«Права народов», этнические меньшинства и я-идентичность

Актуальные публикации по вопросам философии. Книги, статьи, заметки.

NEW ФИЛОСОФИЯ


ФИЛОСОФИЯ: новые материалы (2021)

Меню для авторов

ФИЛОСОФИЯ: экспорт материалов
Скачать бесплатно! Научная работа на тему «Права народов», этнические меньшинства и я-идентичность. Аудитория: ученые, педагоги, деятели науки, работники образования, студенты (18-50). Minsk, Belarus. Research paper. Agreement.

Полезные ссылки

BIBLIOTEKA.BY Беларусь глазами птиц HIT.BY! Звёздная жизнь KAHANNE.COM Беларусь в Инстаграме


Публикатор:
Опубликовано в библиотеке: 2005-02-23

Сухачёв В. Ю.

Национальный вопрос и права беженцев. СПб.: СПб писательская организация, 1998. С. 72-88.

Сначала перестройка, а затем распад СССР вызвали к жизни на первый взгляд необычно интенсивный феномен, связанный с феноменом нации. Перестройка в свое время воспринималась большинством населения СССР как демократизация общества и в первую очередь как обретение свободы Я. Я вовсе не собираюсь отрицать того, что определенные результаты в этом процессе были достигнуты, но мне хотелось бы обратить внимание на некоторые эффекты и перестройки, и последующего периода, которые разворачивают интенсивные ряды событийности вокруг феномена нации на всем громадном пространстве бывшего Союза. В частности любопытно вспомнить, что демократия неразрывно связывалась с «национальным возрождением», с требованиями «национальных суверенитетов» и т.п. Вспомним, например, слова Г. Попова о «демократическом социализме», который, по его мнению, «означает самостоятельность национальных республик, сделав равноправными все народы, составляющие на какой-то территории большинство среди населения» [1]. Или еще одно высказывание того же периода: «Мы любим повторять, что перестройка дала нам исторический шанс на обретение цивилизационного существования, включая национальное достоинство» [2]. На первый взгляд утверждения вполне достойные и явно не вызывают никакого подозрения. Хотя основания для подозрения уже начинали появляться и в 1989 г. Я приведу утверждения, так сказать, синхронные с упомянутыми выше. Так секретарь ЦК Компартии Эстонии И. Тооме в интервью журналисту, объясняя «национальное пробуждение», жалуется на то, что появление в Эстонии «неэстонского населения» привело к тому, что «эстонцы не чувствовали себя дома» [3]. При этом он говорит о том, что «виноваты в проблемах миграции не мигранты, а ведомственная политика союзных министерств», и поэтому для артикуляции статуса неэстонского населения «в прессе стал применяться термин «мигрант» [4]. Однако попробуем проанализировать все эти синхронные высказывания. Итак, демократия отчетливо и явно связывается с «самостоятельность национальных республик», «национальным суверенитетом», «национальным достоинством» и т.п. Казалось бы, что здесь страшного? По видимому, все упирается в те дискурсивные развертки, которые стоят за терминами «нация» и «демократия», за их связанностью, и в те далеко недискурсивные практики, которые синхронны дискурсам «нации & демократии». Что же понимается под термином «нация» в утверждении тогда товарища А. Брзаускаса: «Национальное пробуждение — непременная часть пробуждения социального, и этот процесс только начали» [5], и в интервью секретаря эстонского ЦК КПСС, и в словах Г.Попова и т.д.? Речь идет о вполне очевидных вещах: «национальное пробуждение», стремящееся к восстановлению «национального достоинства» в форме «национального суверенитета» оказывается процессом этатизации этничности, а, ассимилируя этничность с матрицей демократии, мы оказываемся перед лицом еще более жесткого процесса «социализации» этничности.

Немного из генеалогии «нации»
Что является условие возможности подобного отождествления? Попытаемся обратиться к своего рода генеалогии дискурса нации. В конце XVII — начале XVIII вв. выражение «мой народ» в устах суверена, короля, включал в себя подданных без различия этнического происхождения. Это было в первую очередь правовое о-пределение, правовая дефиниция. Таким образом, «народ» появляется особенно в период Новой истории как эффект правового дискурса. Сама суверенная власть короля определена юридическими установлениями, — монархия была определена правовым образом. Думаю, что здесь нет прямого изоморфизма между средневекой юридической практикой и «народной» дискурсивностью. Средневековье знало не столько «общество в целом», а право, точнее, как пишет Э. Ю. Соловьев, права или «вольности» корпораций и сословий, «меняющихся от места к месту, от сословия к сословию и признаваемых обществом именно в этой их гетерогенности. Право феодального общества ставит во главу угла то, что отличает одну традиционную социальную группу от другой: это уважаемые государством, а также взаимоуважаемые сословно-корпоративные особенности, или привилегии….Идея правопорядка сводится, иными словами, к идее соблюдения иерархии привилегий, к защите ее от захватного или деспотического произвола» [6].

