Креационизм, Большой Взрыв и апдукция
Все это и многое другое сочетал в своей лекции в рамках лектория "Мир сотворен - ученые доказывают это на фактах" (21.05.06) д. ф. м. н., руководитель лаборатории Института Ядерной Физики Украины В. Ольховский. Конечно, ничего плохого в том, что ученый физик является одновременно верующим человеком и в качестве такового ищет возможности примирения религии с наукой, нет. Можно только приветствовать такое благое намерение и усилия в этом направлении..., если это делается честно. К сожалению, в данном случае это - пример распространенного ныне явления, которое я назвал бы постмодернизмом в науке, религии и вообще сфере духа. Суть явления легче всего понять, сравнив его с модернизмом. Модернизм декларативно отвергал религию, дух, мораль, высокое искусство, кичился этим, бранился, эпатировал респектабельную публику голыми задницами и заявлениями типа "Долой Бетховена". Постмодерны, сохранив нигилистическое отношение модернизма к духовным ценностям, уже не атакуют их в лоб, а тлят изнутри, громогласно выдавая себя за поборников оных и еще зарабатывая себе на масло к хлебу апологетикой, скажем, Христианства (что не лишне при довольно скудной зарплате ученых сегодня в Украине).
Господин Ольховский доказывал сотворенность мира через полное отрицание эволюции. Сегодня есть немало ученых, верящих в Бога и считающих, что эволюция это и есть путь сотворения мира Богом. Но Ольховскому этого мало и он выкладывает те проблемы эволюционной теории, которые сами эволюционисты и открыли и ни от кого не скрывают, как нечто открытое им и начисто опровергающее возможность эволюции как таковой. Ну, например, то, что в окаменелостях не найдено так называемых промежуточных видов: эволюционные ряды внутривидовой эволюции более - менее прослеживаются, а вот переходы от вида к виду пусты, не заполнены промежуточными полу, четверть и т. п. видами. Не могло же в один скачок, при переходе от вида, у которого еще не было глаз, появиться сразу такой сложный органа, к тому же сложнейшим образом встроенный в остальной организм (нервы, головной мозг и т. п.). Почему же нигде не найдено существ с чем-то вроде полуглаз?
Как я сказал, это - одна из реальных проблем эволюционной теории, теории отнюдь еще не достроенной, что признавалось и признается всеми учеными эволюционистами, начиная с Дарвина. Но господин Ольховский опускает тот факт, что есть гипотезы, разрешающие эту проблему. Например, теория так называемой запрограммированной эволюции академика Берга. Важно, что это - не чистой воды гипотеза, а опирается на факты, собранные Бергом. В частности, он обнаружил (на всяких там ископаемостях) явление так называемого опережающего развития признака, которое прямо проецируется на случай с глазом. Суть явления в том, что у отдельных представителей некого вида появляются эти самые полуорганы (полуглаза), которые в силу своей недостроенности еще не функционируют и посему не могут давать никакого преимущества в борьбе за выживание тем особям, у которых они появились. Затем эти экземпляры с полуглазами (условно, потому что у Берга речь идет не о глазах именно) исчезают на значительный период (в окаменелостях), а затем появляется уже новый вид со вполне сформировавшимся признаком (глазами).
Это дает возможное, причем весьма вероятное объяснение, почему не находятся промежуточные полу и четверть виды. Во-первых, как видим, кой-какие все же находятся. А то, что остается при этом много незаполненных межвидовых переходов, объясняется тем, что процесс эволюции носит, условно говоря, квантованный характер. Устойчивостью обладают лишь сложившиеся виды со вполне функционирующими новыми органами. Эти устойчивые виды размножаются в огромном количестве и занимают свою экологическую нишу. А промежуточные существуют лишь в малом числе экземпляров и вероятность обнаружения их остатков на порядки меньше. Вот они и не найдены до сих пор (в большинстве случаев).
Но критика существующих эволюционных теорий у Ольховского, хоть и не добросовестна, но еще куда ни шло. А вот "доказательство" им сотворенности мира через Большой Взрыв - это уже сплошная "апдукция". Ольховский подает теорию Большого Взрыва как доказанную и принятую всем мировым сообществом, попросту умалчивая о том обстоятельстве, что не малая часть физиков сегодня исповедует конкурентную теорию пульсирующей Вселенной. "Доказательство" Большого Взрыва он строит на эффекте Доплера, из которого следует разбегание галактик с определенной скоростью, откуда путем нехитрой арифметики вычисляется момент, когда все галактики были в одной точке, т. е. момент Большого Взрыва. А, кроме того, с помощью столь же нехитрой арифметики делается подсчет возраста Вселенной, отправляясь от периода полураспада определенных радиоактивных элементов, причем оба метода подсчета дают достаточно близкие результаты.
Тут Ольховский решает продемонстрировать элемент уважения к интеллектуальным способностям аудитории и выкладывает часть слабых мест своего "доказательства". Оказывается, приведенный им расчет возраста вселенной по радиоактивному распаду был построен на допущении, что все вещество во вселенной находится и всегда находилось в том же состоянии, что и сегодня на поверхности Земли, т. е. в виде молекул и атомов, у которых ядра защищены электронными оболочками. Но известно, что внутри звезд и вообще везде, где вещество находится в состоянии плазмы, скорость распада в тысячи раз больше. Точно также скорость распространения света по некой теории, насколько я понимаю, далеко не всеми пока принятой, в прошлом была гораздо большей, чем сегодня, и с учетом этой поправки получаем скорость разбегания Вселенной по Доплеру тоже в тысячи раз меньшей. И хотя теперь возраст Вселенной оказывается порядка 10 тысяч лет вместо 10 миллиардов лет по прежнему расчету, но опять - как бы довольно близкие результаты по двум методам расчета. Чувствуя зыбкость этого своего построения, Ольховский заключает: "Ну, конечно, тут есть еще всякие проблемы (следует неопределенный жест рукой), но, тем не менее, мы должны это принять в качестве доказательства на основе апдукции. Замечая немое изумление аудитории при слове "апдукция", Ольховский поясняет: "Апдукция - это метод доказательства научных теорий, принятый на Западе уже 150 лет, но в Союзе его не признавали и потому вы о нем не слыхали." - Пардон, блин, пардон - хочется воскликнуть здесь - как же это советская физика, которая тоже вроде была не "хухры-мухры", а главное была частью мировой физики, а не какой-то отдельной советской физикой ("Газы расширяются согласно указаниям партии" существовало только в анекдотах), обходилась без принятого на Западе метода обоснования теорий и даже слыхом о нем не слыхала? И что это такое апдукция и откуда она вылупилась на наши темные головы? - Предвосхищая последний вопрос, Ольховский поясняет: есть индукция, есть дедукция, а есть апдукция, изобрел ее некий Пирс и именно с ее помощью, а не с помощью дедукции, (как нам внушали), делал свои выводы еще Шерлок Холмс. Сводится она к принципам непротиворечивости (замечу, всеми признаваемый принцип, только далеко не достаточный для обоснования - доказательства), еще чего-то и "Бритвы Окамы". "Бритва Окамы" - это, упрощенно, требование простоты теории. При такой расшифровке брови у части слушателей полезли еще выше вверх от изумления. Да неужто советские физики не слыхали о противоречивости и простоте? О них же знали даже советские школьники, а те из них, что поразвитее, слышали и о требованиях красоты и даже странности, предъявляемых к новой большой физической теории, требованиях, о которых уже давно разглагольствовали советские физики еще громче, чем их западные коллеги. Только все эти "простота", "красота", "странность" никем из нормальных физиков не воспринимались как доказательство истинности теории. Это лишь признаки, повышающие вероятность теории оказаться истиной. Для того, чтобы убедиться в этом, достаточно вспомнить, что греки на определенном этапе полагали, что "море волнуется, потому что Нептун сердится". Просто? - Очень просто, проще некуда, но к истине, как мы знаем теперь, отношения не имеет.
Вообще, если бы апдукция 150 лет назад разрешила проблему обоснования (доказательства по Ольховскому) научных теорий, то с тех пор никто бы не спорил о том, обладает ли наука единым и неизменяемым методом обоснования своих теорий, отличающим ее от не науки, лженауки и т.п. Между тем эта проблема остается одной из центральных в современной философии и в спорах на эту тему принимают участие и всегда принимали и физики, и математики, такие, как, например,Ньютон, Эйнштейн, Гейзенберг, Гильберт.
Тут надо сделать небольшое отступление и сказать пару слов об одном отличии нынешней физики и физиков от того же прошедших эпох. В прежние времена физика и философия шли рука об руку друг с другом. Причем я говорю не об античной эпохе, когда и физика, и химия, и математика были, просто, частью философии, не выделились еще из нее. Я имею в виду эпоху от Ньютона до Эйнштейна (плюс - минус). Возьмем для примера знаменитый Тринити Колледж Кембриджского Университета, где учились и работали в разное время, а иногда одновременно, с одной стороны философ Беркли, с другой великие физики Ньютон и Максвелл, а с третьей физик и философ одновременно - Уайтхед. Там физика и философия преподавались и физикам, и философам по полной программе, а не так как сегодня: физикам дают немного философии лишь для приличия и в той же мере - философам физику. Потому оттуда и выходили физики, создающие физику, меняющую картину мира и мировоззрение человечества, и философы, которые свою философию не высасывали из пальца, а строили ее на знании, добываемом естественными науками. Кроме того, это были служители, рыцари истины, которых волновала к тому же судьба человечества. Сегодняшний физик мало того, что не обучен философии в университете, это вообще, как правило, совсем другой тип человека. Это - узкий профессионал, не интересующийся не только проблемами философии и общества, но и в самой физике хорошо разбирающийся только в некоем частном разделе ее. Этого ему достаточно, чтобы делать карьеру, а остальное его не интересует. А если он вдруг вторгается, как господин Ольховский, скажем, в религию, то опять же не для служения Богу и истине, а ради все тех-же шкурных интересов.
Если бы господин Ольховский был воспитан в духе Тринити Колледжа, то не мог бы не знать, что ни о каком всеобщем признании его апдукции на Западе не может быть и речи, хотя бы потому, что господствующие на Западе сегодня философии, например, пост позитивизм, отрицают начисто наличие у физики (и вообще у естественных наук) неизменяемого метода обоснования, а, следовательно, и апдукцию в этом качестве - тоже. А философы пост позитивисты (Куайн, Фейерабенд, Поппер, Лакатос и др.) практически все - либо одновременно физики, либо фундаментально погружены в физику и всю свою аргументацию строят на проблемах и парадоксах современной физики.
Я утверждаю, что проблему обоснования в науке решил я. Само собой разумеется, что я не изобрел метод обоснования на голом месте. Он был выработан в процессе развития естественных наук, физики прежде всего, но до сих пор не был представлен эксплицитно и действовал на уровне стереотипа естественно научного мышления, примерно также, как правила грамматики соблюдаются (хотя и не абсолютно точно) теми носителями языка, которые, в силу обстоятельств, грамматики в школе не учили (ну, или на этапе, когда эта грамматика еще не написана). Я же сформулировал этот метод, показал его неизменяемость при смене так называемых научных парадигм и опроверг все аргументы пост позитивистов в пользу невозможности существования такого метода. Кроме того, я показал возможность применения этого метода (с соответствующе адаптацией) и в гуманитарной сфере и даже при анализе Священного Писания. В частности, на базе моего подхода я создал теорию оптимальной морали ("Неорационализм", Киев, 1992) и дал свою трактовку Учения в Библии ("От Моисея до постмодернизма. Движение идеи", Киев,1999).
