Ретроспектива и перспектива в историческом и временном опыте человека

Актуальные публикации по вопросам философии. Книги, статьи, заметки.

NEW ФИЛОСОФИЯ


ФИЛОСОФИЯ: новые материалы (2022)

Меню для авторов

ФИЛОСОФИЯ: экспорт материалов
Скачать бесплатно! Научная работа на тему Ретроспектива и перспектива в историческом и временном опыте человека. Аудитория: ученые, педагоги, деятели науки, работники образования, студенты (18-50). Minsk, Belarus. Research paper. Agreement.

Полезные ссылки

BIBLIOTEKA.BY Беларусь глазами птиц HIT.BY! Звёздная жизнь KAHANNE.COM Беларусь в Инстаграме


Публикатор:
Опубликовано в библиотеке: 2005-02-16

Связка “время-история” выглядит настолько естественной, зако-номерной и устоявшейся, что часто приводит почти к отождествлению понятий времени и истории, снимая вопрос о их отличии друг от дру-га.И надо признать, что основания для подобного вывода существуют. Действительно, время является основанием истории, а история есть суть свершившееся и свершающееся время. Но эта нерасчлененность остается убедительной только до тех пор, пока в рассмотрении не предполагается конкретный, экзистенциально бытийствующий чело-век(а не такая конструкция, как исторический субъект), который по разному воплощает и осуществляет в себе исторический и временной опыт. Неудивительно поэтому, что когда Кант понял время исходя из субъективности человека, оно уже мало имело отношения к истории. Можно, правда, возразить, что в 19 веке сама человеческая неповтори-мая субъективность выступала как основа истории, чьим основным, чуть ли не единственным, “автором” выступал именно человек: такова, например, концепция “героической истории” Карлейля. Но здесь необ-ходимо принимать во внимание, что человек как творец истории рас-сматривался извне, как объект подлежащий исследованию( нужно помнить, что в прошлом веке исторический метод оформлялся под давлением естественнонаучного метода), он волей -неволей превра-щался в героя, некоторую идеализированную мифологему истории, имеющую мало общего с тем живым целостным началом, которым являлся человек в жизни. Это, конечно, не означает, что исторический опыт не затрагивает человека в его бытии; но он предстает в условиях и возможностях своего зарождения и осуществления существенно иначе, чем временной опыт, воплощающий самую сердцевину присут-ствия человеческой субъективности в мире. В дальнейшем я и поста-раюсь показать это отличие, используя для этого анализ ретроспективы и перспективы как принципиальных форм отношения к истории и вре-мени.Исторический опыт есть опыт дофеноменальный, человек его не может переживать, он настолько неотъемлемо и объективно связан с ним, подчинен ему, что может его только являть собой, проецируя, при желании, его возможности на прошлое или будущее. Отношение чело-века к своему историческому опыту можно сравнить с отношением человека к очкам, с помощью которых он только и может восприни-мать мир, ориентироваться в нем, но самих их не замечает, сроднив-шись с их волшебной силой. “Лицом к лицу лица не увидать”, писал О.Мандельштам; так и с историческим опытом - он предстает в своей целостности и самостоятельности только когда ты от него освобожда-ешься, отстраняешься, оценивая его мерками уже его приемника. Тем не менее это не означает разорванности: исторический опыт выражает также единство истории и нашу вовлеченность в это единство. В своем настоящем историческом бытии человек воплощает в себе в опосредо-ванном виде все предшествующее развитие истории-ведь история не течет из прошлого в будущее, она всегда уже представлена в настоя-щем.Но такое единство как не означает тождества, так и какого-либо превосходства настоящего над прошлым, якобы обусловленного так называемым историческим прогрессом. Развитие в истории не есть прогресс “от меньшего к большему”, и тысячу раз прав тот же Ман-дельштам, когда он пишет в одной статьей (кажется, ее название “Сло-во и культура”), что в сравнении с греками мы кое-что приобрели но-вого, им неизвестного, но что-то очень важное и безвозвратно потеря-ли благодаря этому развитию. Таким образом, историческое единство, обретающее себя в настоящем, обнаруживает в себе и определенную самоотстраненность, выражающуюся в присутствии своего историче-ского инобытия.