, ПНК. Генерал предлагал Василевской выяснить заблаговременно советские планы в отношении Польши, ибо, как передавал агент слова Берлинга, "когда Красная Армия возьмет Польшу и пойдет в Германию, для Советского Союза будут существо-

¹ В. Василевская в своих мемуарах называет Берлинга тем человеком, "который всеми силами и всеми возможностями вел дело к тому, чтобы создать какую-то власть или в форме ПНК или чего-то иного, и чтобы ту власть осуществлять" [11. Т. VII. S. 429].

вать более серьезные вопросы, чем вопрос, какой быть Польше - демократической или советской".

Поднимая вопрос о границе, Берлинг опирался на состоявшуюся летом 1943 г. беседу с Корнейчуком, который якобы ему сказал, что хорошему польскому правительству может быть отдан Львов и 200 - 300 км вдоль границы. Генерал упоминал также свою встречу в Кремле, видимо, 11 августа 1943 г. [12], и якобы данное ему тогда Сталиным обещание продумать вопрос о восточной границе. Как следует из донесения агента, сам Берлинг уверял Корнейчука, что Львов его не интересует, но полагал, что передачей этого города Польше можно "выбить оружие из рук ген. Соснковского и иметь всех поляков на своей стороне". Василевская и Корнейчук, разделяя настроения в Кремле, отказывались даже обсуждать вопрос о границе. Корнейчук настаивал, что "СССР не уступит", а Василевская грозила, что "лучше уйдет в отставку, чем будет поддерживать Берлинга".

На неоднократных встречах с Василевской генерал постоянно возвращался к проблеме советско-польской границы, увязывая ее с вопросом о создании ПНК. 29 августа 1943 г. во время посещения Василевской Селецких лагерей, где располагались польские воинские части, Берлинг настоятельно требовал поставить этот вопрос в Кремле. Причем он жестко объединял интересовавшие его вопросы: "В связи с созданием Польского национального комитета, - писал агент, - советское правительство, - по его (т.е. Берлинга. - А. Н.) мнению, должно будет сделать заявление об аннулировании договоров, касающихся Польши, начиная с 1939 г.", и пообещать, "что вопрос восточной границы будет обсуждаться на основе (довоенных. - А. Н.) границ 1939 г."

В. Василевская, зная твердость советской стороны в вопросе о границе, соглашалась обсудить в Кремле только проблему ПНК. На встрече, состоявшейся 13 сентября 1943 г., Берлинг вновь поставил перед ней вопрос о ПНК, требовал выяснить позицию Молотова, настаивал на опубликовании декларации о послевоенной советско-польской границе. Кроме того, он выдвигал идею передачи СПП "руководства нелегальной работой в Польше", которое осуществлялось по линии ЦК ВКПб и советской внешней разведки. Василевская вновь обещала по вопросу ПНК переговорить с Молотовым, но, как выяснилось на встрече 14 сентября, все еще не переговорила. Она мотивировала это тем, что вопрос "преждевременный", а момент "неподходящий" по внешнеполитическим соображениям: "Разногласия между Англией, Америкой и Советским Союзом настолько большие, что Советское правительство даже задержало ответ на требования Англии и Америки о роспуске польских дивизий".

Резко реагируя на слова Василевской ("он ей не верит"), генерал усилил свою аргументацию: "...Польские солдаты обеспокоены тем, что после распада Италии³ создалась обстановка, в результате которой Англия и войска генерала

² Проверить эту информацию не представляется возможным, ибо запись беседы 11 августа 1943 г. в российских архивах пока не обнаружена. В. Василевская, участвовавшая в этой встрече с советским лидером, в своих воспоминаниях воспроизводит позицию Сталина по-иному: "Не понимаю, что вы нервничаете, ведь если речь идет о друзьях, то безразлично, пройдет ли эта граница на 200 - 300 км восточней или западней... Следовало бы спросить, что об этом думают украинские товарищи". Василевская настаивает, что Берлинг неверно интерпретировал слова Сталина как поручение провести переговоры с украинским правительством [11. Т. VII. S. 393 - 394].

³ Италия капитулировала 3 сентября 1943 г., а 9 сентября там был создан Комитет национального Освобождения.

Андерса будут в Польше раньше, чем советские войска". Берлинг убеждал собеседницу, что может возникнуть необходимость "организации в Польше восстания против Германии и ген. Соснковского", и тем самым ускорить развитие событий "в пользу СССР и Польши". "Для этого, - настаивал Берлинг, - уже сейчас необходимо создать Национальный комитет, сделать заявление о восточной границе и приступить к подготовке восстания в Польше". Василевская, категорически отвергнув предложения генерала как политически непродуманные, на встрече с ним 16 сентября изложила мнение Молотова по вопросу о создании ПНК: "...Принципиально он согласен с нашими предложениями, но считает, что нужно выждать некоторое время, так как сейчас обстановка неблагоприятная"⁴.

Без сомнения, Молотов учитывал международную ситуацию: систематическое давление союзников, чтобы принудить СССР к восстановлению отношений с эмигрантским правительством, на что в Москве не соглашались без принятия Польшей предварительных условий; протесты союзников против призывов к активной борьбе с оккупантами, звучавших на волне радиостанции имени Т. Костюшко, вещавшей на оккупированную Польшу; наконец, подготовка к конференции министров иностранных дел СССР, США и Великобритании в Москве, которая состоялась 19 - 30 октября 1943 г. и предваряла встречу глав великих держав в Тегеране (см., например [7. Т. VII. Д. 286, 291, 301; 6. Оп. 66. Д. 25. Л. 159 - 161, 170 - 171; Д. 26. Л. 14 - 15]).

Информация Василевской о весьма сдержанной реакции Кремля на предложение создать ПНК была резко отрицательно воспринята Берлингом, который обвинил главу СПП в отсутствии патриотизма. Василевская парировала заявлением, что "безоговорочно примет все указания, которые ей даст советское правительство", и что ее и Берлинга позиции "никогда не сойдутся". Реагируя на эти слова, Берлинг доказывал, "что он стал коммунистом с совершенно другим содержанием". Слова генерала агент записал следующим образом: "Я стал коммунистом только лишь потому, что считаю, что будущность Польши связана с Советским Союзом и что Польша может быть более счастлива только как одна из республик Советского Союза".