Так вот, если бы господин Ольховский разобрался в сформулированном мной едином методе обоснования, то знал бы, что все его построения, относительно Большого Взрыва научно не обоснованы, спекулятивны. А если он и так знал, что занимается обманом (якобы в угоду Богу), то не отважился бы это делать. Одно из положений единого метода обоснования - это, что мы не можем применять никакую научную теорию за пределами привязки к опыту ее аксиом. Ольховский же делает именно это. Первоначально его доказательство базировалось на представлении, что все вещество во Вселенной находится в атомарном и молекулярном состоянии. И это состояние он, сознательно или бессознательно, экстраполировал на всю Вселенную. Затем выяснилось, что он вышел за пределы привязки к опыту этого предположения, поскольку за пределами земной поверхности мы обнаруживаем вещество в плазменном состоянии. Но он опять наступает на те же грабли и опять экстраполирует представление о плазменном состоянии вещества на всю бесконечную Вселенную и на удаление во времени до Большого Взрыва, т. е. в области, где нет и принципиально не может быть привязки никаких аксиом и предположений к опыту. Нет никаких оснований предполагать, что в окрестностях Большого Взрыва (или перехода Вселенной от сжатия к расширению) вещество не проходило еще неизвестно какого количества неизвестных нам сегодня состояний.
Соционика
Только что прослушал передачу по радио (кажется по украинскому «Радио Эра ФМ») про нее родимую. Какая-то соционистка (или соционийка) обучала слушателей, как нужно подбирать пару для брака по правилам соционики. Вот де есть 16 типов людей и тип А с типом Б может вступать в брак, будут жить счастливо, а с типом В – ни за что, если не поубивают друг друга, то уж точно отравят всю жизнь. Тут, как раз, пошли вопросы слушателей и одна слушательница спросила: «А вот есть еще астрология, многие в нее сейчас верят, так там людей поделили иначе. Ну, знаете, лев, дева стрелец и т. д. И тоже кому с кем можно брачиться, а кому с кем нельзя под страхом смертной казни. Так как это вяжется с Вашей системой?». «А – отвечает соционистка – человек – это такая сложная скотина, что к нему любая классификация подходит. Астрологическую тоже очень полезно применять. А еще – говорит - есть китайская, ну знаете, лошадь, крыса и свинья, эту тоже очень полезно применять.»
Да, подумал я, ну а если эти системы дают противоположные советы, что тогда делать? И вспомнил еврейский анекдот. Приходят к раввину два еврея, чтобы он рассудил их в споре. Раввин выслушал одного и говорит: «Ты прав, сын мой». Потом выслушал второго и говорит: «И ты прав, сын мой». Когда они ушли, жена говорит ему: «Послушай, Хаим, но ведь они же говорят противоположные вещи, они ж не могут быть оба правы». «Ты тоже права, дорогая» - сказал раввин.
Можно было бы, конечно, потешиться над простодушием и соционистки, и слушательницы, и журналистки, ведущей эту передачу, но когда я вспомнил свой недавний доклад на семинаре академиков (см. статью «Академики»), то мне захотелось больше плакать, чем смеяться. Ну, если уж действительный член Национальной Академии Наук Украины говорит, что он не знает, наука ли астрология или лженаука, то чего спрашивать с бедной тележурналистки, устроившей эту передачу? И чего удивляться, что социоников, астрологов и т. п. выпускают на телевидение и куда угодно, а меня с моим единым методом обоснования научных теорий, который дает четкие критерии отличия науки от всяких псевдо наук, никуда не пускают. Более того, чего удивляться, что мы «имеем то, что имеем» в украинской политике и наша экономика, если еще не развалилась совсем, то вопреки политике, а не благодаря ей. Да, «Скучно жить на белом свете, господа!», как сказал Николай Васильевич Гоголь.
Академики
Недавно делал я доклад по единому методу обоснования научных теорий на семинаре так называемого клуба академиков. Существует такой при Доме Ученых Киева. Его члены – это действительные члены и члены корреспонденты Академии Наук Украины. Основал его и был до своей смерти его руководителем покойный Амосов, а ныне им руководит его прежний заместитель академик Малиновский, кибернетик, в прошлом соратник великого Глушкова.
О важности единого метода обоснования для философии, науки, общества в целом и о трудности добиться его широкого признания (определенного признания в виде публикации статей в философских журналах и отзывов отдельных маститых философов сегодня я уже добился, но до широкого еще далеко) я писал много раз, поэтому не буду распространяться об этом сейчас.
Доклад я начал с того, что подчеркнул важность, значимость метода для науки, философии и общества. Помянул и отделение науки от не науки, и теории от гипотезы, и определение минимальной области применимости теории и т. д. Мне трудно представить себе ученого, не только академика, но хотя бы просто кандидата наук, но настоящего (а не купившего диплом, как сегодня бывает), который бы стал возражать против важности всех этих вещей. Поэтому я акцентировал внимание академиков на этом в начале доклада не для того, чтобы обсуждать важно это или не важно, а для того, чтобы завести их на обсуждение по существу, т. е. действительно ли я это сделал. “Ага, пришел тут какой-то, который претендует на то, что он сделал то, что мы академики не смогли сделать. Ну, сейчас мы выпустим из него воздух и покажем, что такие вещи так просто не делаются”. И пойдет разговор по существу, думал я.
Но когда я закончил, вопросы и возражения пошли такие: “Вот вы утверждаете, что Ваш метод позволяет отделить науку от не науки. А показали Вы только, что он позволяет отделить теорию от гипотезы или от необоснованной теории”. – “Пардон, пардон, но разве наука состоит не из теорий?” – изумляюсь я. – “Э! – отвечает мне уже несколько человек в один голос – наука и теория – это разные вещи”. И все они вместе закивали в лад головами и зачмокали губами, выражая недоумение, как такой профан, который не знает, что наука - это не теория, осмелился прийти в их высокое собрание делать доклад. Ну, если бы я был в детском саду, я, конечно, объяснил бы, что хоть наука - это не только теория и в ней есть и эксперимент и, не знаю, чего там еще, но именно теория является законченным продуктом науки. И что из того, что я говорил, совершенно ясно было, что я имею в виду именно теорию. И, наконец, если то, что я сделал, относится только к теории, а не к науке в целом, этого что – мало? И нам больше не о чем говорить, как только о том, что теории – это еще не вся наука? И мы не можем перейти к вопросу о том, действительно ли я это сделал, пусть не для науки в целом, но только для теорий? Но от того, что я это слышал не в детском саду, а в клубе академиков и под такое дружное качание головами и причмокивание, я просто онемел. Ну, не онемел, конечно. Я начал: “А что, наука состоит не из теорий?”. Но дальше мне продолжать просто не дали, мой голос потонул в криках возмущения. И к обсуждению по сути они переходить не думали.
“А вот, Вы утверждаете, что ученые естественники могут договариваться между собой и договариваются, а ученые гуманитарии – не могут. Но, ученые естественники не договариваются. Договариваются между собой политики, а ученые доказывают.” И опять они взвиваются в шумном восторге от того, что уличили меня, и не слушают моих возражений:
“Так ведь я ж говорил, что ученые естественники договариваются между собой на основе применения ими единого метода, пусть и не оформленного эксплицитно, а существовавшего до сих пор на уровне стереотипа естественно научного мышления. А единый метод обоснования – это и есть универсальный метод доказательства – обоснования теории. Ученые же гуманитарии не владеют этим методом и на уровне стереотипа и потому не могут договориться. Политики же договариваются на основе компромисса, торга и т. п. – это совсем другое дело. Так что Вы просто передергиваете то, что я сказал”. Ноль внимания.
А один прицепился к тому, что, когда я говорил о наступлении сегодня лженауки, связанного с отсутствием критериев, отделяющих науку от не науки (а эти критерии в полном объеме дает только единый метод обоснования), то в качестве одного из примеров лженауки привел астрологию. “А почему – говорит – Вы считаете, что астрология – лженаука? У них там есть какие-то формулы, по которым они делают свои предсказания. Я вот не знаком с этими формулами и не берусь судить, наука или не наука астрология.”. Ну я, конечно, мог бы ему сказать, что применение каких-либо формул еще не есть свидетельство того, что мы имеем дело с наукой. Что, если исходить из неправильных постулатов, то какую высокую математику дальше не применяй, все равно науки не получится. Что астрология – не наука, потому что она не удовлетворяет критериям научности, вытекающим из единого метода обоснования. Причем для того, чтобы установить, видеть не научность астрологии по этим критериям, не обязательно владеть единым методом обоснования, который дает их в полном объеме. Некоторые из них хорошо известны каждому нормальному ученому и без единого метода обоснования (без его эксплицитного представления). Например, требование непротиворечия теории доказанным фактам. Доказано, что характер человека в значительной мере определяется унаследованными им генами. А астрология определяет характер человека по расположению звезд в момент его рождения. А гены свои человек получает в момент зачатия, т. е. на 9 месяцев раньше, когда расположение звезд другое. А главное, получает он их от родителей, а набор генов родителей вообще никак не связан (даже по видимости) с моментом рождения их ребенка и расположением звезд в этот момент. И много чего еще мог бы я ему сказать, но у меня просто челюсть отпала, когда я услышал это не от базарной торговки, а от академика Академии Наук Украины и никто из других академиков ему не возразил, а все кивали в согласии головами и чмокали губами. До обсуждения по сути дело так и не дошло.
Тут читатель может воскликнуть: “Ну, это ты нам рассказываешь. А интересно, как бы сами академики изложили обсуждение твоего доклада?” Мне и самому интересно, как бы они это сделали не на своем междусобойчике, а публично. Только боюсь, не будут они этого делать, завернутся в свою академическую тогу и станут в позу: “мы выше этого, не обязаны отчитываться” и т.д. Отрицать сам факт доклада они не могут, о том, что доклад был, знает достаточное число людей помимо присутствовавших. Перекрутить содержание моего доклада, чтобы потом громить то, чего я на самом деле не говорил, они тоже не могут, потому что у меня есть, так сказать, квитанции на то, что я говорил, в виде опубликованных статей по единому методу обоснования. Отрицать важность того, о чем я говорил, они тоже не могут в силу очевидности этой важности. Но и спорить со мной по существу, как показало само обсуждение, они тоже не могут.
И все-таки, воскликнет читатель, не слишком ли фантастическую картину рисует нам этот Воин? Поверь мне, читатель, что фантастичность этого обсуждения меня самого настолько поразила, что месяца полтора после него я просто не знал, как это все переварить и потому и не думал писать этой статьи. Но потом помаленьку я стал вспоминать разные вещи, из которых стала складываться цельная картина.
Во-первых, я вспомнил, что еще в Советском Союзе встречались дутые академики, т. е. не то чтобы вполне дураки (для того чтобы даже нечестно получить звание академика, каким-то уровнем интеллекта все равно нужно обладать), но люди далекие от того, чтобы их вообще в науку пускать, не то что в академики производить. Был, например, такой академик Амбарцумян, считавшийся даже чуть ли не светилом в математической теории упругости. Я как раз в этой области делал диссертацию и послал ему статью для представления в “Доклады Академии Наук”. В ней, помимо прочего, я предлагал обобщение так называемого Принципа Сен-Венана. Но доказательств этого обобщения я не приводил, т. к. статья была посвящена в общем не этому, а обобщение я упомянул лишь потому, что использовал его для решения задачи, которой и была посвящена статья. Но для себя и на случай, если потребуется, я сделал аж два разных доказательства. Амбарцумян мне статью завернул, как не подходящую для “Докладов”, а время спустя, на втором всесоюзном съезде ученых механиков, на котором был и я, он выступил с этим самым обобщением. Но спереть у меня идею у него ума хватило, а вот доказать ее – не хватило и когда его попросили это сделать, получился конфуз.