Первым философски осмыслил масштабность этого положения Гегель в своей диалектике. Правда, для него более важным является подчеркивание скрытого присутствия всей предшествующей истории на настоящем этапе развертывания мирового духа, поскольку весь процесс у него строго определен конкретной целью-обретением абсолютного понятия. Движение к этой цели есть суть, движущая сила истории, и пока оно не закончено у истории есть перспектива, а это значит, что в этом движении настоящее собирает в себя всю предшест-вующую историю, точнее даже-оно здесь, на этом этапе, и есть вся история. Исторический опыт у Гегеля, таким образом, есть тоталь-ность настоящего, открытая своему будущему; здесь уже нет ретро-спективы, обращения к прошлому-ведь оно вся сосредоточено в на-стоящем и понимается только как форма настоящего, устремленного к своему будущему, своей цели. История существует пока не достигнута эта цель, которая и притягивает настоящее, желающего освободиться от своего несовершенства, своей недостаточности в полноте и завер-шенности присутствия абсолютного понятия. Достижение этой цели-задача и смысл исторического движения, а телеология в историческом плане может быть только эсхатологией. Полное исполнение и вопло-щение истории означает и ее конец; ;являясь окончательно осуществ-ленной, представленной, ей уже не будет двигать устремленность впе-ред, в будущее, так как все уже воплотилось в ней самой, все обрело себя в ней. История может существовать только как движение, когда же двигаться уже не к чему, это означает конец истории, ее полное самоудовлетворение полнотой своего присутствия.Но конец истории не означает исчезновение времени; точнее время, понятое как условие истории, действительно исчезает, но время, понятое как условие бытия, сохраняется. Это различие крайне важно, на мой взгляд, не только в исследовании гегелевской системы, но и при понимании христианско-го учения о вечности, предистории и Страшном Суде. Отсутствие ис-торического времени не является помехой для совершения событий и осуществления движений, которые могут проходить не только в исто-рическое время, но и в внеисторическое, ”эмпирическое”; так происхо-дило предисторическое рождение Сына, так будет происходить по-слеисторический Страшный Суд, а вечность вполне естественно пони-мать, как делает это Мерло-Понти, как застывшее время, или,подобно Бахтину, как дыхание времени. Другое дело, что в нынешней ситуации историческое время сосуществут с внеисторическим, накладываясь на него, и определяет наше восприятие мира.Вне же истории время как бы освобождается или даже очищается от этой связи(поскольку исто-рия всегда есть арена борьбы, страсти, преодоления препятствий на пути к своей цели, являющейся, как уже говорилось, и ее смыслом-у Гегеля им предстает абсолютное понятие, в христианстве-всеобщее Воскресение, и именно эта цель оправдывает ход истории, придавая энергию ее развертывания фактом своего приближающегося осущест-вления), представая в своей чистоте, незамутненности и полной явлен-ности. Но существует и другая сторона, важная для исторического опыта в человеческом бытии настоящего, - ретроспектива, обращен-ность к своему историческому прошлому, которому, вследствии един-ства истории, человек также принадлежит, как и к своему будущему. Здесь перед нами во всем блеске предстает работа самосознания, иду-щая от целого к части, понимающая прошлое исходя из настоящего, обнаруживающая следы своего присутствия в своем же историческом инобытии. Ведь понимание прошлого всегда выступает формой само-сознания настоящего.Погружаясь в Античность или Средневековья, современный европеец погружается в СВОЮ историю, так как он ощущает, пусть и многократно опосредованную, свою связь с ними. Такая связь возможна только при наличии сущностного единства на-стоящего и прошлого, выражающегося в понятии”всемирная история” и дающего возможность видеть в отдаленном прошлом проникновен-ного собеседника, который задает вопросы и часто предоставляет отве-ты сегоднешнему настоящему. Устремляясь назад, к своим истокам человек неожиданно обнаруживает их в основании своего нынешнего бытия, которое, в свою очередь, может быть понято только через про-цесс интерпретации иного-в данном случае исторического иного. В акте исторического понимания настоящее и прошлое притягиваются друг к другу, помогая взаимного раскрытию представленного в них смысла через плодотворный диалог, не требующий жертвовать исти-ной своей самобытности. Но это уже тема исторической герменевтики, так подробно исследованной Гадамером. Хотя я выше и развел исто-рию и время это, конечно, не означает, что между ними не существует никакой связи. Человек может ощущать себя историческим существом, вовлеченным в единый ход истории и связанным с своим культурно-историческим