Если информатор НКГБ достоверно передал смысл этого заявления, то в данном случае налицо было или политическое лукавство Берлинга, или генерал размышлял о такой, уходившей "за политический горизонт" перспективе, которая советским руководством вообще не рассматривалась. Допустимо предположить и третье - агент сознательно искажал позицию генерала.

На следующий день, 17 сентября 1943 г. состоялась еще одна встреча Берлинга и Василевской. Она началась с угроз генерала самому пойти к Молотову, но "после продолжительной беседы и упреков" завершилась примирением сторон.

⁴ В. Василевская, упоминая в своих мемуарах об этом инциденте с Берлингом, несколько иначе описывает свой контакт с Молотовым. Уступая давлению генерала и обвинениям, что она ничего не делает, "чтобы создать польское правительство или польскую власть и что не хочет разговаривать с советскими товарищами на эту тему", Василевская в присутствии Берлинга позвонила Молотову. На ее вопрос, какие возможности есть для создания в настоящее время некоего польского представительства, "которое имело бы более широкие компетенции, чем СПП", Молотов ответил: "Я ничего не понимаю. Откуда Вам это пришло в голову. Это же абсолютно неподходящее время" [11. Т. VII. S. 429].

В тот же день имела место беседа генерала с офицером, написавшим донесение в НКГБ СССР. Берлинг признал, что "неправильно поставил вопрос". Посетовав, что "удобный момент для создания ПНК упущен", он высказал опасения, что "мы вновь прозеваем этот момент". Поэтому Берлинг поддержал идею формирования небольшого, но "крепкого политического костяка" в СПП во главе с В. Василевской, ибо "никого лучше мы не имеем".

Таким образом, первая, исходившая вовсе не от коммунистов, попытка в августе-сентябре 1943 г. заручиться согласием Москвы на немедленное создание здесь политического центра польской эмиграции, претендовавшей на власть в стране, была неудачной. Тем не менее она получила некоторое развитие.

22 сентября 1943 г. комиссар госбезопасности Г. С. Жуков, курировавший польские "дела" по линии этого ведомства, направил вышеизложенное агентурное донесение Сталину. Советский лидер, несомненно, ознакомился с документом [6. Оп. 66. Д. 25. Л. 1]. Скорее всего, через Г. С. Жукова он дал некие указания руководству СПП. 4 ноября 1943 г. Жуков направил Сталину новый документ. Это было письмо-ответ В. Василевской, вероятно, на некие предварительные договоренности. Василевская извещала советского руководителя о предварительном персональном составе исполнительного или представительного органа власти - Национального Комитета Свободной Польши [6. Оп. 66. Д. 26. Л. 24]. Список, представленный Василевской, содержал 15 имен⁵ поляков, находившихся на территории СССР. Кроме того, Василевская предлагала пригласить для участия в Комитете поляков, проживавших в Америке: экономиста О. Ланге и поэта Ю. Тувима. Судя по воспоминаниям В. Василевской, к этому времени они уже имели контакт с СПП [11. Т. VII. S. 399]. В письме содержалась и еще одна просьба к Сталину: публично объявить о создании Комитета к 11 ноября, то есть Дню провозглашения независимости Польши в 1918 г. Эта просьба советской стороной не была принята во внимание.

Содержание письма Василевской Сталину дает основания считать, что осенью 1943 г. идея создания Комитета, за которым закрепилось название Польский национальный комитет, вызывала некоторый интерес в Кремле. Возможно, этот интерес был связан с предстоявшим крупным международным событием, и Сталин хотел иметь некий запасной "ход", альтернативный варианту простого восстановления отношений с польским правительством без изменения его состава, на чем настаивала советская сторона. 14 ноября 1943 г., то есть за две недели до встречи глав великих держав в Тегеране (28 ноября - 1 декабря), где, как известно, были достигнуты договоренности по "польскому вопросу" [7. Т. VII. S. 492 - 493], последовало продолжение событий: Г. С. Жуков, вряд ли без прямых указаний вождя, направил в Кремль информационные материалы на лиц, названных в письме Василевской [6. Оп. 66. Д. 26. Л. 25 - 37]. В Кремле материалы, представленные Жуковым, вероятно, приняли к сведению, но работа по созданию ПНК резко активизировалась только после встречи в Тегеране, а именно, в конце декабря 1943 г.

⁵ В составе Комитета значились: З. Берлинг, офицеры 1-го Польского корпуса К. Сверчевский, В. Сокорский, М. Метковский, деятели СПП - людовец А. Витос, социалист Б. Дробнер, национальный демократ В. Шталь, адвокат Э. Зоммерштайн, профессора Л. Хвистек и Я. Парнас, ксендз В. Ф. Кубш, инженеры С. Грубецкий (вероятно, речь шла о Я. М. Грубецком) и М. Скотницкий, журналист С. Ендриховский, наконец, В. Василевская [6. Оп. 3. Д. 26. Л. 25].

"Задержка" в развитии событий была связана с занятостью советских руководителей международными делами: переговорами в Тегеране и визитом президента Чехословакии Э. Бенеша в Москву (11 - 23 декабря 1943 г.). Оказывало некоторое воздействие и другое обстоятельство. С середины ноября 1943 г. до конца января 1944 г. отсутствовала связь Отдела международной информации ЦК ВКПб (Г. М. Димитров) с подпольным руководством Польской рабочей партии (ППР) в Варшаве⁶. Но активизация процесса оформления ПНК все-таки произошла до восстановления этой связи.