Общество и народ
Реформация совершила сдвиг от прав, привилегий социальных корпораций к привилегиям «корпораций духовных», религиозных, не поддающимися власти государства. Но это была уже и новая государственность. Особенность складывания абсолютной монархии на Западе заключалась в том, что этот процесс протекал и во многом определялся правовым, юридическим измерением власти. И это сопровождалось серьезной трансформацией действительности, в которой на месте корпораций, сословий, «состояний», «обществ» появляется «Общество». С долей условности можно говорить о том, что абсолютная монархия была «виновником» рождения феномена, который сегодня мы называем «обществом», именно обществом в новоевропейском смысле как некую социальную тотальность. Итак, с одной стороны, суверен, король, а с другой — народ, peuple. Стягивание власти на одном полюсе действительности неизбежно привело к появлению интенсивных точек власти по ту сторону юридического, собственно государственного измерения. И здесь складывается зазор между собственно социальными образованиями и институциями государственной власти.

Общественный договор
И уже в XVII в. Гоббс настаивает на отделении государства от общества, локализуя легитимность государства в формально и автономно конституированной структуре власти. Основой и для целостности общества, и для соотнесенности с сувереном становится социальный контракт. Однако это совершенно новая феноменальность, отсылающая нас к совершенно иным формам сопряженности государства, общества и гражданина. Согласно идеологемам, по сути дела, общим всем концепциям социального контракта в XVIII в., например, любое преступление отныне оказывается не оскорблением суверена, а оскорблением общества. И феномен преступления, и феномен наказания в своей интенсивности оказываются локализованы не столько в юридико-правовом измерении, сколько в собственно социальном. Но благодаря этому преступник «является как юридически парадоксальное существо. Он нарушил пакт, он, следовательно, враг общества в целом, но он участвует в наказании, которое исполняется на нем. Самое малое преступление атакует все общество; и все общество, включая преступника, присутствует в самом малом наказании. Карательное наказание является, следовательно, генерализированной функцией, сосуществующей с функцией социального тела и с каждым из его элементов» [7]. Поэтому и «право наказывать его [преступника] смещается от мести суверена к защите общества» [8]. Не стоит правовую матрицу рассматривать исключительно как абстрактно-формальный тип дискурса, — именно его функционирование приводит к совершенно новой феноменальности. Конституция как дискурс, в котором закрепляется регулирование отношений между сувереном и народом, предстает именно как «акт {все}общей воли, благодаря которому толпа становится народом {ein Volk}» [9]. Это весьма серьезная трансформация и тем самым смена феноменальности. «Народ» оказывает эффектом правовой нейтрализации корпоративности и в то же время собран и связан пучком практик, активно проводящих гомогенизацию, хотя и формальную, различных социальных территорий и временных разметок.

Государство как феномен власти смещается от функционирования как инстанции взимания жизни и смерти к диспозиции, обеспечивающей право контроля, управления временностью, пространствами, телами. От властного изъятия, взимания к функциям побуждения, призыва, вызова, усиления, педалирования, но в то же время и потому контроля, надзора, умножению и организации сил. Власть, занята производством сил ориентирована теперь на их рост и обязательное упорядочение. Весь комплексов этих сдвигов привел к трансформации права суверена защищаться и требовать защиты в право социального тела, «народа», «нации» «обеспечивать свою жизнь, поддерживать и умножать ее» [10]. Поэтому, например, локковское утверждение трех основных «естественных прав» личности (право на жизнь, свободу и собственность) оказывается, как это ни парадоксально звучит, скрытым призывом государства, его властных институций в эти домены: в жизнь, социальность и экономику.

Население и жизнь
«Народ», «peuple» — это в большей мере может быть отнесено к новому политическому дискурсу, стратегическому синтезу, связанного волей и осуществлением властных разверток. На уровне собственно социальной практики, государственных тактических операций этот термин обретает синонимичную замену в виде «населения», «population». Сопряженность этих двух терминов весьма характерна, — она отсылает нас совершенно к новым событийным рядам. Это было тем, что во многом экранировалось правовыми дискурсами и практиками, и при этом тем, что трансформировало последние. В дело вступают дисциплинарные практики, имеющие в большей мере дело не с народом, а с населением, population. Как пишет М. Фуко, «Одним из великих новшеств в техниках власти стало в XVIII в. появление «населения» в качестве экономической и политической проблемы: население-богатство, население-рабочая сила, или трудоспособность, население в равновесии между его естественным ростом и ресурсами, которыми оно располагает. Правительства замечают, что они имеют дело не просто с поданными или даже с «народом», но с «населением»: его специфическими феноменами и характерными для него переменными — рождаемостью, смертностью, продолжительностью жизни, плодовитостью, состоянием здоровья, частотой заболевания, формой питания и жилища» [11]). Следует, конечно, добавить — уровнем грамотности, а позже и образования, и ценностными ориентациями.

Народный дух или дух народа
М. Фуко специфицирует ситуацию, определяя мишень государства как «биологическое существование населения» [12]. Здесь безусловно важно, что речь идет не о существовании индивидов, а именно «населении» как некоего единого социального тела. Однако, я думаю, не стоит отбрасывать и те дискурсивные и недискурсивные практики, которые заняты духовным «форматированием населения». Достаточно обратиться к «Rede an die deutsche Nation» (1808) Фихте [13], где Фихте говорит: «…во Франции — революция, в Германии — воспитание народа». И этот акцент не случаен. То, что Франция обрела в результате достаточно стремительной трансформации, то в Германии происходило более медленно и потому затребовало иную тактику — «воспитание народа», которое должно было, а в конце концов и стало социальной техникой, охватывающей весьма широкий диапазон, начиная от бисмарковского «железа и крови» и заканчивая народно-духовным, национальным воспитанием в школах, т.е. в нормализованном национальном духе. И тогда мы «население» как некое единое социальное тело облекаем в «духовные одежды», форматируя и тело, сознание. Образование, которое предлагается «массам», предполагает «неошибающуюся добрую волю», а основным методом воспитания становится проведение национализированного Я «через ясность познания к чистоте воли». Новому Я необходимы очевидности, поддержанные и в то же время продуцирующие жестко фокусированный нацией проект опыта воли. И в этой ситуации Volk, народ, предстает как задача, как властно-волевой проект определенным образом социализируемого, обобществляемого Я, которое растворяется и исчезает в Мы-Нации.