Вспомнил я и как в 1994-м делал сообщение по моей теории оптимальной морали на отделении этики и эстетики киевского Института Философии и присутствовавший там членкор Пазенок заявил, что это не интересно. Как может философу, специализирующемуся по теории морали быть не интересной оптимальная теория морали, этого я у него выяснить не смог. Это уже не говоря о том, что это за новая классификация научных теорий на интересные и не интересные? Интересными и не интересными бывают детективы. А теории бывают истинными или ложными, доказанными или не доказанными (т. е. гипотезами), важными и не важными. Но это еще цветочки. Через пару месяцев я случайно узнаю, что Пазенок собирает международную конференцию по этноэтике, само понятие которой я ввел в моей теории оптимальной морали и там же обосновал саму возможность этноэтики, не противоречащей общечеловеческой морали. Значит, сначала он заявляет, что не интересно, потом ворует у меня идею этноэтики, собирает под нее межународную конфеенцию и меня даже не приглашает на нее. Я прибегаю к нему, говорю: «Как же так? Вы ж говорили, что не интересно.” – “А это – говорит – обыкновенные интеллигентские штучки”. Воистину, какие интеллигенты пошли, включая академиков, такие и штучки. “Но Вы ж – говорю - без моей теории оптимальной морали не можете корректно ввести этноэтику. У Вас же получится ницшеанское “у каждого народа свое добро и свое зло””. – “Вы – говорит – совершенно правы. Но я хотел Вас пригласить, но телефон потерял”. Ну, как говорится, нет слов для выражения.
Таких примеров я мог бы привести еще, да и каждый, проработавший в науке хотя бы несколько лет, сам знает такие. Но можно сказать, что эти примеры иллюстрируют лишь исключения, которые, как известно, лишь подтверждают правило. Да и сам я так думал раньше. Мало того, я знал по работам, а некоторых даже лично, не одного настоящего ученого, которые не могли бы произносить вещи, которые произносились на этом обсуждении. И даже просто молчать (казалось мне), когда такие вещи в их присутствии произносятся их коллегами. Но как только я прокрутил этот пассаж в голове, так всплыли у меня в памяти другие воспоминания.
На упомянутом 2-м всесоюзном съезде механиков присутствовали безусловно настоящие ученые, академики и не академики, включая высокочтимого мною Анатолия Исааковича Лурье, бога механики не только в Союзе, но, пожалуй, в мире. Именно они (персонально Лурье) спросили Амбарцумяна, может ли он доказать обобщение. Но когда тот не смог ничего доказать, то все, включая Лурье, сделали вид, что ничего не произошло, все в порядке, не захотели портить отношения с коллегой академиком.
Вспомнил я и мой предыдущий доклад на семинаре академиков. Это было года 3 спустя после того, как я приехал из Израиля. Я тогда зашел в их офис, комнату в Доме Ученых и застал там незнакомого человека, который при знакомстве представился как академик Малиновский. Я сказал, что я из Израиля, что я математик, но создал свою философию и предлагаю им сделать у них доклад по единому методу обоснования научных теорий. Я начал объяснять Малиновскому, в чем суть метода и какое он имеет значение, но он прервал меня и сказал: «Мы послушаем Вас на эту тему когда-нибудь потом, а на этот раз, не согласились ли бы Вы сделать нам сообщение об Израиле. У наших академиков есть большой интерес, к тому, что там происходит. И не просто об Израиле, а под названием «Идеология для Израиля». Дело в том, что у нас тут ходит сейчас и вызывает достаточно бурное обсуждение брошюра Амосова «Идеология для Украины». Так вот, я хотел бы, чтобы Вы построили свой доклад в контраверсии к позиции Амосова. Не бойтесь с ним спорить, он к критике относится весьма терпимо». Я согласился.
Амосов моделировал развитие общества в духе так называемых эконометрических моделей, устаревших и переставших применяться в экономике уже во времена амосовской молодости, в силу того, что предсказания по этим моделям редко сбывались. Он собрал большую статистику по динамике изменения разных экономических и социальных параметров, вроде выпуска и потребления той или иной продукции, цен, зарплат и т. п., и просто экстраполировал каждый из параметров в отдельности на будущее. При этом он не учитывал функциональных связей между параметрами. Эконометрические модели потому и были отброшены, что, не учитывая этих связей, не могли давать правильных предсказаний, за исключением тривиальных случаев. Что касается идеологии, то она сводилась у Амосова только к заботе о материальном благосостоянии общества и совершенно отвлекалась от таких параметров, как духовность и прочее.
Все это я изложил в первой части доклада, а что касается идеологии для Израиля и для Украины, то акцент сделал именно на духовности, утверждая, что, во-первых, «не хлебом единым», а во-вторых, в бездуховном и аморальном обществе намного тяжелее решать и экономические проблемы. (Хотя само собой, что экономические проблемы не решаются с помощью одной лишь духовности и морали). Когда я закончил, на меня обрушился шквал негодования академиков, смысл которого был: как ты осмелился критиковать самого Амосова и кто ты вообще такой. Ну, я отбивался, пытаясь вернуть выступавших к теме и аргументам. Но как говаривали прежде, вотще.
После всего поднялся Амосов и сказал, что, а вот ему доклад понравился. Чем он ему понравился, он не уточнил, но спросил меня, чем отличается дух и духовность, о которых я говорю, от пасионарности по Льву Гумилеву. Я тогда Л. Гумилева не читал и ничего про него не слыхал, несмотря на то, что он был изрядно популярен в соответствующих кругах. Но свою популярность он приобрел тогда, когда я был в Израиле, а по приезде я еще не успел пересечься с этой его популярностью. Ну, потом я познакомился с теорией Гумилева и понял, что Амосов ничего не понял в моем докладе, а его похвала была просто хорошей миной при плохой игре. Иначе он не мог бы задавать этот вопрос. Дело в том, что пасионарность и духовность – это не только не одно и то же, но это вещи скорее противоположные, чем схожие. Пример пассинарности – это агрессивность диких племен, а пример духовности – смирение глубоко верующих монахов. (Чтобы не было недоразумения, поясню, что духовность не обязательно связана с религией, может быть духовность и совсем другого плана. Ну а кого интересует более подробно, что я понимаю под духовностью, отсылаю к своим книгам: “Неорационализм” (часть 5-я, Место духа в рационалистическом мировоззрении) и “От Моисея до постмодернизма”).
После выступления Амосова дальнейшее обсуждение прошло уже в благостной атмосфере, хотя по существу эта заключительная часть, как и первая, и обсуждением не была, а так какие-то расплывчатые любезности, вместо нападок не по существу перед этим. А ведь тогда среди присутствовавших были настоящие ученые, известные мне по своим работам до того. Кроме Амосова и Малиновского там были Митропольский и Ивахненко. С книгой Боголюбова и Митропольского по теории нелинейных колебаний я был знаком еще по аспирантуре и восхищался ею. Я не сомневался (и не сомневаюсь и сейчас), что такие люди, как Митропольский и Ивахненко, не могли не понимать, что эконометрический подход Амосова к проблеме неверен. Кстати, эти двое и не выступали с нападками на меня, просто молчали. Поддержать меня против Амосова они не хотели, чтобы не обидеть его, а нападать на меня, зная, что я прав, не позволяла научная честность.
Но эти два случая и другие подобные иллюстрируют хоть и печальное явление, но явление, о котором я уже тоже знал. Они демонстрируют, что академики и вообще ученые в наши дни способны покрывать или даже защищать от нападок извне своих ошибающихся или даже просто бездарных коллег, исходя из своих «бубновых» интересов: корпоративной чести, психологического комфорта в коллективе, отношений с начальством и т. д. Я даже писал об этом. Например, о том, как, когда Юля Тимошенко последний раз была премьером, она провозгласила необходимость реформы украинской науки в связи с ее низкой эффективностью. Это угрожало всякой научной бездари и посредственности. И тогда ученые по своей инициативе собрали всеукраинский съезд, который состоялся в филармонии. На нем выступали настоящие ученые и грудью защищали бездарных коллег из своих институтов и всей украинской науки в целом. Мол, смотрите, каких замечательных результатов добился лично я и моя лаборатория, а вы говорите о низкой эффективности украинской науки. А о том, что в соседних лабораториях его института и в других институтах просто зря проедают бюджетные деньги – ни гугу.
Но то, что произошло на последнем семинаре у академиков, не укладывалось и в этот формат. Ведь я ни на кого из присутствующих или их коллег не нападал. Тут было одно из двух. Или неспособность понять то, что я предлагаю их вниманию, что вообще-то можно понять и простить: никто ж не является специалистом во всем. Но нельзя простить того, что они, не сознаваясь в своей некомпетентности, агрессивно на меня напали, закрывая тем дорогу важной для общества истине. Или они (некоторые из них) понимали, что я им предлагаю, и что я действительно это сделал, но во имя своих амбиций не желали признать этого, дабы на фоне того, что я сделал, не поблек их авторитет. Именно чудовищность этого напрашивающегося объяснения случившегося повергала меня в смятение, по причине которого я полтора месяца не брался за эту статью. Но вспомнил я еще, что в конце семинара, после того, как уже закончилось обсуждение, Малиновский рассказал присутствующим историю, в которой был явный намек мне, что они таки не понимают того, что я сделал. Не понимают, но не желают или не могут это признать, т. к. не признаваться в непонимании чего-либо, что по положению они должны, вроде бы, понимать - это норма в их среде.
История такова. Один харьковский физик, некто Адаменко, претендует на то, что он разработал теорию холодного термояда и тем самым осуществил вековую мечту человечества о неограниченном источнике дешевой энергии. И что он осуществил уже эксперименты, подтверждающие его теорию, и при этом попутно получил новые сверхтяжелые элементы и эти его эксперименты повторены и подтверждены рядом почтенных западных лабораторий. А вот в Украине его не «пущуют», как это у нас принято, и первый, кто стоит на его пути, это первый вице-президент Академии Наук, академик физик Наумовец. Адаменко и Малиновский каким-то образом оказались связанными и Малиновский пошел к Наумовцу хлопотать за него. И тот после первоначального заявления, что это – чушь собачья, что этого не может быть, потому что этого не может быть никогда, признался ему с глазу на глаз: «Понимаете, нет у нас никого, кто мог бы разобраться в этой теории». И далее Малиновский обращается к аудитории за советом: стоит ли им коллективно обратиться к Наумовцу на предмет того, чтобы Академия Наук назначила какую-нибудь комиссию для разбора теории Адаменко. И решили, что не стоит. Потому что пока что Адаменко, хоть и не дают дороги, не финансируют его работ, не публикуют здесь в Украине, но, по крайней мере, ему еще не перекрыли полностью краник. Он у себя в институте имеет лабораторию, продолжает свои эксперименты, опубликовал на западе книгу совместно с каким-то маститым итальянцем и есть шанс, что там, на Западе он и пробьется. Конечно, Украина на этом потеряет (по сравнению с тем, как если бы его сначала здесь признали), но пусть лучше так, чем, если в результате обращения Наумовец закроет лабораторию Адаменко и лишит его вообще возможности продолжать работу.