В Москве были весьма удовлетворены итогами советско-чехословацких переговоров по широкому кругу вопросов, включая формулу будущей коалиционной власти в Чехословакии с участием представителей компартии, и заключенный договор, который создавал оптимальную для СССР модель послевоенных отношений двух стран. Здесь не исключали подобного варианта нормализации и советско-польских отношении [13], и продолжили контакты с поляками-сторонниками создания своего политического центра в Москве. На следующий день после отъезда Бенеша состоялась известная по научной и мемуарной литературе встреча 24 декабря 1943 г. представителей руководства СПП со Сталиным [10. S. 556; 11. Т. IX. S. 84, 87]. Как утверждает В. Василевская, это "было большое собрание у Сталина, и там первый раз в разговоре вообще возникает проект создания ПНК и в этом широком составе дискутируется" [11. Т. VII. S. 425].

Прямым следствием этой встречи стало заседание на следующий день, 25 декабря 1943 г. организационной комиссии по созданию Комитета. Затем, 27, 28, 30 декабря 1943 г. и 3 и 4 января 1944 г. комиссия рассматривала проект Декларации, структуру и персональный состав ПНК [11. Т. IX. S. 36 - 84].

Дело не ограничилось только этими организационными мероприятиями. Видимо, под воздействием бесед с Э. Бенешем в Москве спешно приступили к проработке возможных контактов с некоторыми представителями польской эмиграции в США. 4 января 1944 г. советский консул в Нью-Йорке Е. Д. Киселев получил "особую, вне очереди" шифртелеграмму от заместителя министра иностранных дел СССР В. Г. Деканозова. Киселеву поручалось "направить одного из надежных сотрудников консульства в Чикаго" и "подходящим образом" передать профессору Ланге письмо представителей СПП следующего содержания: "Телеграфируйте немедленно согласие войти в состав Польского национального комитета, который в ближайшее время создается в Москве... Вам предлагаем руководить внешними делами Комитета... согласны ли Вы сразу приехать в Москву? Витое, Василевская, Дробнер, Скшешевский, Берлинг, Хвистек". Важно отметить, что советскому консулу рекомендовалось постараться "тактично, но быстро получить ответ" [6. Оп. 66. Д. 26. Л. 38].

Письмо было вручено Ланге 7 января. На следующий день, 8 января профессор дал ответ, поступивший в Москву 10 января. Ланге поддерживал создание ПНК, но свое участие в нем обуславливал, будучи гражданином США, согласием американского правительства. Одновременно Ланге предлагал в состав ПНК ряд кандидатур из США (Ю. Тувим, Л. Кшивицкий, ксендз Ст. Орлеманьский, Б. Завадский) и Англии (М. Келецкий). Предлагались также Ст. Миколайчик, Я. Станьчик, К. Банашик из состава польского правительства в Лондоне [6. Оп. 66. Д. 26. Л. 40 - 43].

⁶ Озабоченность советского руководства отсутствием этих связей отражают дневники Г. М. Димитрова [14. С. 394].

Мы не располагаем материалами, которые свидетельствовали бы, что советская сторона приняла во внимание персональные рекомендации О. Ланге. Но 19 января 1944 г. Киселев направил шифртелеграммой с пометой "вне очереди" Сталину, Молотову, Вышинскому, Деканозову полученное 17 января "обычной почтой" письмо Орлеманьского. По мнению Киселева, "оно написано не без влияния Ланге", а может быть, и по инициативе последнего. Ксендз Орлеманьский активно поддержал идею создания ПНК: "Я за то, чтобы: 1. Россия взяла территории, ей принадлежащие. 2. Территориальные потери на Востоке поляки возместят на Западе. 3. Я за создание нового польского правительства в России.. хотел бы поехать в Россию, установить контакт с польскими патриотами, переговорить со Сталины⁷, вернуться обратно в Америку и помочь новому польскому правительству завоевать признание среди американских поляков" [6. Оп. 66. Д. 26. Л. 54 - 55].

К сожалению, пока российские исследователи не имеют возможности познакомиться с теми указаниями, которые получил консул из Москвы в связи с письмом Орлеманьского. Однако вопрос был отложен и стал актуальным несколько позже и в других обстоятельствах. Советская сторона возобновила контакты с Ланге и Орлеманьским весной 1944 г.

Параллельно с этим "внешним" - американским - направлением польскими коммунистами в Москве прорабатывалось "внутреннее" - польское направление. Уже 26 декабря 1943 г. Димитров имел телефонный разговор с Молотовым "в связи с возможными кандидатурами (из Польши, СССР и заграницы) для создающегося Польского национального комитета". Он просил Молотова "принять Василевскую и Бермана по этому вопросу"⁸. 28 декабря вопрос о составе ПНК, который "должен иметь характер временного польского правительства", вновь стал предметом обсуждения Димитрова с его заместителем по ОМИ ЦК ВКПб Д. З. Мануильским и Я. Берманом. Последний в 1973 г. уточнил, что речь шла о том, кого "от ППР и других партий, в особенности от людовцев и социалистов", можно было выдвинуть в состав ПНК, и что "запросы на этот счет уже отправлены в страну, но никакими согласованными именами мы не располагаем, так как нет актуальной информации".

В связи с этим выглядит вполне понятной сделанная в тот же день запись Димитрова в своем дневнике о просьбе П. М. Фитину⁹ "выяснить срочно по своим каналам в Варшаве", кто из людовцев (конкретно речь шла о Багиньском) и социалистов готов сотрудничать с СПП. Димитрова интересовало, "мог ли кто-либо из них прибыть в Москву на переговоры по этому вопросу", а также "свободны ли наши товарищи". Далее перечислялся ряд имен и среди них Ф. Юзьвяк [14. С. 399 - 400].

Эти беседы у Димитрова получили продолжение в Москве и Варшаве.

Одной из причин организации в Москве в январе 1944 г. Центрального Бюро коммунистов Польши называлась необходимость руководства работой коммунистов в связи с созданием ПНК. Считалось, что "все органы Польского национального комитета, создаваемые на территории освобожденных районов Польши", будут испытывать несомненные трудности, так как существующие на тер-

⁷ Встречи Орлеманьского и Ланге со Сталиным и Молотовым состоялись в конце апреля -начале мая 1944 г. (см. [1. Т. I. С. 19 - 28, 36 - 42; 2. Т. 1. С. 58 - 62]).

