© И. С. ИВАНОВА, кандидат философских наук

Поэты и философы Серебряного века много размышляли о феномене времени: прошлого, настоящего и будущего. Религиозный мыслитель С. Н. Булгаков считал, что время послано человечеству за его грехопадение, и поэтому "человек вместо того, чтобы стать господином мира, оказался его пленником" [1].

Ощущая себя "у времени в плену", интеллигенция мучительно переживала надвигающуюся неизбежность смены культурно-исторической ситуации в России, приближение революционных потрясений, сознавая, что только "в идеальном космосе, воплощающем полноту совершенства, нет места... всей исторической драме... злу,... лжи,... горю" [2].

Ощущение гармонии человека с миром, внутреннее понимание связей между всем существующим дано не всем, а лишь избранникам Божьим, "блаженным". Тем, кто, как говорил К. Бальмонт, "душою ожидающей любит Бога своего, кто, забыв свое порочное, победил громаду зол", такой человек видит сам мост "между Временем и вечностью" [3], сам является этим мостом.

Чаще всего состояние гармонии со временем человек испытывает в детстве и в юности. М. Цветаева, например, в молодости чувствовала блаженство от своей причастности к пространственно-временной

стр. 21

системе Земли. Поэтесса считала, что будет служить Времени, выражая своей поэзией его дух: "Господин мой - Время" [4]. Когда-то она хотела понять время и учиться у него: "Нет у тебя верней Слуги и понятливей ученицы" [5]. Ощущать бытие было так же приятно, как пить любимое вино: "О, бытие! Глоток горячего грога на сон грядущий" [6].

Гармонично начинались жизнь и творчество во времени и у А. Ахматовой: Время своего рождения поэтесса считает святым и блаженным. В стихотворении "Родилась я ни поздно, ни рано" она пишет: "Родилась я ни поздно, ни рано, это время блаженно одно" [7]. О юных годах своей жизни поэтесса вспоминает: "Юность была молитва воскресная" [8].

Гармония человека со временем существует, пока в его сознании не произошло отделение себя от объективного мира, пока он не изведал личные и социальные катаклизмы, пока не возникла в его голове мысль о неизбежности смерти, пока не осознал он свои одиночество и незащищенность в мире.

Восприятие времени жизни поэтами Серебряного века порой близко к философии экзистенциализма, гласящей, что "человек не должен убегать от сознания своей смертности" [9]. Почти все поэты Серебряного века встали перед проблемой жизни как дороги к смерти и отразили ее в своих стихах. Вопрос о бренности земного существования они решали через противопоставление земного времени, в котором смерть во плоти - преграда для общения Духа с живыми, времени космическому, в котором происходит высвобождение Духа для бытия на новом уровне.

Все поэты и философы Серебряного века по духу были близки к ницшеанству, но идею сверхчеловека понимали по-своему. На вопрос о том, как должен относиться к смерти сверхчеловек, ответил В. Соловьев: "Сверхчеловек должен быть прежде всего победителем смерти - освобожденным освободителем человечества от тех существенных условий, которые делают смерть необходимою, и, следовательно, исполнителем тех условий, при которых можно или вовсе не умирать, или, умерев, воскреснуть для вечной жизни" [10].

Цели, поставленной Вл. Соловьевым в философской статье, поэты Серебряного века пытались добиться в стихах. Они через творчество преодолевали смерть в Духе. М. Цветаева в стихотворении "Идешь на меня похожий" создает условно-романтическую ситуацию: из-под земли выходит голос умершей, останавливает идущего мимо ее могилы прохожего ("Я тоже была, прохожий!"), воссоздает облик поэтессы, который был при жизни: кровь приливала к коже, кудри вились, любила смеяться, когда нельзя и т.д. Разговор мертвой лирической героини с живыми - это восстание духа против закона конечности материального бытия во времени.

стр. 22

Преодолеть смерть в духе, общаться с будущими живыми духовно мечтал и В. Я. Брюсов. В стихотворении "В дни запустении" он рисует грядущее как царство хаоса и всеобщего запустения: "На площадях плодиться будут змеи, в дворцовых залах поселятся львы" [11]. Но грядущее, разрушающее ценности настоящего, его материю, плоть субъекта, не может, по мысли поэта, уничтожить дух. В неведомых столетиях появится пришелец, которого заинтересует прах разрушенной временем жизни, человек проникнет в глубь книгохранилищ, былое потрясет мозг его, дух В. Я. Брюсова как дух творца предстанет перед этим избранником и скажет ему: "Я был, я мыслил, я прошел, как дым" [12].