Ну, как, читатель, не слабо? Это похлеще всего того, что я рассказал выше из моего личного опыта. Это как из какого-нибудь фантастического романа - антиутопии взято. Да нет, пожалуй, и в романах такого не сыщешь. Ученый предлагает спасение человечества от энергетического голода, а первый вицепрезидент Украинской Академии Наук не только что не дает дороги этому открытию, не ставит его на широкое обсуждение, но способен удушить его в зародыше во имя спасения своего престижа, поскольку у него ума не хватает, разобраться в предлагаемой теории. И что еще страшнее, речь не идет о фантастическом злодее из фантастического же романа, а о чем-то, что стало уже вполне нормальным в научной академической среде, чем уже никто из посвященных, т. е. ученых не возмущается, а все принимают, как данность, с которой надо просто считаться. А вот широкие массы не посвященных, не ученых и не знакомых изнутри с положением вещей в науке, ничего об этом не подозревает и им трудно в такое не то, что поверить, но даже вообразить такое. При такой Академии Наук стране не нужно ни внешних врагов, ни внутренней 5-й колоны. Ведь наука сегодня – не только главная производительная сила, но она и, прежде всего, Академия Наук, является одним из важнейших институтов общества, оказывающим мощное влияние на самые разные процессы, текущие в нем.
Вот, например, правительство решает, строить или не строить атомные электростанции. Правительство состоит из политиков. Они без помощи ученых не могут определить, насколько это дело рискованно, опасно и оценить альтернативы. Они обращаются за советом в Академию Наук и вынуждены принимать этот совет на веру. Так что формально это важнейшее для страны решение принимает правительство, а по сути его принимает Академия Наук.
Мало того, Академия Наук и не ждет, пока к ней обратятся за советом, она в лице своего главного атомщика, академика Барьяхтара активно лоббирует такое решение. Еще до того, как решение строить штук 30 атомных станций в Украине, дабы экспортировать электроэнергию было принято правительством, Барьяхтар всюду выступал с призывами строить и с уверениями, что это безопасней, чем тепловые электростанции, т. к. не загрязняет окружающую среду. И правительство (я имею в виду власть в целом, начиная с президента) ему поверило. Оно ж у нас доверчивое. И кому тогда верить, если не главному в стране атомщику? Но когда Барьяхтар выступал со своей пропагандой на междисциплинарном семинаре в Политехническом Институте, то, понимая, что перед ним аудитория, немножко больше разбирающаяся в предмете, чем правительство, отличающая, в частности безопасность на предмет загрязнения (тоже не доказанную) от безопасности на предмет взрыва, не мог обойти молчанием взрыв на Чернобыльской АЭС. Был, конечно, говорит, взрыв на ЧАЭС, но это потому, что работавшие там специалисты имели плохую профессиональную и моральную подготовку. Этих специалистов, говорит, готовили где-то там (не помню где), а вот, если их подготовку отдадут КПИ, т. е. ему лично, то будет все в порядке и «по железу и по мясу», т. е. и профессионально и морально. Когда дошло до обсуждения, я спросил его: «Вы не возражаете ведь против того, что последствия взрыва на атомной станции, если уж он произойдет, могут быть в тысячи (миллионы) раз разрушительнее, чем - на тепловой?». – «Нет – говорит - не возражаю». – «Но тогда ведь и моральность специалистов надо увеличить в тысячи раз, чтобы сравнялась безопасность на случай взрыва. И Вы можете в тысячи раз увеличить эту самую моральность специалистов?» - «Должны» - ответил Барьяхтар.
Тебя устраивает такой ответ, читатель? Меня – нет. Верю, что Барьяхтар – не дутый академик атомщик, но по морали то он - не специалист. Как же он может так лихо обещать увеличить в тысячи раз моральность специалистов по эксплуатации атомных станций? И это в обществе, моральность которого характеризует выше описанное нравственное состояние Академии Наук. Кстати, о нравственном состоянии самого Барьяхтара и о том, что такое - современный ученый специалист, даже если он настоящий ученый, а не дутый академик.
Ну, о честности Барьяхтара свидетельствует уже его заявление о том, что он собирается увеличить моральность выпускников КПИ в тысячи раз. И то, что, рассказывая не специалистам, в частности правительству, о безопасности атомных станций, он вводит их в заблуждение, подменяя понятие безопасности на предмет взрыва безопасностью на предмет загрязнения. Но волей обстоятельств я познакомился с Барьяхтаром через упомянутый междисциплинарный семинар, которым он руководит, еще до того. Когда я впервые пришел на этот семинар и увидел, что главный вопрос, который волнует его участников, это нахождение общего языка для общения представителей разных научных дисциплин, я предложил заместительнице Барьяхтара Рыжковой, которая вела в тот раз заседание в отсутствие Барьяхтара, свой доклад по единому методу, поскольку он как раз и дает этот самый язык. Я даже начал излагать его там во время обсуждения, публика меня поддержала на предмет того, что хочет послушать мой доклад на отдельном семинаре, и Рыжкова назначила мое сообщение на следующий раз. На следующий раз доклад не состоялся, т. к. кто-то откуда-то приехал и его нужно было срочно послушать, пока он не уехал. Затем доклад перенесли по еще какой-то причине. Наконец, Рыжкова мне сказала, что вообще не она решает, какому докладу, когда быть, и мне надо обратиться к Барьяхтару. Что я и сделал.
Я изложил Барьяхтару ситуацию и предложил познакомиться с главной моей статьей по единому методу обоснования. Он согласился и, когда ознакомился, сказал, что не возражает против моего доклада, но решать должен ученый совет семинара. И опять все зависло, семинар проходит за семинаром, а моего доклада не назначают. Обращаться с напоминаниями, выклянчивать доклад мне было противно. Так прошло с полгода или больше и вот после очередного семинара, на котором делал сообщение зам министра по образованию, я, выйдя с товарищем и пройдя с ним парк КПИ, остановился на выходе поговорить, перед тем как разойтись. И тут вижу, что по той же дорожке, по которой мы перед этим шли, идут Барьяхтар с зам министра. Под влиянием мгновенного импульса я решил использовать ситуацию и, когда они поравнялись с нами, обратился к Барьяхтару. «Вы помните, – говорю – я давал Вам статью по единому методу обоснования, и Вы сказали, что не возражаете против моего доклада по этому методу на семинаре, но решать должен ученый совет. Ну, при чем здесь ученый совет семинара, если всем известно, что решаете Вы, и ученый совет, даже если он есть, проштампелюет Ваше решение». Барьяхтар на минуту растерялся, но врать в присутствии зам министра и еще одного человека не решился и сказал: «Ну, конечно, ученый совет здесь ни при чем. Сознаюсь, я просто не понял Вашей статьи и прикрылся ученым советом». (Как это у них принято, «интеллигентские штучки», вспомнил я). «Но теперь, после многих Ваших выступлений на обсуждениях, я вижу, что надо-таки дать Вам сделать доклад у нас на семинаре». Ну и, конечно же, доклад до сих пор так и не состоялся, а то заявление Барьяхтара было не более, чем игрой на зам министра, реакцию которого в тот момент Барьяхтар не мог предвидеть. Ну а потом, кулуарно, они как-то договорились.
Эта история добавляет к оценке моральности Барьяхтара. Но она проливает свет и на то, что такое сегодняшний ученый специалист. Я говорю о настоящих ученых, о жуликах от науки речь уже не идет. Есть основания полагать, что Барьяхтар – настоящий ученый атомщик и чего–то там сделал для развития атомной промышленности. (Хоть я не читал его работ и не знаю, чего именно он сделал). Но вот сам же признается при свидетелях, что статьи моей не понял. А единый метод я обосновываю, прежде всего, на физике и математике, которую как физик высокого ранга Барьяхтар тоже обязан знать хорошо. И все равно не понял. Это объясняется тем состоянием сегодняшней науки, которое хорошо известно самим ученым, но мало известно широкой публике. Времена, когда большой ученый был одновременно и большим мыслителем, отошли в прошлое. Так было в период от Декарта, до Эйнштейна, Бора и Гейзенберга включительно. А сегодня большой ученый – это узкий специалист, причем, чем дальше, тем в более узкой области. В этом смысле ситуация в науке в целом похожа на более известную и понятную широкой публике ситуацию в медицине. Вы приходите к высококлассному специалисту ухогорлоносу, а он выписывает Вам лекарство, которое лупит Вам по сердцу. А он даже не спросил, не больное ли оно у Вас. Это ж не его парафия и он чувствует себя вполне комфортно, не разбираясь в ней и выписывая лекарства, которые могут повредить. Точно так же и Барьяхтар, будучи хорошим специалистом в некой узкой области физики, отнюдь не разбирается в других ее разделах. Что не мешает ему препятствовать признанию единого метода обоснования, важность которого он не может не понимать, тем более, что ведет междисциплинарный семинар. А единый метод обоснования необходим для того, чтобы представители разных дисциплин могли находить общий язык между собой. Это то он наверняка понимает.
История с Барьяхтаром не кончилась выше рассказанным, а, если можно так выразиться, плавно перетекла в историю с Наумовцом. После того семинара, на котором Барьяхтар пропагандировал строительство атомных электростанций и обещал повысить в тысячи раз моральность специалистов по эксплуатации их, я написал статью «Атомная энергетика и мораль», в которой изложил историю с докладом Барьяхтара и его обсуждением, включая момент с повышением моральности. Я разместил ее на паре своих сайтов и послал в несколько украинских газет, ни одна из которых ее не опубликовала. Поясню, что я публиковался раньше в ряде самых приличных, на мой взгляд, украинских газет, таких, например, как «Зеркало недели», пока откуда-то сверху не был спущен указ, меня не публиковать. Конечно, в Украине - как бы демократия и пресса как бы свободна, и указа того я не видел, но это - факт, что уже пара лет, как меня мертво не публикуют ни в одной газете, какую бы статью я не посылал, в то время как раньше не только публиковали, но и весьма нахваливали. Но это - лирическое отступление. А продолжение истории в том, что я послал эту статью также в несколько властных инстанций, сопроводив письмом, что, мол, речь идет о важной для общества проблеме строительства атомных электростанций и связанных с ним рисках. Одно из этих писем я направил в Президиум Академии Наук и получил оттуда ответ, что Ваше де письмо попало в наше отделение (не помню какое именно), а это не по нашей части, но мы Вам советуем обратиться к академику Наумовцу, поскольку он недавно опубликовал статью в соавторстве с Находкиным о моральности ученых («Проблемы сучасності і мораль науковця», Вісн. НАН України, 2006, №5). И приложили ксерокопию этой статьи.
Это было где-то за год до моего последнего доклада у академиков и я еще не только не знал о роли Наумовца в зажиме Адаменко, но и фамилии его не слыхал до этого. Иначе я бы, конечно, не стал к нему обращаться. Но статью его все равно прочел бы, любопытно, что пишет ученый с такой моралью о морали ученых. Ну, а так я, конечно, тоже прочел эту статью, дабы найти повод к нему обратиться. Никаких новых моральных теорий авторы статьи не строили и их писание представляло собой то, что называется «благостное блеяние» типа «шире детки встали в круг, давайте будем хорошими». Общие места в стиле: наука много чего дает, но плоды ее могут представлять и опасность для общества, а потому ребята, давайте будем моральными. Впрочем, как повод для обращения меня эта статья вполне устраивала. «Вы говорите об опасности и морали, а вот Вам конкретный пример на эту тему, который не может Вас, как автора такой статьи не взволновать».