⁸ Информация о такой встрече в архивах России пока не обнаружена.

⁹ М. Фитин - начальник 1-го Управления (внешняя разведка) НКГБ СССР.

ритории СССР политические организации и воинские части могут быть использованы антисоветскими силами [11. Т. IX. S. 87; 15. С. 13 - 14].

Выступившая с идеей создания Польского партизанского штаба В. Василевская 18 января 1944 г. писала Молотову, что штаб будет действовать от имени ПНК, будет связан с ним "после его создания через Отдел внутренних дел", а руководство штабом будут осуществлять Я. Берман и Е. Шир "по поручению Оргкомиссии Польского национального комитета" [16. Ф. 495. Оп. 74. Д. 434. Л. 19 - 20].

Помимо этих мероприятий на территории СССР, вопрос создания ПНК в январе-феврале 1944 г. обсуждался с Варшавой. Как утверждает в своих мемуарах Я. Берман, руководству ППР "окольным путем", т.е., скорее всего, каналами советской разведки, были направлены шифровки с вопросом, кто персонально мог бы войти в ПНК не только от ППР, но и от людовцев и социалистов. Имеются документальные подтверждения, что Москва предприняла в этом направлении конкретные действия. 12 февраля Фитин уведомил Димитрова о получении от "нашего корреспондента" из Варшавы телеграммы "от ППР". В ней сообщалось, что "некий Попель¹⁰, как делегат от Ванды Василевской, ведет переговоры с РППС" [11. Т. IX. S. 91; 16. Ф. 495. Оп. 74. Д. 437. Л. 8]. Хотя текст телеграммы весьма краток, в ней просматривается определенная тревога руководства ППР в связи с действиями посланца В. Василевской, которая направляла своего представителя вести переговоры по поводу ПНК с левыми социалистами.

Между тем из Варшавы начала поступать принципиально важная информация, имеющая прямое отношение к замыслам создания ПНК. В конце января 1944 г. по "линии связи" НКГБ в Москву было доставлено известное историкам письмо нового секретаря ЦК ППР В. Гомулки к польским коммунистам. Оно датировано 12-м января 1944 г. Приложенные к письму материалы (программа ППР, Манифест, уведомлявший страну о создании 31 декабря 1943 г. Крайовой Рады Народовой (КРН), принятые ею документы) свидетельствовали, что на территории оккупированной Польши учреждается власть, альтернативная польскому правительству и дружественная СССР. Одновременно Гомулка подтверждал получение руководством партии известия об организации "за пределами страны политического представительства польского народа". Он расценивал создавшуюся ситуацию как совпадение двух независимых друг от друга инициатив - внутренней (ППР) и внешней (СПП), которые могут друг друга "прекрасно дополнять при выполнении определенных условий". А именно: московское представительство, как считал Гомулка, не может претендовать на правительственные функции, создателем правительства должна выступать КРН [17. S. 199].

Вскоре из Варшавы пришел еще один сигнал. Позиция руководства ППР по поводу ПНК была четко сформулирована в телеграмме, переправленной в Москву по каналам советской разведки. 9 февраля 1944 г. Фитин доложил Молотову ее содержание: "Какой характер имеет новый центр, организованный "СПП". В ППР и "Крайовой Раде Народовой" считают:

1. Создание политического представительства необходимо.

2. Но должно быть создано на базе "КРН". Это усилит патриотов и "КРН".

¹⁰ Видимо, речь идет о М. Попеле - коммунисте, члене Правления СПП, участвовавшем в заседании Организационной комиссии ПНК 25 декабря 1943 г. и "с 1944 г. деятеле ППР" [11. Т. VII. S. 88].

3. Должно быть представительство, а не правительство.

4. Дайте подробности для ориентировки ППР и "КРН"" [16. Ф. 495. Оп. 74. Д. 437. Л. 15].

В. Гомулка, судя по его мемуарам, представлял себе сценарий возможного развития событий по мере освобождения страны Красной Армией и понимал, что в Москве не могут допустить, чтобы при вступлении советских войск в Польшу "там не было никакой признаваемой ими польской государственной власти". Он считал, что "если ППР не проявит инициативы в деле создания правительства внутренними силами", то "инициативу возьмет СПП, действуя по подсказке или просто по поручению советских властей", и вместе с польской армией под командованием Берлинга в страну войдет предварительно созданное в СССР правительство [18. S. 340]. Такого сценария В. Гомулка, учитывавший особую чувствительность поляков к вопросу национальной независимости от России, стремился избежать.

В Москве, по мере накопления в феврале-марте 1944 г. сведений о персональном составе руководства ППР, а также поступления из Варшавы все более подробной информации, происходило осознание политической роли КРН и повышение интереса к этому органу власти. Этому есть документальные свидетельства. 15 марта 1944 г., то есть еще до получения Москвой известий о направлении в СССР делегации КРН, заведующий Отделом американских стран НКИД СССР Г. Н. Зарубин вручил советнику посольства США Гамильтону меморандум. До сведения американской стороны доводился факт создания КРН, подчеркивалось, что в состав ее "вошли представители влиятельных политических партий и групп, ведущих активную борьбу с немецкими захватчиками" [16. Ф. 495. Оп. 74. Д. 437. Л. 15; Д. 435. Л. 42 - 43; Д. 431. Л. 49 - 51; 6. Оп. 66. Д. 26. Л. 111 - 112]. Тем самым Москва, хотя и не на самом высоком дипломатическом уровне, но представила союзникам своего потенциального польского партнера.

В польской и российской научной литературе распространены суждения о том, что в начале 1944 г. работы по формированию ПНК были прекращены советским руководством по двум причинам - международным и собственно польским.