прошлым, только в силу того, что он обладает времен-ныйм опытом, который обнаруживает себя как на уровне непосредст-венного переживания, так и на уровне самосознания. Следует, впро-чем, отметить, что обратная связь отнюдь не обязательна - так мы при-знаем существование Доисторического человека, который, однако, обладал временным опытом. Вообще нельзя не признать в связи с этим, что временность, если можно так выразиться, более “человеч-на”,более непосредственно затрагивает бытие человека и более полно воплощает в себе основания жизненного мира. Может быть, уместно сказать, что история это результат некой вторичной рефлексии над своей временностью; и если временность предстает в осуществлении событийности человеческого бытия, то историчность обнаруживает себя только в критическом исследовании этой жизненной событийно-сти.Короче, ”жизнь прожита, история рассказана”,как писал Рикер в одной из своих статей. Но мало того-именно первичность временного опыта способствует формированию опыта исторического, так как неискоренимая потребность выразить свою временность влечет чело-века погрузиться в историю, реконструировать ее в соответствием со своим ощущением времени, пользуясь при этом, как справедливо заме-тил Коллингвуд, деятельностью СВОЕГО воображения. История, так сказать, оформляет на себе временную интуицию настоящего, сопро-вождающую нас в нашем бытии. И поэтому также справедливы слова Коллингвуда в его “Идеи истории” о том, что “историческое мышление представляет собой ту деятельность воображения, с помощью которой мы пытаемся наполнить ВНУТРЕННЮЮ ИДЕЮ КОНКРЕТНЫМ СОДЕРЖАНИЕМ(выделено мной - Д.Д.)..., используя настоящее как свидетельство его собственного прошлого. ” В связи с этим историче-ский опыт даже одного человека в течении его жизни может сущест-венно переустраиваться и не потому, что он узнает больше историче-ских фактов, а потому, что в следствии открытости его жизненного опыта происходит изменение его временного измерения, временного ритма. Мы видим в прошлом то, что побуждает видеть наше настоя-щее; переживание своей временности закладывает основы восприятия истории, выступающей определенным проектом, который воплощает в себе состояние нашего жизненного опыта в настоящий мо-мент.Существует еще одно сущностное основание для исторической ретроспективы. Принято говорить: человек без прошлого не имеет будущего; смею добавить- и настоящего. Ведь не существует незави-симого и автономного “теперь”, и прошлое так же объективно присут-ствует в настоящем, как и настоящее обнаруживает себя в прошлом. Археологический метод Фуко как раз и вскрывает эту двухстороннюю связь: временные геологические слои раскрываются в самых разнооб-разных формах культуры. Другой вопрос заключается в том, что связь между настоящим и будущим, как бы полно и многосторонне не было наше исследование прошлого, всегда останется скрытой от пытливых глаз историка. Нужно набраться терпения и со временем эта связь сама обозначит себя, но предвосхитить ее на основе какого-нибудь, наподо-бие естественнонаучного, исторического закона(как это, например, делает Шпенглер) невозможно. Поэтому нужно особенно дорожить углублением в прошлое-ведь оно(так же, как и углубление в другой язык или другую культуру) позволяет не только углубить наше пони-мание настоящего-,что уже само по себе очень важно,-но и бесконечно расширять его. Человек не может существовать без границ, в том числе и исторических, своего бытия; но человек не был бы человеком если бы постоянно не стремился преодолевать их, желая расширить гори-зонт своего присутствия за счет ассимилирования в себя новых про-странств, и в этом трансцендирующем акте-осевой энергийный стер-жень человеческого бытия. В полной мере это относится и к истории: ведь открытость человека иному неотъемлема от его сущностного стремления к трансцендированию своих исторических границ-правда, в историческом опыте, в отличии от временного(о нем чуть ниже), это происходит преимущественно лишь в отношении прошлого. Человек всегда ощущает себя большим, чем он предстает в качестве фактиче-ской данности, в нем всегда присутствует заряд неиспользованного, толкающего его все дальше и дальше на пути реализации заложенной в нем энергии собственного бытия. И устремленность в прошлое, в историю из тотальности своего настоящего как раз и дает в своей об-ласти выражение и оформление этому сущностному основанию бытия человека, обозначенному еще Гуссерлем как интенциональная транс-грессия. Действительно, человек выходит за пределы своего