В таком духе я и обратился к Наумовцу, позвонив ему по телефону. Но он лихо отпарировал. Мораль, говорит, - не моя специальность, каждый должен заниматься своим делом, и я сожалею, что написал эту статью. Ну, я мог бы ему возразить, что есть мол важные для общества проблемы, которые находятся на стыке разных специальностей, и тут как раз о такой речь. Один - специалист по строительству атомных электростанций, другой - по морали, а общество интересует вопрос о моральности такого строительства. Так, если каждый будет сидеть в своей профессиональной норке, то куда мы придем? И о какой морали Вы пишите в Вашей статье, если эта проблема Вас не касается? Тем более что Вы ведь - не рядовой ученый физик, а первый вице-президент Академии Наук. И если Академия Наук не будет давать обществу ответ на вопросы типа, морально ли строить атомные электростанции (можем ли мы повысить моральность специалистов по обслуживанию в тысячи раз, чтобы безопасность атомных сравнялась с безопасностью тепловых), то кто же?
Но, учитывая, что разговор был телефонный, я решил, что такой длинный монолог будет тактически неверным, и заложил руль в другую сторону. Рассказал ему в двух словах о едином методе обоснования, о том, что метод основывается на физике и математике, которую господам профессиональным философам тяжело понять, и потому мне тяжело пробиться сквозь их стройные ряды. А вот Вы, как физик, и учитывая важность проблемы…., короче, не согласились ли бы Вы прочесть статью по этому методу. О том, что отдельные философы, являясь специалистами по теории познания, все-таки в какой-то степени разбираются в физике и математике (а есть такие, что и физмат кончали до того, как стали философами) и зажимают меня из-за своих раздутых амбиций, я ему не стал говорить. Дабы не разбудить его корпоративный инстинкт, по причине которого он бы дальше не стал меня слушать, о какой бы важной проблеме не шла речь. Но он и так не согласился взять статью, но, помявшись, предложил мне сделать доклад по методу в одном академическом НИИ, занятом проблемами эффективности науки или что-то в этом роде. «Скажите там, что я Вас туда направил».
Ну, я поехал в этот НИИ, сказал, что он направил. Они поморщились, с явной неохотой сказали, что они меня заслушают, но вот когда… В общем: «Ждите, мы Вам позвоним». И, естественно, так и не позвонили. Ну, а я напоминать тоже не стал, противно клянчить, чтобы тебя заслушали.
Вот теперь, я считаю, прорисовался окончательно тот формат, то состояние Украинской Академии Наук и вообще украинской науки, в которое вполне вписывается обсуждение моего доклада на семинаре у академиков. Кстати, и с этим форматом я тоже уже был знаком еще до последнего доклада на семинаре академиков. Но только в ограниченном масштабе украинского философского истеблишмента (и российского тоже). О том, как мою философию зажимают директора киевского Института Философии Попович и московского – Степин и вслед за ними вся их философская рать, я писал уже много раз с деталями и не стану повторяться. Объяснял также, что и тот и другой и по своему положению и образованию (Степин до того, как стал философом, кончал мехмат университета) и философской специализации (теория познания) не могут не понимать важности метода обоснования, а в той или иной степени и его доказательства. И, следовательно, основной причиной зажима (не дают публиковаться, не дают докладываться и т. д.) являются раздутые амбиции того и другого. Но до сих пор я рассматривал это, как локальное явление, имеющее место только в философском мире. В крайнем случае, в сфере гуманитарных наук. Но уж никак не в сфере наук естественных и точных. Но вот теперь убедился, что и здесь все сгнило.
Т. е., конечно, мы по-прежнему «делаем ракеты и перекрыли Енисей». И делаем это достаточно успешно, соревнуясь там и сям с Россией и даже Западом. И все ученые специалисты, делающие эти ракеты (ну или нано технологии), а также все паразиты, работающие с ними под крышей одного института, а также под крышей институтов, в которых, вообще, ничего не делается путного и даже в Институте Философии, все прикрываются этими ракетами и дружно душат любого Адаменко или тем более, философа с важными идеями, выходящими за рамки этих самых «ракет». - «Куда Вы лезете с вашими идеями. Не видите, что ли, мы заняты серьезным и важным (государственной важности) делом, мы делаем ракеты (или сварочные аппараты). А то, что от этих «ракет» мир скоро вылетит в трубу, нас не касается, это не по нашей специальности».
«Как же мы дошли до этого, как могла возникнуть такая ситуация?» - воскликнет читатель. Несмотря на то, что в полном объеме ситуация в современной науке открылась для меня лишь после этого моего доклада на семинаре у академиков, но тенденцию развития в этом направлении я обнаружил уже давно и не раз писал о том, почему такое развитие происходит. (Во вступлении к «Неорационализму», в «Кризис истины» и других статьях). Поэтому здесь изложу причины происходящего лишь вкратце.
Основная причина – это кризис классического рационализма, как в мировоззрении западного общества (а на Востоке рационалистического мировоззрения никогда и не было), так и в самой рациональной науке. Классический европейский рационализм, возникший во времена Декарта и Бэкона и достигший максимального расцвета во времена Ньютона и Лагранжа, базировался на представлении о причинности всего происходящего в мире, и на нашей способности постигать причины происходящего, отправляясь от опыта (эксперимента, наблюдения). Это представление не было верой, подобной вере в Бога. В его основе был выработанный наукой того времени и получивший наибольшее развитие в трудах Ньютона и Лагранжа, метод установления (точнее обоснования) этих причинных связей. Этот метод был ничто иное, как единый метод обоснования научных теорий, о котором я все время говорю. Но, к сожалению, ни Ньютон, ни Лагранж не догадались или не смогли представить этот метод в явном виде, так сказать, эксплицитно. Он существовал лишь в виде эталона – образца научной теории и ее обоснования, той самой классической механики, которую они создали. До поры до времени этого было достаточно как для торжества рационалистического мировоззрения, так и для дальнейшего безпроблемного развития самой рациональной науки.
Но с появлением теории относительности Эйнштейна ситуация изменилась и начался кризис классического рационализма, продолжающийся и поныне и только усугубляющийся со временем. Дело в том, что помимо представления классического рационализма о причинности всего происходящего и возможности человеческого разума постигать эту причинность, исходя из опыта, классический рационализм исходил также из представления, что однажды добытое наукой знание остается неизменным, а всякое новое только прибавляется к ранее добытому. Это последнее было неверным и его неверность стала совершенно очевидной после появления теории относительности. Время абсолютное у Ньютона стало относительным у Эйнштейна, скорость света, которая по Ньютону должна была зависеть от скорости его источника, оказалась независимой. И т. д. И чем больше появлялось новых фундаментальных теорий типа квантовой механики, квантово-релятивистской теории электромагнитного и прочих полей, тем ясней становилось, что постулат о неизменности однажды добытого наукой знания неверен. Что наука меняет и свои понятия, и выводы и, как казалось и поныне кажется многим, и обоснование, способ обоснования своих теорий.
Кризис классического рационализма привел, прежде всего, к появлению философских направлений, релятивизирующих научное познание, начиная с философского релятивизма и кончая выше упомянутым пост позитивизмом. Один из представителей последнего (Фейерабенд) дописался до того, что наука вообще ничем не отличается от гадания на кофейной гуще. Другие отрицали, что наука строит свои теории, отправляясь от опыта (Куайн, и др.). Третьи отрицали, что наука имеет единый метод обоснования своих теорий (Лакатос). И т. д. Следствием релятивизации науки явилась релятивизация морали, сначала в философии, а затем в жизни западного общества, крайним выражением чего стала сексуальная революция и коррупция. Логика была такой: если наука меняет свои выводы, то нет никаких оснований следовать той или иной морали, ибо то, что сегодня считается хорошо, завтра будет доказано, что это – плохо. Это привело и к падению морали среди ученых.
С другой стороны, благодаря научно технической революции и приносимой ею материальным благам выросли престиж и материальное положение современного ученого, что привлекло в науку массу карьеристов, озабоченных не тем, чтобы послужить науке, а собственной карьерой, прокладываемой любой ценой. А классическая механика Ньютона – Лагранжа, служившая раньше эталоном - образцом для установления научности – не научности новых теорий, утратила свою эталонность, в связи с тем, что ее понятия и выводы перестали быть абсолютными и это проецировалось и на метод, которым она обоснована. (Хотя, как я показал в работах по единому методу обоснования именно этот метод остался неизменным при переходе к новым теориям и именно он отличает науку от не науки.). В результате рациональная наука, т. е. ее институциональная часть и, прежде всего, Академия Наук, но и многие рядовые ученые тоже, оказались деморализованными, а, с другой стороны лишенными инструмента, мерила для эффективного отделения настоящей науки от «псевдо», «лже» и т. п. И круг замкнулся - отсутствие мерила научности ведет к тому что, например, теория Фрейда, которая, как я показал, не удовлетворяет требованиям единого метода обоснования, считается наукой, а эта теория является одним из теоретических оснований сексуальной революции, деморализующей общество и науку в частности.
В Украине ситуация дополнительно осложняется историческим прошлым и нынешними обстоятельствами. В бытность ее в составе Советского Союза деморализация всего советского общества, связанная с умиранием марксистской идеологии и отсутствием альтернативной, распространялось и на украинское общество в целом и на ее науку в частности. А засилье номенклатуры во всех сферах жизни советского общества не миновало и науку и это только усугубляло ситуацию. После того, как Украина стала независимой, ситуация в этом отношении не изменилась к лучшему, истеблишмент украинской науки остался прежним, а если и поменялся слегка, то тоже не в лучшую сторону. Тому свидетельством служит история с попыткой РУХа вскоре после провозглашения независимости произвести переаттестацию украинских философов. Требование переаттестации РУХ аргументировал совершенно правильно и убедительно: при советской власти все эти философы были марксистами, а поскольку марксистская доктрина пала, то какое моральное и научное право имели теперь эти философы руководить и дальше украинской философией. Но, несмотря на то, что РУХ в то время был в силе, преодолеть силу номенклатурной спаянности он не смог и переаттестация так и не была осуществлена.
Теперь несколько слов о том, как вписывается в эту ситуацию предлагаемый мной единый метод обоснования (и моя философия в целом). Как я сказал, кризис классического рационализма привел к утрате веры общества (включая часть ученых) в то, что наука дает нам надежное знание, на которое можно полагаться, что она, вообще, чем-то отличается от всяких псевдо наук, вроде астрологии («а что, там тоже есть формулы»), что теория чем-то отличается от гипотезы и т. д. А самих ученых он лишил инструмента, с помощью которого они могли бы четко отличать подлинную науку от всевозможных «псевдо». Все попытки ученых, включая таких гигантов, как Гильберт и Рассел, и философов рационалистов марксистского и не марксистского толка, включая упомянутых Степина и Поповича (которые по долгу службы советского философа должны были защищать рационализм, исповедуемый Марксом, от нападок буржуазных идеологов), отстоять классический рационализм ни к чему не привели. Я же своими работами по теории познания и единому методу обоснования исправил классический рационализм. (Поэтому назвал свою философию «Неорационализм»). Я признал, что наука меняет свои понятия и выводы, но опроверг утверждения пост позитивистов о том, что она меняет и метод обоснования своих теорий и что понятия науки не привязаны к опыту. Я показал, что метод обоснования не меняется при переходе от Ньютона к Эйнштейну и ему подобных и именно этот метод дает науке ее особый эпистемологический статус, отличает ее от не науки любого вида и дает инструмент для такого различения.
С учетом всего этого значение единого метода обоснования не только для науки, философии, но и для общества в целом, трудно переоценить. Но в силу описанной выше ситуации невозможно добиться широкого признания метода обычными, так сказать, конвенциональными средствами, т. е. обращением к философским и научным авторитетам с просьбой дать оценку метода. Они, в лучшем случае, просто не хотят давать такой оценки. Не только оценки единого метода обоснования, но, как я показал, и других важнейших теорий, открытий и т. п. Поэтому необходимы принципиальные, конституциональные изменения в статусе науки в обществе.