Такое новое воспитание народа становится немецкой национальной задачей, точнее, это и есть рождение нации. Именно поэтому Фихте, предвосхищая наш век, требует поставить на место частного образования общественное, то есть откодированное по социальным стандартам и хранящее в себе уни-форму, одну единственную для всех форму существования и мышления. Именно воспитание как особый пучок массовых дисциплинарных практик должно закладывать национальную мотивацию поступка. При этом он отмечает, что это общественное образование должно быть под опекой государственности. Потому что общественное воспитание как воспитание общества — это уже задача государства. Государство и народный дух (отечество) относятся между собой как средство и цель. И только немецкое национальное единство дает самую крепкую основу «новому политическому порядку». Здесь следует помнить, что Фихте был ярый противник абсолютной монархии. Поэтому тезис Фихте еще раз указывает на местоположение нации — на гражданское общество.

Дисциплинарность и нация
В принципе мы сталкиваемся совершенно новыми интенциональностями этатистского дискурса, который уже не способен в этой ситуации ограничиться только правом и вынужден инвестировать в свои практики дискурсы, которые на первый взгляд никак не связаны с акциями государства, — я имею в виду научные: медицинские, педагогические, филологические, философские, этнографические и т.п. Сначала все это предстает в виде диспозиций этатистской власти, но со временем они отщепляются от нее и начинают воспроизводство на основе уже собственного синтаксиса, подчиняя при этом себе дискурс этатизма. «Работа» с народом оказывается множественностью устройств, которые берут на себя функции инстанций признания истинности, а потому нормальности, и телесности и сознания. Именно конфигурации таких инстанций образ-уют идентичность Я, и что особенно важно идентичности истинную, получившую подтверждение в ее нормативной нормальности. Устройства признания работают с Я в предельно широком диапазоне: от образ-ования опыта сознания (и здесь они придерживаются интенций Просвещения) до пре-образования телесности. И я хочу еще раз подчеркнуть, что действительность признания не расщеплена на жестко отграниченные друг от друга сегменты социальной жизни, на которые направлены различающиеся машины признания, — напротив, они необходимо связаны, они синхронны и потому взаимно резонируют. Но именно резонанс создает новую размерность, не редуцируемую к исходным. Эту новую размерность и можно назвать феноменом нации.

Нация и суверенитет
Но кто был адресатом посланий дискурса нации? «Декларация прав человека и гражданина», принятая 26 августа 1789 года в статье 3 утверждает: «Источник суверенитета зиждется по существу в нации. Никакая корпорация, ни один индивид не могут располагать властью, которая не исходит явно из этого источника». Таким образом, национальное государство базируется на принципе суверенности народа, другими словами, мы становимся свидетелями действительно «переворота» — суверенитет монарха замещается суверенитетом народа, нации. Обращаясь к выражению Фуко, «король еще не обезглавлен», то есть и сегодня мы продолжаем существовать под эгидой юридических разверток XVII–XVIII вв., промысливая социальность, используя роялистское право. И все-таки самое любопытное здесь — это термины «народ» и «нация».

Известно, что события Французской революции были связаны с третьим сословием. Обратимся к одному из ярых поборников этого сословия аббату Сиейенсу. Тем более он не только задается этим же вопросом, но и дает на него вполне отчетливый ответ. Итак, «что такое третье сословие?» — третье сословие представляет собою всю нацию, в государстве значит все». Поэтому по предложению все того же Сиейенса депутаты от третьего сословия в Генеральных штатах объявили себя Национальным собранием. Именно третье сословие, а точнее, буржуа были обуреваемы стремлением «освободить человечество», за чем стояло вполне отчетливое желание перестроить мир по меркам своего сословия. Нации фактически как жизненному типу третьего сословия с его моралью, мышлением, телесной практикой, формами коммуникации была придана форма общественного института, а более точно, того пространства, в котором появление вообще любого социального институт становится возможным. Нация становится инстанцией, воплощающей публичное сознание, господствующее и о-пределяющее жизненные миры. Благодаря этому Декларация прав человека и гражданина 1789 предстает в виде система прав человека, но на основе принципа суверенности народа, нации, которые и берут на себя роль гарантов «правильности», «истинности» и человека и его прав.

Итак, подытожим «генеалогию» феномена и дискурса нации. У них оказывается очень широкий круг «родственников», и, продолжаю эту метафору, можно с уверенностью утверждать о том, что в их жилах течет очень разная «кровь»: право, общество, суверен/суверенитет, социальное тело, население, жизнь социального тела или социальная жизнь трансиндивидуального тела, народ и т.п.