континуу-ма, в данном случае исторического, чтобы дать выход бъющемуся импульсу, экстазу своего бытия, влекущему к постоянному расшире-нию и обновлению горизонта своего полагания, и не могущего сми-риться с застывшей данностью своего присутствия. Ведь человеческое бытие в целом, и в своем историческом измерении в частности, не дано самому себе, не тождественно своей конкретной явленности, оно осуществляется и бытийствует лишь в бесконечном непрекращающем-ся акте преодоления самой же полагаемой собственной самоотчужден-ности, и именно на этом пути оно обретает себя через развертывание и выражение своих же возможностей. Историческая же ретроспектива предоставляет для этого все необходимые условия. Человек жаждет исполниться, свершиться, а потому преодолевая старые, открывает и обживает для себя все новые и новые пространства, возрождая их ды-ханием своей субъективности, воплощением которой(всегда неоконча-тельным) они и призваны явиться. И этот процесс не означает интегри-рования в себя, расширения себя за счет иного-нет, человек здесь, ис-текая полнотой своего Я, лишь стремится к самому себе, так как, по словам Георга Зиммеля, “все превосходящее собственные границы заключает их в самом себе.” Теперь скажем несколько слов об отно-шениях ретроспективы и перспективы внутри временного опыта.Если исторический опыт может в разнообразных формах объективироваться для понимания(например, в письменных источниках или “немых сви-детельства” археологии), то временной опыт открыт только своей субъективности. По большому счету, строго говоря, временность как форма человеческого бытия неподтверждаема относительно других, здесь я могу говорить только о себе. Но даже если я и признаю факт существования временности как интерсубъективной формы бытия человека, то у меня нет никаких оснований полагать, что другии вовле-чены в тот же ритм временности, что открыт мне. Субъективность- нерв временности, и это не означает какого-либо “временного реляти-визма”, поскольку не существует “чистой” временности, она предстает только как субъективность, иной же и быть не может. Это, естествен-но, не мешает сосуществованию различных временностей в горизонте жизненного мира, где они могут пересекаться и накладываться друг на друга. Ощущение ритма своей временности является в силу этих при-чин тем средоточием, в котором осуществлены и собраны воедино разбросанные по всему пространству жизненного присутствия много-численные формы проявления субъективности каждого челове-ка.Человек существует при этом не ВО времени, как в неком пути из прошлого в будущее, где он оказался в определенной точке; нет, чело-век сам несет в себе свою временность, исторгая ее вовне, в мир-он сам есть, перефразируя Гегеля, время, постигнутое в мысли. Это излияние времени, основа человеческого бытия, возможно только при изначаль-ной укорененности человека в мир, связанность с которым есть такое же необходимое условие для пробуждение временной субъективности, как и для сущностного “овременения” мира.” Мир неотделим от субъ-екта, но субъекта, который не может быть ничем иным, как проектом мира, и субъект неотделимот мира, но мира, который он сам проециру-ет. Субъект это бытие-в-мире, и мир остается “субъективным”, потому что его текстура и его артикуляция обрисовываются движением транс-ценденции субъекта” . Таким образом, человек, время и мир представ-ляют собой некоторое единство, внутри которого мы и будем в даль-нейшем двигаться. Если человек несет время в себе, имея его основой бытия своей субъективности, (впрочем, время не пассивная основа, которой «располагает» человек, так как и оно в полной мере осуществ-ляет себя в нем и через него - здесь предстает очевидная взаимообу-словленность), то это означает, что оно всегда представлено в человеке целиком, иными словами, разделение на прошлое и будущее возможно лишь постольку, поскольку к ним обращение человеческой субъектив-ности из глубин настоящего. Разделение временности на времена в значительной степени есть вспомогательный акт абстрактного созна-ния, так как само время мыслится до его фрагментов, и даже само раз-деление на эти фрагменты(прошлое, настоящее, будущее) уже требует для себя в качестве конститутивного условия вовлеченность человека в единство временности. Человек оживляет,или пробуждает, прошлое и будущее, извлекая их из толщи настоящего, в котором воплотилась целостность временного опыта. Тем самым происходит определенное раздвоение и самоотчуждение. Подобная черта неискоренима присуща человеческому бытию, которое не предстает как данность в своей пол-ноте, а обнаруживает себя в некотором растягивании, в данном случае в отношении к прошлому и будущему, которых, с одной стороны, уже и еще нет, но которые одновременно и есть поскольку раздвигают границы настоящего.