Современные историки и мемуаристы считают, что работа над организацией ПНК была остановлена, главным образом, потому, что из Варшавы пришла информация о создании КРН [18. S. 383; 11. Т. IX. S. 39, 86 - 87, 94]. Но это не подтверждается доступными архивными документами. Интерес советского руководства к идее ПНК сохранялся, хотя проявлялся с разной интенсивностью. Она зависела, прежде всего, от подходов союзников к "польскому вопросу" в каждой конкретной ситуации, за чем в Москве следили с предельным вниманием. Позднее, в мае 1944 г., Сталин в беседе с О. Ланге в Кремле откровенно сказал, что в январе 1944 г. работы поляков по созданию ПНК были отложены после получения вышеупоминавшегося письма, в котором Ланге увязывал свое согласие на участие в ПНК с мнением американского правительства [16. Ф. 558. Оп. 11. Д. 354. Л. 43]. Действительно, Сталин, с одной стороны, не был заинтересован провоцировать созданием ПНК обострение отношений с союзниками, признававшими польское правительство, и в январе-марте 1944 г. активно понуждавшими Москву к восстановлению отношений с этим правительством. С другой стороны, поскольку в Москве все еще не исключали возможность контактов с польским правительством при выполнении последним известных советских

условий [19. Т. 1. С. 195 - 205; Т. 2. С. 118 - 121], ПНК мог быть использован как инструмент давления и на польское правительство и на союзников.

В середине февраля 1944 г. интерес Москвы к созданию ПНК, вероятно, возрос. 21 февраля 1944 г. советский посол А. А. Громыко обратился к президенту США Ф. Рузвельту с просьбой оказать содействие в получении О. Ланге и Ст. Орлеманьским согласия американской стороны на поездку в СССР [16. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1042. Л. 50]¹¹.

Вряд ли произошло совпадение, но 25 февраля 1944 г. в Секретариат И. В. Сталина поступила записка В. Василевской, адресованная "Дорогому Иосифу Виссарионовичу". Василевская сообщала, что направляет проекты декларации ПНК и декрета о его организационной структуре, а также список персонального состава Комитета, подчеркнув, что "все указанные документы приняты единогласно Комиссией" [6. Оп. 66. Д. 26. Л. 65].

Предположение, что такой шаг был сделан Василевской по собственной инициативе, едва ли уместно. Несомненно, имела место просьба Сталина¹². Возникает вопрос, почему были затребованы названные документы? Возможно, в связи с предполагаемым визитом Ланге и Орлеманьского. Но, скорее всего, это следует связывать с поступлением в Москву материалов КРН в конце января 1944 г., которые Сталин получил только месяц спустя.

Возвращаясь к документам В. Василевской, нужно отметить, что они оказались в конце февраля 1944 г. все-таки невостребованными, хотя есть подтверждение, что записку Василевской Сталин прочитал. Он не оставил на документах никаких помет и вряд ли потому, что это были только их проекты. Более вероятно другое. Внимание советского лидера в это время занимало внешнеполитическое "звучание" польского "вопроса". 27 февраля в Москве было получено специальное послание Черчилля, посвященное советско-польским отношениям, с которым солидаризировался Рузвельт. Сталина стремились принудить к восстановлению отношений с польским правительством в эмиграции, несколько скорректировавшим свою позицию. 3 марта последовал резкий советский ответ [19. Т. 1. С. 202 - 205; Т. 2. С. 126 - 127].

В марте-начале апреля 1944 г. в обсуждении идеи создания ПНК в Москве, по-видимому, вновь наступила некоторая пауза. Как подчеркивал в июле 1944 г. А. Витос, обсуждение с советским руководством проблемы создания ПНК, начатое в конце 1943 г., "осуществлялось с перерывами" [7. Т. VIII. С. 141]. Теперь для Кремля и деятелей СПП на первый план выдвинулись проблемы укрепления Польской армии, создания Польского партизанского штаба. Кроме того, появилось дополнительное, весьма важное обстоятельство. 17 марта 1944 г. Димитров уведомил Молотова (а значит, и Сталина) о получении телеграммы от ЦК ППР. В ней извещалось о направлении в Москву делегации КРН, которая "даст исчерпывающий ответ о ситуации в стране и точно ответит на Ваши вопросы". 29 марта 1944 г. нарком госбезопасности СССР В. Н. Меркулов напра-

¹¹ Положительный ответ был получен Москвой 25 марта 1944 г., 21 апреля гости прибыли в Москву, 24 апреля Ланге, а 26 апреля Орлеманьский были приняты Молотовым, а затем 28 апреля, 4 и 17 мая Сталиным.

¹² Контакты Василевской с советским лидером были регулярными, они вовсе не ограничиваются теми датами, которые зафиксированы в журналах посетителей кремлевского кабинета. Некоторый период времени Василевская имела возможность звонить Сталину прямо в кабинет, минуя секретарей.

вил Сталину, Молотову и Берии дополнительные информационные материалы о КРН [16. Ф. 495. Оп. 74. Д. 435. Л. 46, 55]. Днем раньше, 28 марта 1944 г. делегация КРН была уже за Бугом и прибыла в расположение советских партизанских отрядов. Вместе с ними она через десять дней приблизилась к линии фронта. В начале апреля был установлен контакт с Москвой. 11 апреля делегация двинулась к р. Припять, пытаясь перейти линию фронта¹³.

Можно с уверенностью утверждать, что информация о продвижении делегации по пути в Москву регулярно поступала к Сталину, державшему развитие польских дел под личным контролем. Без согласия Сталина в середине апреля 1944 г. не мог быть решен и вопрос о направлении самолета в партизанские края за этой делегацией.

В условиях ожидания прибытия делегации КРН в Москву, о чем Василевской было известно заранее [11. Т. VII. S. 405], 13 апреля 1944 г. состоялся пленум Главного правления СПП. Обсуждались итоги деятельности и программные положения Союза [20. С. 444 - 445; 7. Т. VIII. С. 80 - 99]. 15 апреля 1944 г. в Секретариате Сталина зарегистрировали поступление еще двух документов, которые в деле Архива Президента РФ образуют единый блок с материалами, полученными от Василевской 25 февраля 1944 г.