Нация сегодня
Сами французы в период революции и наполеоновских войн термину «нация» еще не придавали сильных этнических оттенков, смыслов. Этнические коннотации были слабы. Но они появляются и активно диссеминируются именно благодаря интенсивной работе, запущенных после революции очищенных от наслоений прошлого монархизма дисциплинарных практик.

Масса
Поэтому XIX и тем более XX вв. втянул нас в ситуацию уже иную. И в первую очередь это связано с жесткими и интенсивными процессами этнизации феномена нации. Мы должны быть готовы принять/признать феномен нации не как поиск и воспроизведение первоначала, истока, а, скорее, как дискурс со всеми вторгающимися в него событиями, со всеми пространственными и временными формами рассеивания. Однако при этом мы вовсе не собирается отрицать того, что для понимания дискурса нации необходимо уяснить как инстанции признания поддерживают этот дискурс и создают эпистемические, институциональные и т.п. гаранты. Как часто, мы говорим, что стремимся прислушаться или должны прислушиваться к голосу разума, пытаясь истолковывать «национальный вопрос». Но за самими требованиями Разума, разумности зачастую скрываются силы, далеко «неразумные»: государство, культура, власть, сила, интенсивность. Дискурс нации уже присутствует в своего рода мутизме, молчании. И в этой невыговоренности он начал настоящую облаву на действительность. Он хочет быть действительностью, он пронизан желанием действительности. И если раньше он был локализован в своего рода tribe’ах, то нынешняя институционализация (в феноменологическом смысле) и легимитизация дискурса нации неизбежно делают его не-обходимым и не-избежным для всех и повсюду. Отсюда и рождается необходимость знания о том, в каких формах и по каким каналам, скользя вдоль каких дискурсов, нация добирается до самих тонких и самых интимных территорий, какие пути позволяют ей достичь самых едва уловимых форм желания и воли, каким образом ей удается пронизывать и удерживать жизненные миры. Нация, скорее, не означающее, не обозначение чего-либо, а выражение смысла событийности, которая сцепляет асимптотически сходящиеся разнородные серии (семиотические, дискурсивные, символические институциональные, социентальные).

Сегодня мы существуем в распаде между нацией этнической (или этнизированной) и нацией гражданской. Хотя, конечно, невозможно отрицать наличия между ними определенного изоморфизма, обеспечивающего их родство. Дело в том, что обе эти феноменальные серии являются модификацией одного и того же — разновидностями массового общества, эффектом, как писал Ортега-и-Гассет, «восстания масс». Массификация была результатом разрушения социальных барьеров, дистанций между сословиями и корпорациями, результатом процесса, в котором участвовало множество дисциплинарных практик. Именно благодаря их эффективному функционированию «из разнородных, совершенно разнородных элементов образуется однородное человеческое тело: масса состоит из людей-массы» [14]. Но «люди-массы», «человек-масса» — это уже новая событийность, которая представляет выглаженное, вымеренное дисциплинарностью тело с избытой интенсивностью, тело, всегда готовое принять на себя любую стигму, запись. Однако потеря интенсивности, уход из действительности Я-события, которое замещается Я-формой, предлагаемой Нацией-формой, это активный процесс по развертыванию унифицирующих машин идентификации.

Особенностью идентичности через массовую Я-форму является ее знаковый характер. Процесс массификации шел рука об руку с эрозией символического, с процессом, который М. Вебер, называл «раз-очарованием», «разволшебствованием» (Entzauberung). Раз-очарованный, десимволизированный дисциплинарными техниками мир втягивается «производство неограниченной возможности изготовления всего потаенно обусловленного пустотой», возникшей с уходом символического. И дальше продолжает Хайдеггер: «Эта пустота требует заполнения» [15]. Но дисциплинарно вос/производство создает только «униформность сущего», потерявшего свое само-стояние. Итог десимволизации можно суммировать словами Ницше: «Некогда дух был Богом, потом стал человеком, а ныне становится он даже чернью» [16].

Ресимволизация как этнизация нации
Но десимволизация ведет к потери чувства интегративности, общей цели, в результате чего начинается в массовом обществе начинается активная деформация структур идентичности. Но Нация, национальная идентичность всегда сущностно телеологичны. Массовое общество лишает контакта с «великим прошлым», разламывает машины памяти/напоминания, и это нестерпимая операция. Поэтому оно в то же время стремится избегнуть, отказаться от тех особенностей социально-экзистенциальных стратегий, которые сделали это великое прошлое возможным. И это всегда потеря ресурсов построения идентификационных схем. Поэтому рождается неизбежная необходимость «возвращения к корням», переустановление контактов с прошлым (структурная модификация временных разметок, переустановление Времени) и желание оживить «хорошие» (но кто их кодирует как «хорошие», каковы ресурсы подобной кодировки?) доблести.

Нация рождается тогда, когда умирает Бог, когда «Бог умер», но «Бог умер, да здравствует Нация!»