До сих пор взаимоотношение науки и общества было односторонним: наука влияла на общество, сильно влияла, общество на положение дел внутри науки – практически никак не влияло. Правительство, власть, те влияют на науку, но не общество непосредственно. Но влияние власти на науку, во-первых, зачастую идет во вред науке и обществу (как в случае с запретом генетики и кибернетики в Советском Союзе). А во-вторых, - оно недостаточно эффективно, ученые – номенклатурщики легко навешивают властям лапшу на уши. Необходимо создание общественной организации, которая, исходя из важности той или иной идеи или теории, могла бы потребовать от Академии Наук официальной оценки этой идеи. Такая общественная организация должна включать в себя и ученых тоже, но также общественных деятелей, представителей СМИ и т. д. Конечно, есть опасность, что такая общественная организация, особенно в условиях Украины, может быть сфальсифицирована, т. е. создана и управляема в неявном виде совместно властью и той же научной номенклатурой. Чтобы такое не произошло, необходима подлинная гражданская активность населения. А, кроме того, необходим закон, наказывающий за убийство истины – сознательный зажим важных для общества идей, теорий и т. п., так же, как за умышленное убийство человека. И этот закон должен распространяться, как на правительственных чиновников и чиновников от науки, начиная с самого верхнего ранга, так и на руководство упомянутой общественной организации. Я надеюсь, что в Украине найдутся люди, граждане, патриоты, которые, понимая важность проблемы для страны, не станут занимать позицию «моя хата с краю, это не по моей специальности и т. д.», а поддержат меня в борьбе за изменение ситуации в украинской науке, вообще, и за обсуждение и признание моей философии, в частности.
Клонирование академиков
8 июня в Киеве состоялся форум ученых "Будущее науки - будущее Украины", на который были приглашены президент, премьер министр и ее зам по науке. Они, правда, не пришли, но своего представителя все же прислали.
Из названия следует, что цель форума - лишний раз напомнить обществу, как прекрасна и полезна наука, и убедить налогоплательщика, а более того власть, поддержать науку увеличением ассигнований на нее. Однако, из кулуарных разговоров выяснилось, что истинная цель несколько отличается от декларируемой и собравшиеся озабочены намерением правительства увеличить эффективность науки не столько вливанием средств, сколько очисткой ее от шлака – попросту, увольнением набившихся в нее бездарностей.
Представитель правительства сообщил любопытную информацию - число академиков на душу населения в Украине сегодня в 10 (десять!) раз превышает эту цифру в советское время. А вот результатов отнюдь не прибавилось. А ведь эффективность советской науки в целом была ниже западной. Хотя, конечно, в отдельных направлениях и отдельные учёные, исследователи и разработчики были «впереди планеты всей». В Украине сегодня есть и настоящие ученые. И они выступали на форуме. Каждый из них говорил о своих результатах, но ни один не пытался оспорить общую оценку, данную представителем правительства. При этом никто из них (кроме одного венского ученого, которому не грозит остракизм его украинских коллег) не сказал, что надо чистить науку от бездарностей. Получается, что, будучи честными ученными, они не являются честными гражданами и прикрывают собой бездарь в науке, которая наносит огромный ущерб обществу (превышающий даже ущерб от коррупции) не столь тем, что зря получает зарплату, сколь тем, что закрывает дорогу в науку талантливым людям. Эти настоящие ученые не желают портить отношения с коллегами. А тем более с начальством, по опыту зная, что при любой чистке начальство, даже бездарное, уцелеет и сведет с ними счеты.
Всех превзошел в этом отношении директор института философии М.Попович. Он заявил, что ни в коем случае нельзя сокращать ни одного человека из его института, потому что последний добился необычайного признания в мире. А именно, на Западе заказали институту две книги по украинской этнографии. Пардон, пардон! Ну, есть сегодня на Западе интерес к украинской этнографии. Но при чем здесь философия и институт философии. Этнография - это этнография, а не философия. Получается так. В советское время, пока М. Попович с коллегами «развивал» марксизм, какие-то энтузиасты полу подпольно и рискуя карьерой развивали украинскую этнографию. Теперь Попович и К. открестились от марксизма, но не будучи настоящими философами, способными делать философию, используя свое положение, отбивают хлеб у тех этнографов – энтузиастов и хорошо еще, если при этом не присваивают себе их наработки, и выдают это за мировое достижение украинской философии.
Мне дали на этом форуме выступить 1 минуту. Я сказал, что проблема эффективности науки, причем не только в Украине, упирается в отсутствие четких критериев, отделяющих науку от не науки. И что разработанный мной на базе моей теории познания единый метод обоснования дает эти критерии. В ряде работ я проиллюстрировал применение этого метода, в том числе и в гуманитарной сфере. Сообщил, что докладывал по этому методу в московском институте философии и получил положительные отзывы. А в киевском институте философии господин Попович и его коллеги до сих пор не соглашаются хотя бы заслушать мой доклад на эту тему.
Это то, что я успел сказать за одну минуту. А здесь хочу добавить, что моя история – прекрасный пример того, как зашлакованность науки (и философии) бездарью мешает пробиваться настоящим ученным (и философам). Мало того, что институт философии не может похвастаться ничем, кроме работ по этнографии. Мало того, что мне, создавшему философию с новыми теориями познания, детерминизма, свободы, морали и т.д., не дают возможности в этом институте работать или хотя бы сделать сообщение. Но ведется тотальная война против меня по всему полю. Я читал курс «Современные теории познания» в Киево Могилянской Академии по договору – договор под нажимом философских иерархов мне не продлили, хотя никаких претензий к курсу не было. Аналогичная история произошла в Соломоновом Университете, где я читал «Религиеведение» и «Философию Иудаизма». Я публиковался в газетах «Зеркало недели» и «День». На руководство газет было оказано давление, дабы прекратили меня публиковать. А в «Дне» даже уволили первого зама главного редактора Н.Лигачеву, которая отказывалась прекратить меня публиковать. И т. д.
Наука под ключ.
Начну с цитаты:
«Информация – это фундаментальный генерализационный безначально-бесконечный законопроцесс автоосциляционного, резонансно-сотового, частотно-квантового и волнового отношения, взаимодействия, взаимопревращения и взаимосохранения (в пространстве и времени) энергии, движения, массы и антимассы на основе материализации и дематериализации в микро и макроструктурах Вселенной». Если кто-то думает, что это – цитата из какого-нибудь современного «письма ученому соседу» а ля Чехов, то он ошибается. Это определение информации дано в книге «Информациология» (Москва, 1996), доктором технических наук, профессором, зав. кафедрой Информациологии и распределенной обработки информации МИРЕА, президентом Международной Академии Информатизации Юзвишиным. (Ныне покойным). Эта псевдонаучная тарабарщина – отнюдь не огрех стиля и дальше вся книга наполнена такой же пустой псевдонаучной болтовней. Собственно говоря, при таком определении предмета исследования иначе и быть не может. «Запрещается коренить сцьорг в темноте» сообщается в космическом путеводителе, который читает герой Лема из «Звездных дневников Иона Тихого». Но в путеводителе не дано ясного (точнее вообще никакого) определения понятия «сцьорг». В результате фраза теряет всякий смысл. Этим Лем в шутливой форме, но совершенно правильно проиллюстрировал один из главных критериев, отличающих науку от не науки, – однозначность определений понятий. Если же определение понятия можно понимать по-разному или, как в случае с Юзвишиным, его вообще нельзя понять, то все дальнейшее не может уже быть ничем кроме псевдонаучной болтовни.
Если такое можно писать, публиковать и делать себе на этом научную карьеру в сфере естественных наук (и не в Тмутаракани, а в стольном городе Москве), то можно себе представить, что твориться в сфере гуманиитарных наук, куда метод, выработанный естественными науками, и не вполне утвердившийся даже в них (как видно из примера с Юзвишиным) вообще не дошел.
«Господа докладчики! Попрошу выражаться не с точностью до наоборот» – так предварил начало одного философского семинара директор московского института философии В.Степин и это была отнюдь не шутка. А докладчики и после этого продолжили выражаться, именно, с этой точностью.
Да что говорить о гуманитарных науках, если существует класс наук, промежуточный между естественными и гуманитарными, например, биоэтика, валеология и т.п., которые создаются по такому рецепту. Захватывается какая-нибудь еще не захваченная ниша для исследования, придумывается звучное название. В лучшем случае, как скажем с биоэтикой, ниша представляет из себя действительно существующую и актуальную для исследования область, и название имеет смысл. В худшем, ниша – дутый пузырь и название не имеет даже смысла. Далее набрасывается куча ссылок из уже утвердившихся смежных (или кажущихся смежными) наук и цитаты из них, все это соединяется маловразумительным, но наукообразным текстом с употреблением модных научных терминов: оптимально, виртуально, дискурс и т.д., которых употребляющий не вполне понимает (или вполне не понимает) сам и получается «наука».
Эту картину можно было бы и дальше рисовать в цветах и красках, но нет смысла. Она и так более-менее известна тем, кто имеет отношение к науке. Не случайно премьер Украины Юлия Тимошенко в своей «тронной» речи (в период ее первого премьерства) заявила о намерении почистить украинскую науку от «шлака». Очень благое намерение. Действительно, жалко же немалых денежек, которые тратит государство на псевдо науку и псевдо ученых, принимая их за настоящих. Но еще более жалко тех потерь, которые несет общество из-за невозможности для настоящих ученых пробиться со своими результатами сквозь толстую кору «шлака».
Возьмем историю знаменитого Киевского Института Кибернетики, созданного великим Глушковым. Когда после периода запрета на кибернетику (заодно с генетикой), связанного с идеологическим идиотизмом, советское правительство увидело, в каком отставании оказалась страна в этой важной области, оно дало зеленый свет тем, кто способен был этот прорыв быстро закрыть. Таким оказался талантливый математик Глушков, который в годы запрета занимался математическим аппаратом кибернетики, но только опускал слово «кибернетика» в докладах и статьях и поэтому «сохранился». Но для закрытия прорыва одного Глушкова было недостаточно, нужен был институт. А из кого? Кадров же по кибернетике не готовили. И вот Глушков читает в киевском Доме Научно Технической Пропаганды блестящий цикл лекций по математическому аппарату кибернетики для вольнослушателей. С помощью этих курсов он за несколько месяцев создал коллектив вновь открытого Института Кибернетики. Это был небольшой коллектив. Но именно он создал Институту Кибернетики ту славу, которую его нынешние сотрудники пытаются незаслуженно эксплуатировать.
А кем были эти создавшие славу Институту Кибернетики до того, как пошли на курсы Глушкова? В основном это были младшие научные сотрудники давно «зашлакованных» НИИ, в которых вельможная научная бездарь не давала им пробиться. Пробились они только благодаря удачному стечению обстоятельств: прорыв, зеленый свет, новый институт во главе с настоящим большим ученым. А иначе до конца жизни «ползли бы на брюхе», делая диссертации для научных баронов и получая за это подачки с барского стола. Кто из бывших советских ученых не знает этой системы научного феодализма, когда для того, чтобы младший научный мог опубликовать статью, он должен был включить в нее соавторами Иван Ивановича, Иван Петровича, Сидоровича, а потом иной раз его самого выбрасывали из списка авторов. Мол, извини, много фамилий набралось, ну мы тебе за это премию в конце квартала подбросим. Я не думаю, что эта ситуация радикально изменилась сегодня, хотя там и сям изменения, конечно, есть.