Поэтому, кстати, Мерло-Понти и говорит, что «быть в настоящем означает быть от бесконечного прошлого до беско-нечного будущего».Этот феномен не будет казаться каким-то парадок-сом, если понять, что человек существует в настоящем настолько, на-сколько он проникает в свое прошлое и обращается к своему будуще-му. Здесь требуется в полной мере осознать, что настоящего как тако-вого, самого по себе, автономного и независимого, нет, есть лишь не-которое временное пространство(его можно назвать наличным бытием жизненного мира настоящего), которое складывается под напором интенции, идущих из прошлого и будущего; Гуссерль называл их про-тенциями и ретенциями. Таким образом, перед нами встает двойная связь: с одной стороны, настоящее расширяет себя до пределов про-шлого и будущего, находя и усматривая их в себе и из себя; с другой стороны, само настоящее образуется и приобретает свои очертания под давлением перекрестных устремлений из прошлого и будущего. Что это может означать Думаю, что дело здесь в том, что настоящему че-ловеческой субъективности, в силу указанной вышей принципиальной самоотчужденности, необходимо выступать одновременно и в качестве созерцателя прошлого и будущего, и в качестве самого созерцаемого этим прошлым и будущим. В первом случае человек поддерживает единство временности, коренящейся в единстве его субъективности : он проецирует полноту бытия своего настоящего в сторону питающего его самоотчужденность небытия-уже и еще не существующих прошло-го и будущего. Во втором случае человек добивается признания само-стоятельности своего настоящего, так как, пользуясь для уточнения мыслью Сартра, существуя в настоящем как бытие-под-взглядом( под взглядом прошлого и будущего) человек ощущает несводимость се-бя(или, применяя язык Хайдеггера, своего Dasein-ведь тут-бытие пред-стает и как теперь-бытие)ни к прошлому, ни к будущему; здесь бытие настоящего отвоевывает свое право быть у небытия прошлого и буду-щего, принимая на себя, в частности, весь экзистенциальный груз сво-его положения..Но остановимся чуть подробней на случаях, когда вре-менный пласты прошлого и настоящего притягивают к себе человека, коррелируя собой жизнь настоящего. Поскольку прошлое и будущее находятся в непосредственной связи с настоящим, удерживающего, впрочем, их на определенной дистанции во избежания слияния и не-различимости, то их «активизация» означает соответственно ослабле-ние этой связи и перенос человеком средоточия своей субъективности из бытия настоящего в небытие прошлого или будущего(которое, надо сказать, обладает сущностным значением для положения человека в мире).Человеку, как было уже указано выше, вообще свойственно пре-одолевать свои границы, находя себя в ином; здесь же человек обрета-ет себя в СВОЕМ ЖЕ ином - в своем прошлом и своем будущем. Эти временные пласты как бы вызываются на помощь, когда полнота на-стоящего устает от груза ответственности собственного бытия и желает хоть немного ослабить ее в перспективе и ретроспективе. Тем самым происходит нечто вроде самоотречения- человек пытается перейти в небытие прошлого и будущего(которых, повторюсь, уже и еще не су-ществует), поставив их-и себя в них-на место настоящего или, в облег-ченном варианте, осуществляя свое настоящее исключительно в кон-тексте прошлого или будущего. В отношении прошлого такое раздво-енное состояние временной переориентации, когда бежишь от себя и в то же время за собой, описывал Пруст в «Поисках утраченного време-ни». В отношении будущего подобная установка свойственна людям, которые свое настоящее воспринимают исключительно с точки зрения поставленной цели или просто «из будущего»; таковы утописты, рево-люционеры, а также личности, подобные Акакию Акакиевичу из гого-левской «Шинели», очень желавшего, как известно, обновить важную часть своего гардероба и в соответствии с этой непростой задачей на-чавшего жить совсем особой жизнью, или Макару Девушкину, чья достойная уважения сила верить в лучшее будущее способна затуше-вать невзгоды настоящего.