Это была совершенно недопустимая угроза уничтожения абсолютной инстанции признания, которая гарантировала принципиально «неизменные», «естественные» гаранты Истины, Добра, Справедливости. Такую интенциональность можно с полным правом отнести и к России, к появлению русского национализма. Дореволюционная Россия, «белая империя», признавала вероисповедование за основу идентификации Я, но Бог умер, и в этой ситуации смерти, ликвидации самой сверхъестественной инстанции Другого, его места, начали срабатывать диссеминированные, но резонирующие друг с другом дисциплинарные очаги власти: школа, литература, казарма, университет, тюрьма, газеты, парламент. Культура и государство, наука и армия, образование и суд, — все это в процессах интерференции собирает нацию. Жить в знаковой синонимичности, равнодушности к экзистенциальной определенности, бытийной аморфности невозможно, и массовые общество начинает метаться в поисках, при том поисках «непоколебимых», «естественных» гарантов своих истин, норм, стандартов. В принципе апелляция к «естественности» всегда содержалась в архиве массового мира. Именно интуиции «естественного человека», «человека природы» лежали в XVIII в. в концепциях эгалитаризма. Десимволизация шла синхронно десакрализацией мира в целом и королевской власти в частности. Но «свято место пусто не бывает». И именно Французская революция перевернула отношение: «святость» стала атрибутом нации. Появление нации устанавливает новые границы внутри всех возможных сообществ, совершает их перестройку и новую сборку. Потребовалось конституирования новой памяти и языка как идентификационных устройств. Истории Я, истории семейств, корпораций, сословий, сообществ замещаются Историей как генеалогией единой для всех, принявших Я-форму, — История «Мы», Нации превращается в память Я. Создание Памяти/Истории происходило синхронно с рождением феномена Patria, а тем самым и патриотизма. Так уже Французская республика осознала принципиальную невозможность использования в республиканской армии иноплеменных наемников, то есть тех, которые не разделяют общую идентичность, Память. Отсюда сначала Национальная гвардия как противопоставление королевским швейцарцам, а позже и национальная армия. Синхронно шел процесс порождения, конструирования «язык нации», «национального языка», который мог обслужить массовую коммуникацию, имплицитно резервируя коммуникативные позиционности для «любого нацонального/национализированного Я». Однако этот язык не был просто нормативным средством коммуникации и выражения, — он превращался из средства репрезентации в реальность, воплощающую Истину, Разум и Волю Нации. Язык нации оказывается связан с эстетикой возвышенного, что позволяет репрезентировать нерепрезентируемое, но как потерянное в процессе десимволизации содержание. Поэтому сама Нация становится чем-то вроде метанаррации о любом Я, вошедшем или втянуто в событийность. В то же время нация связана с «политикой малых нарративов». Это и есть нерепрезентируемое в презентации.

Правда, парадокс как раз и состоял в том, что процесс конструирования Памяти, Языка, Нации именно как социальных, гражданских образований открыл выходы на поверхность социальности, социально-гражданской нации, весьма архаических и хтонических сил, так или иначе связанных с этничностью. Это и было началом этнизации феномена нации. И уже к середине XIX в. нация предстала в своих плотных этнических облачениях. Конечно же, в крое и пошиве этих одежд особое значение принадлежало филологии, психологии, антропологии и этнографии, короче, научным дисциплинарным практикам, интеллектуальным стратегиям, построенным на принципе равнодушности к сингулярному Я.

Нация принимает на себя роль парадоксальной инстанции, которая непрестанно циркулирует по двум гетерогенным сериям (хтонизм и массовое общество) и между ними и обеспечивает, тем самым, их связность. Это — двуликая инстанция, которая представляет как хтонизм, так и развертки цивилизации массового общества. Поэтому она функционирует как зеркало обеих серий, обеспечивая и сцепление, и расхождение этих серий. И благодаря этому она смещена в отношении самой себя: серии дионисизма и серии разворачивания массового порядка синхронизируются. По сути, нация, говоря словами Делеза, это — «пассажир без места» за исключением, по-видимому, действительности III рейха и «национализаций», свидетелями которых мы являемся в конце XX в.

С распадом социальной изоляции, корпоративности этничность вновь появляется из хтонических глубин на поверхность социального мира. Это медленное и не сразу заметное вторжение, пятна которого становятся явными одновременно в совершенно различных социальных топосах: интуиция естественно-природной общности захватывает политические и социальные движения, преобразует социальные институции, пронизывает коммуникации, прикасается и порою полностью захватывает жизненные миры, трансформирует культурные стратегии. В то время когда ей подыскивается статус и формы легитимации, она сама принимается за легитимацию и общностей, и культур, и жизненных миров. И в этой ситуации «пока каждый из нас уверен, что он представляет собой лишь собственное сознание, превосходно исполняющее свои обязанности и служащее добыче скромного достатка, никто не замечает что вся эта рационально организованная толпа, именуемая государством или нацией, влекома какой-то безличной, неощутимой, но ужасной силой, никем и ничем неостановимой» [17]. Эта сила, в частности, фактически сметает «нормализующее суждение» и замещает его анормальным, или вообще находящимся по ту сторону нормы, аффектом.