Теперь Сталину были предоставлены "Декларация Польского национального комитета" и обращение "К польскому народу". Сталин ознакомился с документами между 15 и 23 апреля 1944 г., о чем свидетельствует делопроизводственная дата. Оба документа имеют правку Сталина. Что касается Декларации ПНК [6. Оп. 66. Д. 26. Л. 91 - 110], то советский лидер сделал на ней ряд замечаний. Он расставил знаки препинания, как редактор поправил текст в соответствии с русским правописанием и устранил не единожды встречающиеся полонизмы, свидетельствующие, что текст Декларации составлен и переведен на русский язык поляками, хорошо, но не идеально владевшими русским языком. Имеются на полях текста и существенные пометы. Так, напротив пункта о расширении границ Польши на западе Сталин написал: "А восточные?" Опережая этим вопросом знакомство с зафиксированным несколько ниже признанием советско-польской границы 1941 г., Сталин продемонстрировал свое особое политико-психологическое реагирование на проблему.

Вниманием Сталина отмечен еще ряд положений Декларации. В раздел о правах и социальном страховании он предлагал добавить пункт о страховании по безработице, что учтено в Манифесте Польского комитета национального освобождения (ПКНО). Сталин отчеркнул по левому полю весь абзац о переустройстве аграрной системы Польши и написал: "Обдумать". Эта ремарка также учтена в Манифесте, где устранен принцип всеобщности ликвидации латифундий и помещичьих угодий через введение, прежде всего, ограничений по площади; de facto выведены из аграрной реформы церковные земли; усилена патриотическая мотивация при изъятии земли; предусмотрено возмещение за нее.

Весьма симптоматично, что над дважды встречающимися словами "доморощенные реакционеры" Сталин дважды написал: "Кто это?" Наконец, Сталин зачеркнул название Польский национальный комитет и предложил свой вари-

¹³ Эти попытки длительное время не давали результатов. В начале мая 1944 г. делегация была вывезена специальным советским самолетом и 16 мая вечером прибыла в Москву [7. Т. VIII. С. 165 - 170].

ант - Национальный комитет освобождения Польши, чем подчеркнул временный характер его существования.

Важно отметить, что Сталин уделил пристальное внимание именно Декларации как документу программному, с конкретным идейно-политическим содержанием. Он не внес никаких изменений в концепцию создания Временного правительства "при участии в нем представителей всех сил общества, которые боролись с оккупацией". Он не опротестовал и намерение "немедленно после изгнания немцев приступить к восстановлению органов польской государственности".

Что касается обращения "К польскому народу", то здесь правка Сталина не носила принципиального характера и была лишь редакционной [6. Оп. 66. Д. 26. Л. 130 - 138]. Но есть и существенный момент: в обращении впервые было использовано название Польский комитет национального освобождения, которое Сталин оставил без каких-либо замечаний, и которое вошло в историю послевоенной Польши.

Принципиально важно и то, что в середине апреля 1944 г., то есть за месяц до прибытия делегации КРН, в Москве уже был готов вариант признания КРН верховным органом власти, которому "подчинялись организации поляков за границей, и в первую очередь Союз польских патриотов и созданная им армия".

Хотя оба документа, полученные Секретариатом Сталина 15 апреля 1944 г., не датированы, есть свидетельства, что Декларация более раннего происхождения, и между документами есть существенные различия в формуле установления послевоенной власти. В Декларации констатировалось намерение создать представительный центр, претендующий на организацию правительства в освобожденной Польше. Обращение же предавало гласности факт создания законной представительной и исполнительной власти в форме КРН и ПКНО. Польский народ уведомлялся о том, что "Национальный Совет Польши, Временный парламент польского народа создал Польский комитет национального освобождения (подчеркнуто в документе. - А. Н.) как законный временный орган исполнительной власти для руководства освободительной борьбой народа, для завоевания независимости и восстановления польской государственности".

Возникает вопрос, к какому из двух представленных документов склонялся Сталин? По-видимому, решение все еще не было в Кремле принято. Как вспоминала Василевская, сохранялось "убеждение, что следует повременить с созданием правительства, хотя и временного, потому что еще, может быть, удастся это правительство расширить на основе некоего соглашения с эмигрантским правительством, не собственно с ним, а с отдельными лицами из него..." [11. Т. VII. S. 409].

Доступные документы подтверждают слова Василевской. На состоявшейся 17 мая 1944 г. заключительной встрече Сталина с О. Ланге, который находился в СССР уже около трех недель, советский лидер уделил особое внимание обсуждению проблемы создания власти на освобожденных польских землях. Он предлагал собеседнику для размышлений различные варианты ее решения: "Нужно постараться создать единое правительство из поляков, проживающих в Англии, Америке и России"; "Самым лучшим было бы создание в районе Польши некоторого временного правительства вроде национального Комитета, которое заставило бы Англию и Америку признать себя". Последние слова Сталина поддержал Ланге, сказав, что "именно такова и его идея", что Комитет должен представлять собой "временный орган власти", который "приглашает других поляков принять в нем участие". Сталин продолжал объяснять свою по-

зицию: "Национальный комитет нам нужен с чисто военной точки зрения. Мы не будем поступать в Польше так, как действовал АМГОТ¹⁴ в Италии. Должен существовать какой-то польский орган власти. Польскую армию мы тоже не хотим обременять обязанностями гражданского управления. Необходим орган власти, который поговорил бы с польским крестьянством, интеллигенцией, рабочими" [16. Ф. 558. Оп. 11. Д. 354. Л. 57 - 60].