А что сталось с самим Институтом Кибернетики с тех давних пор? Количество сотрудников выросло до 5-и тысяч (сейчас, кажется, часть поразогнали), понастроили корпусов. Но что сегодня реально добавляет институт к его былой славе? Сегодня настоящая наука удушена в нем «шлаковой коркой», образовавшейся наверху. Все, кто чего-нибудь стоил, уехали за границу. А один мой знакомый, который в виде исключения остался, создал себе фактически свое дело, но под формальной крышей института. Сам добывает заказы, сам их выполняет, но оформляет через институт и чего-то за это институту отстегивает. Но работает дома. Спрашиваю: чего ж не в институте, ты ж их кормишь? – Да там – говорит – невозможно работать из-за атмосферы. Бездельников и бездарь на работе раздражает талантливый и увлеченный работой человек, мешает трепаться про футбол, баб, чернуху и порнуху.
А для тех, кто не связан с наукой, вся наука выглядит как единый монолит, «наша славная наука, без которой общество не может развиваться» И действительно, не может. Только делают эту науку единицы, в большинстве находящиеся в положении научных крепостных, а орут про «нашу славную науку» и требуют еще и еще дотаций от государства те, кто как раз ее душит и в чьих карманах эти дотации и оседают, не принося пользы обществу.
Так что намерение Юлии Тимошенко воистину благое. Но, намерение – это одно, а его исполнение – другое. Во-первых, жулики в любой области, от таможни до науки, устраивают круговую поруку. Тому пример история, когда после провозглашения Украины независимой, РУХ потребовал переаттестовать всех философов, которые стали таковыми при советской власти и , следовательно, в большинстве были начетчиками, а не философами, ибо не может быть философии там, где нет свободы мысли и слова. И была создана комиссия по чистке. Но назовите мне хоть одного философа, которого она вычистила.
Но это препятствие преодолимо при наличии политической воли. Однако, есть другое. Где критерии, по которым можно отличить настоящую науку от псевдо? Правда, еще в Библии сказано «По плодам их узнаете их». Это замечательный критерий, но на практике он не всегда удобен. Он хорош только для прикладных наук, у которых «плоды» зреют достаточно быстро и проверка их «на вкус» относительно недорого стоит. Вот недавно на некоем междисциплинарном семинаре директор одного НИИ сказал, что настоящая наука никогда не имеет проблем финансирования. Действительно, если они делают приборы и устройства, которых не делает никто в мире, зато в этом мире есть влиятельные и богатые инстанции, которые в этих приборах очень нуждаются, то им не нужно никому доказывать, что они настоящие ученные. Но далеко не так обстоит дело в фундаментальной науке и уж совсем не так в гуманитарной.
Вот предложил Маркс свою теорию научного коммунизма. Лет через 50 образовался сначала незрелый плод – социализм, потом зрелый, перезрелый и, наконец еще через 70 лет он совсем сгнил и упал. Только тогда вполне выяснилось, что он, вообще, не съедобен. Но ведь сколько народу успело им отравиться. Да и сегодня есть еще верующие по Марксу и в СНГ и в мире.
В христианской религии (которая тоже – гуманитарная сфера) существуют сотни конфессий, не считая культов. Все они по-разному трактуют одно единственное Учение Иисуса Христа. Попробуйте здесь «по плодам» узнать, кто из них прав. Но эти хоть у государства хлеба не просят, кормятся за счет верующих. Хотя обществу, вообще-то, не безразлично, верят ли верующие в истину или в ложь. Тем более, что на почве разных толкований могут быть такие штуки как Ольстер. А на почве разных религий (хотя все согласны, что Бог один и истина едина), расцвел фундаменталистский террор.
Но, скажут мне некоторые, это – все-таки религия, а не наука. Ну а в философии, что? ситуация лучше? Нет только Ольстера и террора. Зато господам философам платят из кармана налогоплательщика. А философских школ существует не меньше, чем христианских конфессий. И выяснения между ними, кто из них прав, никакого не происходит. Сплошной плюрализм. У каждого - своя правда. Плодов от них дожидаться – в лучшем случае, как от марксизма. А как же тогда очистить философию от «шлака»? Вот была в Киеве в 1994 г. международная конференция по этноэтике, организованная институтом философии. В ней принимали участие двое известных немецких философа, один Аппель, другого не помню. Один – неокантианец, другой – неоницшеанец. По Канту мораль имманентно присуща человеку, по Ницше «У каждого народа свое добро и свое зло». Оба профессора декларативно придерживались этих взаимоисключающих взглядов своих основоположников. Ну и что? Они спорили между собой для выяснения истины? Отнюдь! Каждый отбубнил свое при ноль внимания на оппонента и аудитория это сонно выслушала, похоже не заметив даже, что профессора утверждали противоположное один другому. В результате философия превратилась сегодня просто в красивую упаковку, в которую модно заворачивать парадные речи. «Философия производства колбасы» и т.п. А между тем рост глобальных проблем в мире предъявляет сегодня к философии требования, которых раньше никогда не было. Речь идет уже не просто о смысле жизни, а о том, как бы человечеству не прекратить преждевременно свое существование, если оно не разберется вовремя в этих все нарастающих проблемах. А философии в этом разборе принадлежит, по самому ее предмету, первая роль.
Но, найдутся такие, которые скажут, что и философия – не наука. Подобное заявление мне приходилось слышать не где-нибудь, а от философов в стенах Киевского Института Философии. И это притом, что эти философы, ничтоже сумняшеся, украшают себя степенями кандидатов и докторов наук. Но, тогда скажите мне, чем лучше положение в сфере психоанализа, который не вполне даже гуманитарная, а наполовину как бы естественная наука и представители которого куда как более, чем философы, напирают на свою научность. Психоаналитических школ может и меньше сегодня, чем философских, но они стараются и догоняют. И так же, как философы, они не спорят между собой, кто из них прав, хотя противоречат друг другу не меньше, чем философы. Просто поделили клиентуру и пасут каждая свою. А если происходит международный конгресс психоаналитиков, то сообщения с него поступают типа: «Фрейд уже не в моде». Со следующего конгресса – «Фрейд опять в моде». Но ведь по этой моде «зачесывают» мозги не только клиентам психоаналитиков, но и всему обществу, когда решаются такие вопросы, как разрешать или запрещать проституцию и т.п. Как сказано в том анекдоте, «За этой модой, дорогая, не угонишься».
Нельзя не заметить, что на фоне гуманитарных и полу гуманитарных наук естественные науки выглядят как-то пристойнее в этом отношении. «Шлак» хоть и здесь бывает, но далеко не так густо и в основном на периферии. Замечу в скобках, что упомянутый Юзвишин – доктор технических, а не физ-мат наук и его информациология претендует на нишу где то на стыке между естественными, техническими и, пожалуй, окультными науками. Почему естественные науки выглядят пристойнее? Потому что они выработали принимаемый всеми их представителями единый метод обоснования своих теорий, из которого вытекают и критерии, отличающие науку от не науки и псевдо науки. Поэтому там, если появляется явный «шлак», его сразу отбраковывают, как не науку. Кроме того, в сфере естественных наук нет пресловутого плюрализма, благодаря чему происходит поступательное движение. Там не могут до бесконечности существовать противоречащие друг другу теории, мирно сосуществуя и признаваясь всем мировым сообществом ученых в духе «и ты прав, сын мой, и ты прав, сын мой», у каждого своя правда. Там такие теории называются гипотезами и существуют они только в фазе генезиса, т.е. еще не законченного создания теории. Но рано или поздно либо принимается в качестве теории одна гипотеза, либо, что чаще, создается новая, синтезирующая предыдущие. В то время как, скажем, Кант и Ницше существуют как бы в параллельных мирах и никогда при существующем состоянии философии (и прочих гуманитарных наук) синтезированы не будут. Если не считать того, конечно, что создатели «наук под ключ» могут объединить их под одной крышей, сочетав мало вразумительным, зато наукообразным текстом.
Спрашивается, можно ли метод, выработанный естественными науками, перенести с соответствующей адаптацией в гуманитарную сферу (ну и в промежуточные, вроде психоанализа и валеологии)? Вопрос не простой, прежде всего, потому, что сегодня в западной философии доминируют школы (пост позитивизм прежде всего), представители которых утверждают, что сами естественные науки не обладают единым и неизменяемым методом обоснования своих теорий. При этом они опираются на определенные парадоксы физики, прежде всего современной, такие как изменение понятий при переходе от одной парадигмы (фундаментальной теории) к другой, вроде пространства и времени, абсолютных у Ньютона и относительных у Эйнштейна. До последнего времени их аргументы не находили достойного возражения.
В цикле статей, посвященных единому методу обоснования в рациональной науке («Философские исследования», №3, 2000; №1, 2001; №2, 2002) и в книге «Единый метод обоснования научных теорий», (вышедшей после написания данной статьи: Алетейя, СПб, 2013) я показал, что естественные науки обладают единым методом обоснования, хотя он и не сформулирован до сих пор в явном виде и существует и работает на уровне стереотипа естественно научного мышления (как грамматика в языке до того, как она написана). Я сформулировал этот метод, показал, что он не изменяется при смене парадигм (фундаментальных теорий), несмотря на смену понятий и выводов, и дал на основании этого метода рациональное объяснение тем парадоксам и феноменам науки, на которые опираются вышеупомянутые философы – релятивизаторы науки. Я показал также, как этот метод должен быть адаптирован для применения его в гуманитарной сфере. Я проилюстрировал применение этого метода в моей теории оптимальной морали (“Нерационализм” 1992, Киев, гл.4), в исследовании научности марксизма (“Побритие бороды Карла Маркса или научен ли научный коммунизм”, Киев, 1997) и в работе (“Биоэтика или оптимальная этика” (2002). Я могу также показать применимость этого метода к оценке научности любой гуманитарной и полу гуманитарной теории. Таким образом, признание и применение этого метода не только позволит очистить от шлака гуманитарную и полу гуманитарную сферы науки, но в значительной степени избавит человечество от определения по «плодам» достоинств таких учений, как марксизм, фрейдизм и иже с ними. Наконец, это даст общий язык представителям разных конфессий и разных религий, что я показываю в моей книге «От Моисея до постмодернизма. Движение идеи» (Киев, 1999). Важность всего этого трудно переоценить.
Так за чем же дело? А за тем, что нет тех, кто с одной стороны был бы заинтересован в расчистке науки от «шлака», с другой, понимал бы суть проблемы и с третьей, обладал возможностями для того, чтобы что-то изменить. Объективно заинтересованно в этом все общество. Но подавляющее большинство его членов далеко от науки и чем дальше, тем меньше способны понять то, что происходит внутри самой науки, и возможные последствия научно технического прогресса. Этому большинству невозможно объяснить суть единого метода, а многим – даже зачем он нужен.
Есть класс людей, лично заинтересованных в расчистке научного «шлака» и способных разобраться в едином методе обоснования. Это – вышеупомянутые младшие научные сотрудники, не могущие пробиться из-за «шлаковой корки». Но они ничего не могут сделать.
Наконец, есть группа, которая понимает и может сделать, но не заинтересована. Т.е. как члены общества и, так сказать, земляне, они, конечно, тоже заинтересованы объективно. Но это для них «вааще». А вот лично, субъективно, собственной выгоды для, они не заинтересованы. Это - философская верхушка России и Украины (оставим пока в стороне мировую): директор московского института философии В. Степин, директор киевского института философии М. Попович, редактор журнала «Вопросы философии» А. Лекторский и другие. Им, как говорится, просто карты в руки. Они, воистину, могут «поднять этот вопрос.». Могут устроить специальную конференцию: всеукраинскую, всероссийскую, можно объединенную, а можно и международную хоть в Москве, хоть в Киеве. Устроили же упомянутую конференцию по этноэтике, само понятие которой украли у меня после моего доклада в институте по моей теории оптимальной морали, где я это понятие ввел и обосновал его возможность без превращения в ницшеанское «у каждого народа свое добро и зло». Украли, а меня на конференцию пригласить забыли и мне пришлось на нее прорываться. Когда я об этом напомнил Поповичу, он сказал: «Так это ж не я ее организовывал. Я тогда и директором института не был» Все верно. Но как насчет того, чтобы теперь, когда он, да, директор, организовать конференцию по единому методу. К этому я еще вернусь.