Именно поэтому столь характерны обращения к национальному духу (Volksgeist), в котором идея национальной идентичности как интегративная часть программы национального /социального возрождения является принципиально иррациональной, в том числе и в конституировании длительных исторических серий своего существования как аргумент своего «благородства». Апелляция к Духу становится реорганизацией перспектив видения, «взвешивания»/оценивания, причем особенность этой реорганизации заключается в тотализации определенного вида перспектив. Это установление инстанций власти, которые говорят «нет» всему, что находится за горизонтом их перспективности. Это достаточно мощная и глубинная операция, благодаря которой источники, машины силы и власти выносятся за пределы Я, а на само Я налагаются обязательства всегда говорить «да» императивам этих машин, адекватно и эффективно реагировать на их функционирование, не задумываясь и не требуя объяснений — это «оче-видно». Такие реактивные в своей интенциональности машины всегда являются устройствами присвоения: присваиваются Я, и Я обречено на стратегию присвоения — сделать Дух своим, точнее, стать своим для Духа.

«Права народов » и Я–событие
Все эти операции «анамнезиса», «одухотворения» и т.п. этнизируют нацию, превращая гражданское общество в этнизированное. Весьма характерно, что уже в начале века два, казалось бы совершенно противостоящих друг другу по своим политическим ориентациям человека, делают совершенно идентичные заявления. I мировая война уже втянула в себя как козырную -национальную карту. И сначала в 1915 г. («О праве наций на самоопределение»), а затем в 1918 г. («Декларация прав трудящегося и эксплуатируемого народа») Ленин и в том же 1918 г. В. Вильсон («Четырнадцать пунктов») выдвигают требование права народов Европы на самоопределение. Парадокс состоял в том, что и в коммунистическом, и в демократическом дискурсе нация к этому времени отстоялась именно как этнизированная.

В середине века эта формула появляется и документах ООН. Например, статья 1 пункт 2 устава ООН (июнь 1945 г.Сан-Франциско) гласит: «развивать дружественные отношения между народами на основе уважения принципа равноправия и самоопределения народов»; статья 55 — «уважение принципа равноправия и самоопределения народов». Далее, Всеобщая декларация прав человека (10 декабря 1948 г.), дополненная Международным пактом об экономических, социальных и культурных правах и Международным пактом о гражданских и политических правах 1966 г. утверждает: «Статья 1. Все народы имеют право на самоопределение. В силу этого они свободно устанавливают свой политический статус и свободно обеспечивают свое экономическое, социальное и культурное развитие. Статья 3. Все участвующие в настоящем Пакте государства, в том числе те, которые несут ответственность за управление несамоуправляющимися подопечными территориями, должны в соответствии с положениями Устава ООН поощрять осуществление права на самоопределение и уважать это право».

Я понимаю, все это достаточно привычные и очевидные фразы. Однако попробуем, используя приведенный выше анализ генеалогии нации, продумать эффекты и само существо этих принципов. Самая большая сложность заложена в том, что провозглашаются принципы коммуноидности, самоопределения коммунальных тел. Это естественно, это понятно в перспективе массового общества. Но это и признание, пусть латентное, первенства национализированных Я-форм, Мы-формы над сингулярным Я-событием. Именно в этой точке интерпретации и рождается национализм, причем структурно нет никакой разницы между национал-социализмом и этнизированной демократией — речь исключительно о степени жесткости, или еще более точнее, о неполной и полной, то есть доведенной до логического предела национализированной коммунальной стратегии. Я, принявшее национализированное тело, это — тело без окрестностей. Оно закрепляется тела за пространством, скрепляется им, благодаря чему происходит у-порядочивание потоков интенсивностей, силовых разверток сингулярного тела, тела-сингулярности, разрушение его окрестностей как охраняемых дистанций, а потому у-ничтожение сингулярной интенсивности, ее с-мещение, за-мещение, отклонение.

Нация, народ как коммунальное тело всегда вступает на путь раз-граничения, о-граничения. Нация всегда на пределе, границе, — она погранична. Тело нации воплощает пространство, почву, землю (Кровь-Предок, мертвые). Это тело овладевает пространством, господствует над ним, вычищая все то, что не входит в национальную, а в принципе и гражданскую, Мы-формы и производную от нее Я-форму. Или же, наоборот, это господство пространства над неким телом, нацией? Это — пространство, пределах которого только и можно обнаружить тело, пространство, которое стягивает и удерживает, поддерживает тело, которое дает (и/или убирает) пустоты, разрывы, провалы, отдаленности, дистанции, бездны, вырисовывающие, выделяющие тело. Нация — это телесное воплощение пространства и власти или пространства как власти, пространство власти (государство). Пространство несет в себе зону обитания, обитателей, мифы обители и обетования. Это «высвобождение мест, в которых судьбы обитающего человека повертываются к целительности родины, или гибельной безродности, или уже к равнодушию перед лицом обеих» [18]. Пространство дает простор, открытость Порядку желаний/drives. Национализированное пространство — это собирание оторванных, фрагментизированных тел массового общества, тел без желаний, их со-хранение, со-бирание во взаимопринадлежности. Развоплощение пространства неумолимо и безжалостно влечет за собой раз-воплощение всех Я, сущих, событий, символов и т.п., они теряют свои формы, очертания и силы, которые держали поддерживали формы исчезают, — пропадает eidos, облик/лик: Я становится не видимым, и нет больше нигде идентификационного зеркала, в котором он мог бы увидеть себя. И новые силы, ничем не сдерживаемые, проходят сквозь, через индивида, не встречая ни препятствия, ни сопротивления, ни сдерживания — он становится проходным двором для любых социальных разверток, не видящих, не замечаемых его. Я становится просто не-у-местным. Кодифицированность и о-пределенность пространства предполагает и господство, власть тотального и всепроникающего взгляда (Аnschauung), не наталкивающегося ни на какие экраны. Трансиндивидуальное коммунальное тело дает действительную карту с нулевым меридианом, хорошо размеченную. Проводниками трансиндивидуального являются символическое и дискурсивное, а в особых случаях, например, коммунальных тел, — и семиотическое, формы коммуникации, взаимодействие символического и семиотического. Нация инсталлирует в Я трансиндивидуальный опыт благодаря вспарыванию Я, взламыванию его предельности, и придает ему интенцию постоянного трансцендирования самого себя (со-переживание, само-отверженность и т.п.).