В ходе разговора Сталин выдвинул идею возобновления советско-польских переговоров. Поинтересовавшись, не будет ли Ланге в Лондоне, где он "мог бы поговорить с Миколайчиком и другими поляками в Лондоне", глава СССР предложил ему быть посредником и "сказать полякам, что мы вовсе не против того, чтобы начать переговоры с лондонским правительством". Если принять во внимание, что беседа происходила на следующий день после прибытия делегации КРН в Москву для ведения переговоров о создании альтернативного польскому правительству органа власти, то продемонстрированное Сталиным стремление к возобновлению контактов с польским "Лондоном" было принципиально важным политическим шагом. Это подтверждается той настойчивостью, с какой Сталин убеждал Ланге "заехать в Лондон" до возвращения в США и стать, строго говоря, эмиссаром Москвы: "Ланге может заявить полякам в Лондоне, что он, тов. Сталин, сказал ему, что нужно создать новое польское правительство с включением в него людей из польской эмиграции, находящихся в Америке, России и Англии... Хорошо было бы переговорить непосредственно с кем-либо из поляков. Он, тов. Сталин, вовсе не считает, что Соснковский не может измениться. Он, тов. Сталин, с известной оговоркой считает Соснковского и других поляков польскими патриотами. Ланге мог бы сказать полякам в Лондоне, что у нас нет предвзятого мнения, что с ними нельзя разговаривать. Но мы хотим разговаривать с живыми поляками, а не с Черчиллем или с Иденом. Ланге может объяснить им, что мы воевать с ними не хотим. Мы на известных условиях хотим с ними договориться..." [16. Ф. 558. Оп. 11. Д. 354. Л. 61]. Таким образом, имея в Москве делегацию КРН и запланированные встречи с ней, Сталин серьезно рассчитывал и на параллельные переговоры с представителями признанного в мировом сообществе, за исключением СССР, польского правительства.

Ланге выполнил порученную ему миссию и, прибыв в США, встретился с Ст. Миколайчиком. Советско-польские переговоры состоялись в Лондоне в мае-июне 1944 г., но вновь, как и раньше, "уперлись" в противостояние сторон по вопросу о границе. Для нас, в данном случае, важно констатировать другое. Искушенный политик, Сталин, стремился иметь в своем распоряжении не одну, а две политические "площадки" для максимально тактически удобного и минимально уязвимого варианта решения вопроса о новом польском политическом представительстве. Прежде всего, его интересовала проблема сохранения стабильности отношений внутри антигитлеровской коалиции. Во имя этого он шел на публичное признание "польским патриотом" даже своего главного врага в польском правительстве - генерала К. Соснковского.

Документы свидетельствуют, что как после прибытия в Москву делегации КРН и неоднократных встреч советского лидера с ней, так и после неудачей закончившихся 23 июня 1944 г. неофициальных переговоров посла В. З. Лебедева с Ст. Миколайчиком, окончательное решение в Кремле все еще не было приня-

¹⁴ АМГОТ - Англо-американское управление итальянскими территориями в 1943 - 1945 гг.

то. Отвечая 24 июня 1944 г. на послание Рузвельта, где речь шла о встрече последнего с Миколайчиком, Сталин писал: "Советское правительство видит важнейшие предпосылки этого (речь идет о "правильном решении вопроса о советско-польских отношениях". - А. Н.) в реорганизации эмигрантского польского правительства, которая обеспечила бы участие в нем как польских деятелей в Англии, так и польских деятелей в США и СССР, и особенно польских демократических деятелей, находящихся в самой Польше" [19. Т. 2. С. 147]. Нетрудно заметить, что Сталин модифицировал свою формулу реорганизации польского правительства в эмиграции с учетом факта существования КРН.

Таким образом, летом 1944 г. Сталин, как известно, мастер многоходовых комбинаций, имел в виду различные варианты решения вопроса о признаваемой им власти в Польше. И вряд ли можно расценивать только как тактический прием демонстрацию советским лидером в конце июня 1944 г. приверженности идее реконструкции правительства в эмиграции. Думается, что Сталина весьма устроило бы повторение поляками чехословацкого опыта организации на легитимной основе власти, ориентированной на СССР.

Но стойкость польских либерально-демократических кругов в неприятии советской концепции безопасности и перехода страны в сферу интересов и контроля СССР оставляли Кремлю слишком узкий политический "коридор" для маневра. Тогда, когда вопрос о власти встал в практическую плоскость, ставка на польских коммунистов становилась не только единственно возможной, но и неизбежной. Причем отчетливо просматривалось стремление Сталина, отдавая власть в руки коммунистов, придать ей коалиционный характер, допуская к участию во власти тех социалистов, людовцев, демократов, кто признавал единственно реальный в тех условиях путь власти - переориентацию на СССР.

К сожалению, не представляется возможным на документальной основе реконструировать позицию Сталина на происходивших в мае-июне 1944 г. переговорах с делегацией КРН и деятелями СПП и ЦБКП. ( Записи этих переговоров в российских архивах не обнаружены и, скорее всего, вообще не велись.) Если же исходить из воспоминаний их польских участников, например В. Василевской и Я. Ханемана, то обсуждалась концепция создания не Комитета, а Временного правительства. Сталин, по-видимому, публично не противился такому развитию событий (может быть, считая их ход удобным для отношений с западными партнерами), иначе не появилось бы известное письмо Э. Осубки-Моравского и В. Василевской от 15 июля 1944 г. с предложением создать Временное правительство. Вечером того же дня Василевская вручила письмо Сталину [11. Т. VII. S. 409; 7. Т. VIII. С. 131 - 133, 172 - 173; 12. С. 81]. Сведениями о содержании ответа Сталина на это письмо мы, к сожалению, не располагаем. Но вряд ли без санкции Сталина Василевская, Осубка-Моравский, Завадский и Роля-Жимерский направили 17 июля 1944 г. известную телеграмму Гомулке, которого извещали, что "вопрос формирования временного правительства в форме Национального комитета является непосредственно актуальным". Гомулке предлагалось срочно прибыть в Москву во главе большой делегации и сообщалось, что "к организации перелета приняты все меры" [1. Т. I. С. 48].

Приведенные конкретно-исторические материалы показывают, что Сталин, будучи осторожным и расчетливым политиком, "прорабатывал" одну и ту же проблему в рамках разных подходов. Такой анализ, как известно, весьма продуктивен, ибо способствует стереоскопическому видению цели. Советский лидер не упускал из вида различные варианты установления власти в Польше. Он

затягивал решение, выбирая для него точное время. По доступным источникам и последовавшему ряду событий можно заключить, что Сталин не отбрасывал и возможность реализации промежуточного варианта. Как математик он высчитывал недели и даже дни для принятия оптимального, соответствующего его интересам решения.