Здесь, впрочем, нужно уточнить один мо-мент. Если понятно почему прошлое есть МОЕ прошлое-ведь именно Я его прожил, превратив в перфектум, свершившееся действие своей жизни-то к будущему, поскольку оно еще не наступило, это основание, естественно, не применимо. Можно ли говорить, что будущее, вы-страиваемое в перспективе настоящего этого человека, есть именно Его будущее; если ответ будет отрицательным, то и нельзя говорить о единстве временности коррелятивно к единству человеческой субъек-тивности. Рассмотрим вкратце эту ситуацию. Человек в некотором смысле всегда догоняет себя, поскольку его субъективность глубинно интенциональна: она полагает, забрасывает себя вперед, как собствен-ный проект, в пространстве и времени осуществления которого развер-тывается ее бытие. Таким образом человек сам несет в себе свое буду-щее - ведь причастность человека СВОЕЙ временности означает и причастность СВОЕЙ судьбе. Это, конечно, не означает, что все собы-тия будущего предопределены и заданы заранее; просто не все те со-бытия, которые происходят с нами, отмечены знаком нашей судьбы. Ведь это понятие обладает не «объективным», внешним по отношению к человеку статусом( как оно понимается, например, в таких крайних форма протестантизма, как кальвинизм), а исходит из недр его субъек-тивности, которая и осуществляет свою судьбу в тех или иных событи-ях, попадающих в горизонт ее присутствия. Судьбой поэтому является жизненная интенциональность человеческой субъективности, учиты-вающая внешний ход вещей, но открывающая их судьбоносное значе-ние только в соответствии со своим внутренним порядком. Как пишет Георг Зиммель в небольшой статье «Проблема судьбы» для всех станет чрезвычайным проишествием смерть отца и женитьба на матери его убийцы, но только для Гамлета это стало судьбой. Иначе говоря, «на-шей судьбой способно стать только то, что приходит в нее из нашей собственной жизни»(7), а именно это и определяет субъективность человека, пребывающая в настоящем и могущая измениться только в закономерности собственного полагания: судьба не наседает на чело-века, а обнаруживается им самим, нужно только хотеть и уметь вос-принимать ее символы, то есть символы своего же жизненного бытия. Будущее поэтому, так же как и прошлое, есть утверждение той единой временности, которой причастен человек и которая представляет их в разрезе настоящего, в результате чего и открывается то изначальное единство времен, которое Гуссерль обозначил как «пассивный синтез времени».Итак, времени свойственно полагаться, осуществляться и, я бы сказал, разрешаться собой-как разрешается младенцем мать, рож-дая из себя новое самостоятельное существо. Только в отличии от рождения ребенка матерью время никогда не разрешается своим бре-менем до конца, оно постоянно, если продолжить это сравнение, нахо-дится в состоянии родовой схватки, поддерживая тем самым свое не-посредственное единство, но и давая уже при этом возможность разли-чать прошлое, настоящее и будущее. Как и роды, осуществление своей временности(то есть своей субъективности) требует огромных усилий поскольку оно связано с открытием для себя нового мира, а всякому открытию сопутствует и сопротивление. Время поэтому не спокойно истекает из человека, оно завоевывает себя, а о результате победы можно судить по ширине и глубине жизненного мира, предстающего в горизонте осуществляющейся временности. Поэтому вовлеченность во временность несет в себе и укорененность в жизненном мире(как, впрочем, и наоборот), но каждый сам определяет степень полноты своей укоренности, зависимой от направленного на экспликацию своей временности жизненного и экзистенциального усилия. Человек удер-живает в себе живую пульсацию времени, так как «заброшенность»( и «за-брошенность») его бытия влечет за собой открытость и устремлен-ность миру, немыслимую без дыхания временности; но и жизненный мир раскрывает себя только в силу временного характера человеческо-го бытия, развертывание которого просвечивает сквозь себя его гори-зонты, придавая им сущностный смысл. Действительно, и время мож-но понимать как жизненный мир человека, и жизненный мир-как вре-мя, так как и в том и другом случае в полной мере предстает вопло-щенность смысла человеческого бытия.В заключении, чтобы не сло-жилось впечатление о моем категорическом разведении историчности и временности, я хочу указать на случаи, когда они сближались, вплоть до отождествления. В истории можно найти примеры, когда ретро-спектива и перспектива исторического и временного опыта так совпа-дали; интересны и результаты этого совпадения. Например, в самом начале христианства внутри первых общин новой веры ожидание кон-ца света, то есть историческая эсхотологическая перспектива, носила и в полной мере личностно-субъективный временной характер. Люди воспринимали это ожидающееся событие не как отдаленную и абст-рактную в своей идеальности историческую реальность, а как факт ИХ жизни,обладающий несомненностью жизненной очевидности, непо-средственно затрагивающий их в переживании своей ближайшей вре-менной перспективы..