Права человека — этнические или национальные меньшинства?
Итак, что сулят нам «права народов»? — Если быть откровенным до конца, — по крайней мере, мощные хтонические выбросы, связанные с динамикой коммунальных тел, и избывание сингулярного Я-события.

Для России, которая находится в процессе радикальной трансформации культурных и социо-экзистенциальных сценариев, проблема поиска и желания национальной идентичности носит глубоко амбивалентный и часто опасный характер. Ситуация усугубляется тем, что становление русской национальной идентичности происходит в мультиэтнической среде, интенсификации потоков миграции, жесткого этнического самоопределения нерусского населения. Именно поэтому исследование русского национализма оказывается иследованием особых социальных устройств, отчетливо артикулирующих стратегии агрессивных форм национальной идентичности, ведущей к жестким формам исключения других этнических групп. Поэтому ныне российская действительность представляется явлением часто весьма беспокойным, весьма напряженным, чрезвычайно чувствительным и даже нервозным.

Национализм как определенный социальный порядок, собственно говоря, вышел не из «недр» советскости. Скорее, он вышел из беспорядка, хтонизма, хаоса в античном понимании, как некой бездны, и которой может родиться принципиально все. С другой стороны, это инсталляция западноевропейских матриц национализированных массовых обществ, этнизированных наций. Эрозия советскости и пост-советская социальность являлись и являются сейчас как что-то удивительно неустойчивое, совершенно ненадежное, изменчивое. Реальному и фактическому беспорядку люди пытаются со всей страстью и энергией противопоставить «неизменный», «естественный», а это значит единственно допустимый онтологический порядок: порядок, способный охватить и общество, и образ мысли, и чувства, и собственно личную жизнь, то есть нацию, символизируемую связкой «Бог, Кровь и Почва». Это действительно воля к Порядку, категорический императив Порядка. Само слово «порядок», но «естественный» порядок, стало своего рода символом и ключом к желаемой реальности, — оно у всех на устах, оно стало надеждой.

«Социальная бесформенность» требует оформления извне. Новоевропейская демократия культивировала пафос национального суверенитета и нации-государства, и тем самым, нации-формы, между тем Россия существовала в символических основаниях другого порядка. Хотя отрицать определенные точки изоморфности между ними было бы совершенно неразумно. Но и в переживании своей идентичности русские оставались русскими: и не европейцами, и не азиатами. Термин «русский», по крайней мере, последние три столетия концентрировал внимание не на «крови», а на «державе». При этом «вера» в рамках державности лишалась на господство, напротив, именно державность принимала на себя определение, ограничение «веры», не допуская по своим «державным» интересам исключения или уничтожения православием инаковерия. Хотя, возможно, именно в советской России впервые «вера», коммунистическая идеология, слилась полностью с державностью, рождая нетерпимость к инакомыслию. Поэтому традиционно для России идентификация через «веру» или ее эквивалент, культуру, носила вторичный характер на социальной территории, которая определялась как «географический факт» (Чаадаев). Наверное, и поэтому «русская идентификация» разворачивалась не в «природности», а уж скорее в «сверхприродности».

Появление весьма интенсивных пятен национализма на пространстве всего бывшего Союза, активное «национальное пробуждение» и рождает проблему этнических меньшинств. Весьма любопытно, что термин «этнические меньшинства» в России принял форму «национальные меньшинства». И это не просто дискурсивная оговорка, а на деле это дискурсивная стратегия. Этничность предполагает хранение, в первую очередь, особой стилистики жизненных миров, стиля жизни. То, на чем настаивают «национальные» меньшинства, это, скорее, продукт национализированного массового общества с особыми в основном локализованными в средствах массовой коммуникации устройствами диссеминации культурных, языковых, нормализованных и нормативных стандартов. Поэтому на деле это макро и микрополитика выделения очередного коммунального массового тела, чаще всего построенная на принципах исключения и сегрегации, за которым, по словам выражению Делеза и Гваттари, стоит желание превратиться в «националитарный» [19] феномен.