18 июля 1944 г. ситуация на советско-германском фронте изменилась. До вступления Красной Армии на польскую землю оставались считанные часы, когда на совместном заседании представителей КРН и Главного правления СПП, о котором Сталин, несомненно, знал, было принято решение создать исполнительный орган, временно замещающий правительство, - "Делегатуру КРН для освобожденных земель". 19 июля членов Делегатуры принял Сталин. Он высказал благожелательное отношение к этому решению [7. Т. VIII. С. 141].

Между тем советские и польские войска форсировали Буг и пересекли межгосударственную границу. 21 июля 1944 г. командующий 1-м Белорусским фронтом К. К. Рокоссовский получил приказ Ставки Верховного главнокомандующего об овладении городом Люблином [6. Оп. 50. Д. 104. Л. 76]. Поздним вечером этого дня Сталин встречался с большой делегацией из представителей КРН, СПП и ЦБКП. Без сомнения, на этой встрече было принято окончательное решение и создан ПКНО, а также утвержден отредактированный комиссией во главе с Ю. Борейшей, который до этого не участвовал в переговорах со Сталиным, текст Манифеста ПКНО. В основе Манифеста лежало "Обращение к польскому народу", с которым в апреле 1944 г. знакомился Сталин, о чем есть соответствующая делопроизводственная помета на документе: "Опубликовано 25 июля (в "Известиях". - А. Н.). В измененной редакции" [6. Оп. 66. Д. 26. Л. 138]. Важно отметить и другое: эта помета свидетельствует, что с апреля 1944 г. никакой другой вариант Манифеста через Секретариат Сталина не проходил. Хотя исключить, что со Сталиным периодически консультировали какие-то варианты, тоже нельзя.

Участники встречи в Кремле вышли из кабинета Сталина в 0 час. 50 мин 22 июля 1944 г., пробыв там около полутора часов [12. С. 82; 10. S. 575]. В тот же день Манифест был оглашен в освобожденном г. Хелме.

Таковым было участие Москвы и лично Сталина в организации приемлемого для него партнера по межгосударственным отношениям с Польшей. Дав согласие на создание исполнительной польской власти в форме Комитета, советский лидер решал ряд задач. Он обеспечивал взаимодействие командования Красной Армии с признаваемой им польской гражданской администрацией и избегал варианта установления прямого оккупационного управления страной. Кроме того, СССР теперь располагал весьма выгодными исходными позициями в предстоявшей борьбе как в самой Польше, так и на международной арене за характер власти и ее удержание. Причем сделал все это он вопреки намерениям и замыслам союзников, которые не могли предотвратить совершавшиеся события.

Теперь, после создания ПКНО, Сталин обретал дополнительный "аргумент" при разрешении разногласий с союзниками по польскому "вопросу". Вместе с тем, вставала проблема легитимности этой власти, ее социальной базы и международного признания. Поэтому возможность коллективных решений союзников на этот счет советским лидером все еще полностью не исключалась. Откликаясь на просьбу Черчилля принять Миколайчика в Москве, Сталин 23 июля 1944 г. не только уведомил его и Рузвельта об установлении Москвой контакта

с ПКНО, "который создан недавно Национальным Советом Польши", но одновременно предлагал дальнейшие переговоры: "Польский Комитет не могу считать правительством Польши, но возможно, что в дальнейшем он послужит ядром для образования временного правительства из демократических сил" [19. Т. 1. С. 244 - 245; Т. 2. С. 151]. Тем самым была обозначена исторически краткосрочная "жизнь" этого органа власти и прагматизм самого согласия Москвы на учреждение ПКНО.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Восточная Европа в документах российских архивов. 1944 - 1953. М.; Новосибирск, 1997, 1998. Т. I - II.

2. Советский фактор в Восточной Европе. М., 1999, 2002. Т. 1 - 2.

3. НКВД и польское подполье. 1944 - 1945 (По "Особым папкам" И. В. Сталина). М., 1994; "Из Варшавы. Москва. Товарищу Берия..." Документы НКВД СССР о польском подполье. 1944 - 1945. М.; Новосибирск, 2001; Три визита А. Я. Вышинского в Бухарест. 1944 - 1946. Документы российских архивов. М., 1998; Трансильванский вопрос. Венгеро-румынский территориальный спор и СССР. 1940 - 1946. Документы. М., 2000.

4. Волокитина Т. В., Мурашко Г. П., Носкова А. Ф. Народная демократия: миф или реальность? Общественно-политические процессы в Восточной Европе. 1944 - 1948. М., 1993.

5. Duraczynski E. Polska. 1939 - 1945. Dzieje polityczne. Warszawa, 1999.

6. Архив Президента РФ. Ф. 3.

7. Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1973. Т. VII; М., 1974. Т. VIII.

8. Новая и новейшая история. 2003. N 6.

9. Парсаданова В. С. Советско-польские отношения в годы Великой Отечественной войны. 1941 - 1945. М., 1982.

10. Czubinski A. Dzieje Najnowsze Polski do roku 1945. Poznan 1993; Friszke A. Polska. Losy Panstwa i Narodu. 1939 - 1989. Warszawa 2003.

11. Archiwum ruchu robotniczego. Warszawa, 1982. T. VII; Warszawa, 1984. T. IX.

12. Посетители кремлевского кабинета И. В. Сталина // Исторический архив. 1996. N 3.

13. Переговоры Э. Бенеша в Москве // Вопросы истории. 2001. N 1.

14. Георги Димитров. Дневник. 9 март 1933 - 6 февруари 1949. София, 1997.

15. СССР-Польша. Механизмы подчинения. 1944 - 1949. М., 1995.

16. Российский Государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 495. Оп. 74. Д. 434.

17. Polska Partia Robotnicza. Dokumenty programowe. 1942 - 1948. Warszawa, 1984.

18. Gomutka W. Pamietniki. Warszawa, 1994. T. II.

19. Переписка Председателя Совета Министров СССР с президентами США и премьер-министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны. 1941 - 1945 гг. М., 1957. Т. 1, 2.

20. Коминтерн и Вторая мировая война. М., 1988. Ч. II. После 22 июня 1941 г.