Чем больше угроза уничтожения индивидуума, тем сильнее в его сознании жажда не только жить, но и быть любимым. По мнению М. Цветаевой, "конечность существования человека в земном пространстве и времени обязывает к соблюдению неких морально-этических норм, а именно к выполнению библейских заповедей: возлюби ближнего своего и возлюби врага своего. Человек достоин любви уже потому, что обречен смерти, потому, что он жертва Времени". В стихотворении "Уж сколько их упало в эту бездну", предчувствуя, что в будущем наступит смерть, поэтесса обращается к живущим с просьбой о любви в настоящем: "Послушайте! Еще меня любите за то, что я умру" [13]. Ценность человеческой жизни поэтесса видит в ее сиюминутности, что перекликается с концепцией неокантианства.

Аналогичный призыв звучит и в лирике З. Гиппиус. Поэтесса, любя себя "как Бога", культивировала свою жизнь, считая ее ценностью, достойной воспоминаний и любви других людей. Обращаясь в стихотворении "Иди за мной" к неизвестному, она пишет: "Не забывай моих последних дней. Пойми меня, когда меня не станет" [14]. Тем не менее, преодоление смерти в Духе, который в дальнейшем будет жить в космическом пространстве времени, общаться с живущими во плоти, возможно только при условии сохранения самого Божественного мира, не только Земли Бога, но и его Вселенной.

Среди поэтов Серебряного века особенно ярко описывает гибель мира Г. Иванов: "Мир оплывает, как свеча, и пламя пальцы обжигает. Бессмертной музыкой звуча, он ширится и погибает. И тьма - уже не тьма, а свет. И да - уже не да, а нет" [15]. В этой трагедии, тем не менее, поэт видит катарсис: тьма переходит в свет, родится новая гармония. После апокалипсиса создается новый мир, в котором есть Бог. Лирика Г. Иванова, в целом близкого в вопросе о времени и развитии мира к атеизму, противопоставлена лирике В. Иванова, религиозной, смиренной и просветленной.

Как и все поэты Серебряного века, В. Иванов уделяет немалое внимание теме смерти, тому, что человек - жертва Времени. В стихотворении "Ответный сонет" он пишет: "Мы - нива; время жнец; по-

стр. 23

томство - рига. Потомкам - цепь трудолюбивых будней" [16]. Понятие времени у В. Иванова носит религиозную окраску, что отражено в стихотворении "Февраль": "Каждый час его [смертного] сосчитан... над ним прочитан с детства смертный приговор". Выход В. Иванов находит в вере в милосердие Божие, в счастливую загробную жизнь. Так же, на первый взгляд оптимистично, решал проблему обреченности субъекта смерти Н. С. Гумилев, который верил, что после смерти он попадет в рай. В стихотворении "Рай" поэт представляет себя разговаривающим с апостолом Петром и доказывающим, что после смерти место его в раю: "Апостол Петр, бери свои ключи, достойный рая в дверь его стучит" [17].

В стихах данных поэтов преодоление времени в духе имеет разнородные корни. Здесь и влияние Ф. Ницше, и христианская религия, и буддизм. Дело в том, что строгое и консервативное православие не всем поэтам Серебряного века представлялось спасением от грядущей смерти. Так, в лирике Н. С. Гумилева христианское учение о будущем перемешивается с древнеиндийским верованием в перевоплощения душ. В стихотворении "Я верил, я думал" поэт сначала создает образ будущего как чего-то страшного, неизвестного: "Летящей горою за мною несется вчера, а завтра меня впереди ожидает, как бездна". Будущее поэт представляет как падение в завтра, в бездну, которое тем страшнее, чем выше поэт в настоящем. В итоге он видит себя перевоплощенным даже не в живое существо, а в предмет: сердце поэта - "колокольчик фарфоровый в желтом Китае на пагоде пестрой". В этом новом перевоплощении поэт видит мир, но мир не воспринимает его как живого. Сердце одушевленное, оно звенит, но тихой девушке "в платье из красных шелков" эти "легкие, легкие звоны" представляются лишь звоном колокольчика, который она слушает бездумно. Гумилев обращается к другой религии спасения, пытаясь через нее решить проблему конечности существования в земном времени, но видит, что в этой религии его будущее ужасно.