Все настоящее освечивалось светом конца, чело-век ощущал себя поставленным лицом к лицу с своей участью, которая воспринималась и как участь всего мира. Время поэтому чувствовалось особенно пронзительно-ведь его осталось так мало, история оканчива-ла свой путь и посему время каждого человека было временем всей истории для последнего покояния в грехах, подведения итогов и преду-готовления к Страшному Суду и Пришествию Спасителя. Естественно, что и весь образ жизни соотносился с таким апокалипсическим на-строением, с таким ощущением эпохального мирового конца; настоя-щее было поставлено на колени перед будущим, и люди-христиане были счастливы уже тем.,что знали Истину Откровения, дающую спа-сения в судный час, а потому пытки, насильственная смерть, даже акты самосожжения были для них благом, ибо давали возможность утвер-дить свою веру, а следовательно, подтвердить свое право на вечное спасение. Короче, конец временного бытия этих людей понимался и как конец всей истории, а вся история подытоживала свой ход в их жизни.В отношении ретроспективы я приведу следующий пример. В конце 18 века в Германии было повальное увлечение Античностью, похожее на массовую эпидемию; Шиллер даже называл грекоманию своего рода болезнью. Но у Гельдерлина это было не просто увлече-ние, погружение в греческую культуру было для него формой жизни, формой самосознания. Он сам ощущал себя классическим греком эпо-хи расцвета полиса, жившим, правда, в раздробленной и бюргерской Германии. Древняя Греция была для Гельдерлина не отдаленной исто-рией, сделавшейся близкой через чтение оставшейся от нее литератут-ры и т.д..,но живым отечеством, пристанищем его духа, из которого он почему-то был выброшен. Можно сказать, что великий поэт поспешил родиться, так как время Гельдерлина-это время Греции времен Соло-на,Фидия, Перикла и Платона, и углубление в ее историю для него было углублением в переживание временности своего настоящего.И если в себе он ощущал эту родственность стране и культуре, которую не смогли ослабить полторы тысячи лет, то он также не мог не сталки-ваться с реальностью своего «внешнего» настоящего, реальностью Германии конца 18 века. Та остраненность, которая так естественна при восприятии исторического прошлого, была для него чужда, но и не могла не давать о себе знать как трагическая помеха, роковое недаро-зумение—ведь в себе он эту отстраненность не находил, она лишь сама обнаруживала себя, нанося при этом пронзительные удары самому Гельдерлину. И естественно, что такое смешение историчности и временности, отстраненности и непосредственности, прошлого и на-стоящего не могло пройти для такой впечатлительной личности бес-следно: тридцать шесть лет безумия, с периодическими кратковремен-ными слабыми просветлениями были ценой за это. Историческая и перспектива и ретроспектива должны сохранять на определенном рас-стоянии от человека объект своего рассмотрения; когда же они смеши-ваются или накладываются на характер переживания временности, то последствия могут быть самыми неожиданными..Впрочем, их некото-рое сближение также может оказаться полезным, в частности для по-знания: именно в этом направлении разрабатывал Дильтей свою кон-цепцию вчуствования..Временная же перспектива и ретроспектива служат как раз выявлению ощущения личностного, непосредственно проникающего единства, могущего развертываться и назад и вперед, интегрируя в себя все новые и новые возможности для раскрытия пол-ноты своего Я. В целом же, подводя некоторый итог, можно заявить, что не только сам характер перспективы и ретроспективы во времен-ном и историческом опыте различны, но существенно отличаются и механизмы их осуществления, а также тот смысл, который несут они в осуществлении целостности человеческого бытия.

Новые статьи на library.by:
ФИЛОСОФИЯ:
Комментируем публикацию: Ретроспектива и перспектива в историческом и временном опыте человека

()

Искать похожие?

LIBRARY.BY+ЛибмонстрЯндексGoogle

Скачать мультимедию?

подняться наверх ↑

ДАЛЕЕ выбор читателей

Загрузка...
подняться наверх ↑

ОБРАТНО В РУБРИКУ

ФИЛОСОФИЯ НА LIBRARY.BY


Уважаемый читатель! Подписывайтесь на LIBRARY.BY на Ютубе, в VK, в FB, Одноклассниках и Инстаграме чтобы быстро узнавать о лучших публикациях и важнейших событиях дня.