Я не вижу больших проблем этнических меньшинств, если мы будем пытаться понять их существование в пределах неэтнизированного гражданского общества. В этом случае этническое любое меньшинство ничем по социальной позиционности не отличается от позиционности любой политической партии, культурного, сексуального объединения. Меньшинства складываются именно благодаря разрыву, который отделяет их от той или иной нормативной национализированной аксиоматичности, благодаря которой конституируется национальная коммуноидность. Стремление меньшинства обрести свои права всегда является знаком, симптомом, указывающим на то, что это стремление — индекс другого, сосуществующего стремления со стороны господствующего национального тела. Требования меньшинств нетерпимы именно с точки аксиоматических структурностей властных разверток этнизированной нации: когда этническое меньшинство требует права формулирования своих проблем самостоятельно и определять по крайней мере особые условие, при которых эти проблемы могут быть разрешены в более общей форме. Поэтому понятие меньшинства — это всегда эффект com-plex’а, «сложенной сложности» с бесчисленными отсылками к культурам, языкам, телам, а также социальным стратегиям и политическим тактикам. Оппозиция между большинством и меньшинством не является чисто количественной. Это всегда проблема власти. Но идентичность через этнос, если мы все-таки говорим о гражданском обществе, это проблема власти сингулярного Я. И, в первую очередь, проблема власти над самим собой, той власти, которая позволяет Я удерживать на дистанции по отношению к своему жизненному миру, своему телу любого другого и Другого, любую трансиндивидуальную развертку; власти, которая позволяет заставить этих других и Других уважать установленные Я дистанции.

Парадоксальность ситуации и состоит в том, что гражданское общество, подвергаясь давлению различного рода меньшинств, этнических, сексуальных, религиозных и т.д., неожиданно возвращается к трайбализму, или более точно, к неотрайбализму, а тем самым к дионисийским коммунальным телам, всплескам коммуноидных аффектов, сметающих на своем пути любые гаранты прав Я. Подобное опасное смещение и смешение готовы взорвать саму феноменальность гражданского общества, устройства признания Я как Я-события, которые замещаются институциями прав национальных общностей. Все это напоминает о «воле класса, нации, общества» и т.п., ведет к коммунализации, корпор-ативности, корпор-ации, замкнутым и самодостаточным коммунальным телам. А может быть это начало нового средневековья или неоархаики трайбализма? Все упирается в феномен идентичности. Однако идентичность в этой ситуации представляет собой не столько просто ментальную, связанную исключительно со знанием, а сколько с опытом признания, действительностью желания, телесности, воли и власти.

Примечания
[1] Попов Г. Второй съезд // Огонек. N 50 (3255), 1989. C.4.
Назад

[2] Туманов Б. Не будем сжигать мосты // Огонек. N 18 (3276), 1990. C.28.
Назад

[3] Советуясь с народом. Интервью корреспондента «Огонька» Д. Кленского с секретарем ЦК Компартии Эстонии Индреком Тооме // Огонек. N 38 (3191), 1988. C.1-3.
Назад

[4] Там же
Назад

[5] Беседа корреспондента «Огонька» А.Радлова с первым секретарем ЦК Компартии Литвы А. Брзаускасом // Огонек. N 24 (3229), 1989. C.29.
Назад

[6] Философия эпохи раннебуржуазных революций. М.: Наука, 1983. С.183-184.
Назад

[7] Foucault M. Discilpine and Punish: the Birth of the Prison. Tr. by A. Sheridan. London: Penguin Book, 1977. P.90.
Назад

[8] Ibid.
Назад

[9] Кант И. К вечному миру. Пер. с нем. Л.А.Комаровского / Сочинения. Т.I. Трактаты и статьи (1784-796). М.: Kami, 1994. СС.379-380.
Назад

[10] Cм. Фуко М. Воля к знанию. История сексуальности. Том первый / Воля к истине. По ту сторону знания, власти и сексуальности. Пер. с фр. С. Табачковой. М.: Магистериум. Касталь, 1996. С.240 и выше.
Назад

[11] Там же, С.121.
Назад

[12] Там же, С.241.
Назад

[13] Fichte J. G. Rede an die deutsche Nation. Hamburg: Felix Meiner Verlag, 1983
Назад

[14] Московичи С. Век толп. Исторический трактат по психологии масс. Пер. Т. П. Емельяновой. М.: Центр психологии и психотерапии, 1996. С.52.
Назад

[15] Хайдеггер М. Преодоление метафизики. Пер. В. Бибихина / Время и бытие: Статьи и выступления. М.:Республика, 1993, С.190.
Назад

[16] Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого. Пер. Ю. М. Антоновского / Сочинения в двух томах. М.: Мысль, 1990, Т.2. С.29.
Назад

[17] Юнг К. Психология и религия. Пер. А. Руткевича / Архетип и символ. М.: Renaissance, 1991. С. 163.
Назад

[18] Хайдеггер М. Искусство и пространство // Самосознание европейской культуры ХХ века. М.: Изд. политической литературы, 1991, С. 97.
Назад

[19] Deleuze G., Guattari F. A Thousand Plateaus. Capitalism and Schizophrenia. Tr. by B. Massumi. London: The Athlone Press. 1992. P.470.


Новые статьи на library.by:
ФИЛОСОФИЯ:
Комментируем публикацию: «Права народов», этнические меньшинства и я-идентичность

()

Искать похожие?

LIBRARY.BY+ЛибмонстрЯндексGoogle

Скачать мультимедию?

подняться наверх ↑

ДАЛЕЕ выбор читателей

Загрузка...
подняться наверх ↑

ОБРАТНО В РУБРИКУ

ФИЛОСОФИЯ НА LIBRARY.BY


Уважаемый читатель! Подписывайтесь на LIBRARY.BY на Ютубе, в VK, в FB, Одноклассниках и Инстаграме чтобы быстро узнавать о лучших публикациях и важнейших событиях дня.