Существование человека в пространстве и времени в лирике поэтов Серебряного века рисуется довольно мрачно: "Пространством и временем задавил нас тяжелый рок. Но в духе преодолели мы все пространство и в духе преодолели мы все времена... Времена и пространство не только поглощают и творчество, но и нас самих выкидывают на поверхность жизни, как ничтожный отброс бессмысленного смысла" [18]. Человек ощущает не только свою предназначенность смерти, но и одиночество, заброшенность в мире (мотивы заброшенности связаны с философией экзистенциализма, см. указанную книгу А. А. Радугина). Одиночество человека в мире сопоставимо с концом света. В стихотворении "Одинокому" А. Белый утешает человека, который остался один среди Вселенной, тем, что скоро наступит гибель мира: "Над морем золотого льда промчатся быстрые года... Падет

стр. 24

бесследно солнце злое" [19]. Ужас предвестия смерти, кошмар одиночества, состояние выброшенности из одного мира и сложность приспособления к другому. Течение времени драматично, так как оно прерывисто: между уходящим и будущим - пустая пропасть настоящего, когда кажется, что "время остановилось", но за остановкой - снова движение.

Процесс смены состояний лирического героя во времени и пространстве отражен в стихотворном цикле М. Волошина "Когда время останавливается". Первоначально он находится в замкнутом пространстве. События в жизни личности или государства еще не свершились. Драма движения не начата. Это момент покоя, гармонии с космическим временем. Но вот начинается "гамлетовская драма": "В прошлом разомкнуты древние звенья. В будущем смутные лики теней" [20]. Тот, кто не помнит своего прошлого, не может создать будущего, а память, эта "неверная нить Ариадны, рвется в дрожащих руках". Как соединить разомкнутые цепи и звенья, постигнуть смысл происходящего? Человек начинает выделять себя из мира не как песчинку, которую несет поток, а как личность, осознающую свою неповторимость и одновременно свое место в мире и законы мироздания, как это делает М. Волошин: "Я ловлю разрывы ткани в вечном кружеве минут" [21]. В этот момент свивается "жутких мыслей и пороков нас связующая нить", субъект снова хочет окружить себя оболочкой внешнего мира, внешнего времени. Образ времени становится у поэта словно материальным, чем-то вроде ткани, вырабатываемой Вселенной: "В тумане звезды время ткут". Обращает на себя внимание слово "ткут". Оно рождает ассоциативный ряд: нить, паутина, паук. Образы вытекают один из другого, и вот уже в стихотворении "В цирке" Волошин пытается осмыслить себя как клоуна-жертву, попавшую в паутину внешнего мира и умирающую, испытывающую в ней боль. Человек запутался в паутине времени. Для поэта сюжет остановившегося времени с образами всепоглощающей вечности - это еще не вся картина мироздания и не все мировидение, но отражение одной из наиболее мрачных его сторон. Недаром герой Волошина, зная, что придется уходить из мира в вечность снова, боится этого, говоря, что вечность "так беспощадна, так сурова и звездным ужасом полна!" [22].

Так в категорию времени косвенно начинают входить понятия добра и зла - на это указывают оценочные эпитеты вечности - "беспощадна", "сурова". Безвыходность положения усиливается тем, что и космический пространственно-временной континуум, по представлению лирического героя Волошина, немилосерден к человеку.

стр. 25

Литература

1. Булгаков С. Н. Труды по социологии и теологии: В 2 т. М., 1997. Т. 2. С. 206.

2. Указ. Соч. Т. 1. С. 196 - 197.

3. Бальмонт К. Стихи. СПб., 1997. С. 172.

4. Цветаева М. И. Сочинения. М., 1992. С. 83.

5. Цветаева М. И. Стихи и поэмы. М., 1997. С. 185.

6. Там же. С. 120.

7. Ахматова А. А. Избранное. М., 1974. С. 187.

8. Там же.

9. Радугин А. Л. Философия. М., 1995. С. 50.

10. Соловьев В. Л. Сочинения. М., 1994. С. 312.

11. Брюсов В. Я. Стихотворения. Поэмы. М., 1987. С. 99.

12. Там же.

13. Цветаева М. И. Стихи и поэмы. С. 36.

14. Гиппиус З. Н. Тихое пламя. М., 1996. С. 32.

15. Иванов Г. Стихотворения. М., 1994. С. 304.

16. Иванов В. Стихотворения. Поэмы. Трагедии. СПб., 1995. Т. 2. С. 160.

17. Гумилев Н. С. Стихотворения и поэмы. М., 1991. С. 128.

18. Белый А. Символизм как миропонимание. М., 1994. С. 172.

19. Белый А. Стихотворения. Ростов-на-Дону, 1996. С. 86.

20. Волошин М. Лирика. Минск, 2003. С. 56.

21. Волошин М. Жизнь - бесконечное познание. М., 1995. С. 70.

22. Там же. С. 60.