Понимают ли эти люди суть проблемы и значение того, что я сделал? Понимают великолепно. Проблема то из области теории познания, той самой теории познания, которая является сферой узкой специализации каждого из них. Мало того, каждый из них при советской власти по долгу философа марксиста сражался с выше упомянутыми пост позитивистами и другими западными релятивизаторами науки, потому что по Марксу наука отражает действительность», а у тех получается, что не отражает или по крайней мере ненадежно отражает, что, естественно, подрывает авторитет «научного» коммунизма. И каждый из них написал не одну работу на эту тему и именно на этом сделал свою карьеру. Написали то много, только вот опровергнуть пост позитивистов у них не получилось. У меня получилось и заведующая сектором философии естественных наук московского ИФ Е. Мамчур в отзыве на одну из моих статей по единому методу пишет: «А. М. Воин убедительно показывает, что если наука действительно следует единому методу обоснования, то отрицаемая Куайном (основоположник пост позитивизма) «привязка» к опыту обязательно существует и нет никакой дурной бесконечности в выражении одних понятий через другие, о котором говорит Куайн». И т. д. А у них не получилось. «Такова селяви». Но понимать, о чем речь идет, они очень даже понимают.
Но не хотят «пущать», потому что не хотят признать, что они всю жизнь пытались это сделать и не смогли, а я смог. И потому, получается, не на своем месте сидят. Степин сказал мне: «Я четыре года ждал, пока выйдет моя первая статья в «Вопросах философии», а Вы хотите сразу целый цикл там опубликовать. Знаете, сколько уважаемых людей (читай, философских баронов) стоит на очереди опубликоваться там? Сделайте из трех Ваших статей одну, выкиньте оттуда полемику со мной и я дам согласие на публикацию». Я покривил душой и сделал это. Но и эта статья не вышла в «Вопросах философии» под давлением того же Степина. Тогда я, полагая, что Степин не афиширует беседы со мной и другие сотрудники института не «в курсе», обратился в отделение философии естественных наук института, сделал там сообщение по единому методу и получил вышеупомянутый отзыв от Мамчур и (других). Мамчур предложила мне также сделать статью по единому методу для готовящегося ею сборника по проблемам теории познания. Я сделал и Мамчур приняла ее. Но перед самым выходом сборника я стал получать от нее и-мейлы, где она писала, что надо «подкорректировать стиль» моей статьи и в частности упомянуть там, что «я развиваю метод Степина». На баронском языке наглое присвоение себе чужих результатов называется «подкорректировать стиль» Степин после развала Союза развил теорию, принесшую ему известность, о трех периодах в науке: классическом, не классическом и пост не классическом, утверждая, что метод обоснования меняется от периода к периоду. Я же доказываю неизменность этого метода сквозь все периоды. Стержневым пунктом моего единого метода является утверждение о принципиальной аксиоматизируемости произвольной научной теории. Степин является главным в СНГ философским противником этого утверждения и мне пришлось посвятить отдельную статью исключительно полемике с ним по этому поводу. Именно ее то Степин и требовал исключить из цикла статей в беседе со мной и она так до сих пор нигде и не вышла. И после всего я должен был признать, что я развиваю метод Степина! Я отказался и статья в сборник не попала.
А господин Попович на мой вопрос, почему же все-таки не сделать международную конференцию по единому методу обоснования, ответил. «Я что, обязан продвигать Ваши теории?» Для него теории делятся не на истинные и ложные, не на важные для человечества и не важные, а на его и не его. На истину и человечество ему плевать.
Я несколько раз обращался в различные инстанции: к президенту, в Верховную Раду, НАН Украины с просьбой воздействовать на институт философии, чтоб было проведено обсуждение моего метода. В лучшем случае мои письма переадресовывались в институт философии, откуда я получал издевательские ответы. В одном из них, например, зам. директора института господин Колодный пишет, что сейчас - демократия и свобода и они, что хотят, то и обсуждают. И советует мне продолжать публиковать статьи в газетах и ждать пока меня заметят и оценят. (Как будто по газетным статьям можно оценить философию, а украинские философские журналы для меня закрыты намертво философскими баронами). Кстати, после этого меня перестали публиковать в тех газетах, где публиковали до этого («Зеркало недели», «День»)
Возникает вопрос: может ли свободное демократическое общество покончить с научным и философским феодализмом? Можно ли заставить баронов обсудить публично мой метод? Или, получая зарплату из денег налогоплательщика, они никому не подотчетны, кроме себя?
Между Сциллой лженауки и Харибдой борьбы с ней
Проблема стара как мир. Ну, не как мир, но, по крайней мере, как сама рациональная наука.
Корни последней, кстати, можно прослеживать таки от сотворения мира или Большого Взрыва (ибо в самой природе заложена возможность рационального познания ее). Но для целей данной статьи можно «начинать» рациональную науку со средневековых университетов эпохи перед Возрождением. Богословских университетов, заметим. И посему зарождавшаяся в них рациональная наука рассматривалась ортодоксами, как лженаука, «ересь» в их терминологии, нечто неприемлемое с точки зрения «настоящей науки», сиречь богословия. А первых настоящих, с нашей нынешней точки зрения, ученых, всяких Галилеев, Джордано Бруно и Коперников, преследовали, иной раз, до смерти.
Ну, а затем рациональная наука победила и уже она сама, точнее - ее авторитеты, определяли, что есть наука, а что – не наука. И почтенные ранее алхимии, астрологии и даже само богословие попали теперь в лженауки. Это - не говоря про всякие черные и белые магии, кабалу, хиромантию и т.д., которые и с точки зрения ортодоксального богословия были лженаукой. В период наивысшего расцвета классического рационализма казалось, что это - раз и навсегда и что отныне не только всякие там отвергнутые наукой астрологии и хиромантии не смогут вновь претендовать на научный статус, но любой новый претендент на звание науки будет сразу, легко, однозначно и навсегда классифицирован: наука он или нет. Жизнь, однако, опровергла эти иллюзии.
Сомнения в ясности границ между наукой и не наукой высказывались, кстати, еще на заре классического научного рационализма всякими там Кантами и Юмами. Но при полном почтении к ним самим эти их сомнения были забыты в период бурных успехов техники и технологии, опирающихся на рациональную науку. Однако, после появления теории относительности Эйнштейна, радикально поменявшей понятия и выводы ньютоновской механики, пройти мимо этих сомнений стало уже невозможно. О том, почему это так и к каким последствиям это привело в философии и мировоззрении западного общества, я писал не раз, поэтому не буду повторяться и отсылаю желающих к моим работам: «Неорационализм» (Киев, 1992), «Кризис истины» (газета «День», 13.04.2001) и другим. Здесь же я остановлюсь только на том, что произошло с предметом нашего разговора.
А произошло то, что некоторые называют «новым средневековьем». Т.е. все повергнутые и отвергнутые астрологии, хиромантии и даже черные магии, а кроме них еще много вновь изобретенных или заимствованных откуда-нибудь с Дальнего Востока, вновь стали нагло претендовать на научный статус. О том, насколько нагло и насколько успешно, свидетельствует, например, статья «Академики протестуют против засилья лженауки в российской армии» четырех маститых академиков (включая нобелевского лауреата): Е.Б.Александрова, В.Л.Гинзбурга, Э. П. Круглякова и В.Е.Фортова на сайте www.inauka.ru и полемика по ней. Из этой полемики, достаточно представительной (около полутора тысяч комментариев), видно, что публика, состоящая преимущественно, если и не из ученых, то из людей достаточно близких к науке и с образованием не ниже высшего, поддерживает в основном «астрологов» (в прямом и расширительном смысле слова).
Ситуация на первый взгляд парадоксальная: неужели маститые академики в споре, касающемся науки, не могут доказать каким-то, пусть более-менее образованным, но все же не профессиональным ученым свою правоту? Но факт налицо – не могут. Не могут потому, что внутри самой высоколобой академической науки нет сегодня единогласия по вопросу, где кончается наука и начинается не наука. Я не имею в виду астрологию и хиромантию, тут маститые едины во мнении (и я с ними заодно). Но бродит сегодня по миру много фундаментальных теорий, претендующих на переворот в физике, в отношении к которым академическая наука не способна занять единую позицию. Есть среди них и широко известные, вроде теории струн и схлопывающихся измерений или теории торсионных полей, и относительно мало известные даже в среде профессионалов, вроде общей теории поля Баурова (которая, несмотря на ее малую известность, имеет впечатляющие экспериментальные подтверждения).
Тут можно было бы сказать, что ничего в этом необычного и порочащего академическую науку нет. Всегда были конкурирующие теории, а точнее, гипотезы, вроде волновой и корпускулярной теорий света, но, в конце концов, происходило либо признание одной из них, либо слияние их в новую, синтезирующую (в случае света - в квантовую). Это, действительно, нормальный путь науки, когда одна гипотеза объясняет одни факты, а другая – другие, и ученые, не отвергая вполне ни ту, ни другую, ищут разрешения этого противоречия. Но совсем не так было дело, когда отвергались на корню генетика и кибернетика и возводились в ранг науки «теории» академика Лысенко или долгие годы пребывали под запретом исследования гравитационных колебаний и их воздействия на различные процессы на Земле, проводимые профессором Шнолем и его учениками и многое другое. Это делалось не посредством научного обоснования, а властным решением руководства Академии Наук, за которым иногда стояло руководство страны, а иногда это была собственная инициатива дорвавшихся до научной власти.
Таким образом получилось, что рациональная наука уподобилась по методам той богословской науке, которая ее саму когда-то запрещала и преследовала без научных споров, а чисто административно, используя властные прерогативы. Ну, конечно, теперь еретиков от науки не сжигают на кострах. Но ведь даже в средние века не сжигание было главным. Главным было натравливание народа на еретиков, создание атмосферы, в которой народ не только приветствовал публичные аутодафе, но и по своей инициативе разыскивал и объявлял кого-то еретиками или колдунами, ведьмами и расправлялся зачастую с такими и без указания святой инквизиции.
И некоторый аналог средневековой охоты на еретиков от науки начал уже появляться. Если на сайте «inauka» большинство за научную свободу (признавая, что ею воспользуются и жулики, но полагая, что наука способна к самоочищению и жулики сами собой рано или поздно отпадут), то на форуме Литературной Газеты (www.forum.lgz.ru) большинство пишущих на эту тему занимают фанатично кликушескую позицию (вроде некой Лены М. или Лены МвД, как иногда она подписывается многозначительно), весьма агрессивно атакуя по их мнению жуликов от науки. При этом единственным критерием научности для них, как и в средние века, служит одобрение теории руководством академии наук. Только в средние века это была богословская академия, а сегодня Российская Академия Наук (или украинская).
Какой вред такой подход наносит обществу, показали истории с генетикой, кибернетикой, школой Шноля и многие другие. Вряд ли можно назвать оптимальным и тот подход, который преобладает на «inauka», т.е. предоставление полной свободы и уравнивание в статусе всяких астрологий с почтенными физиками и биологиями. Даже в средние века у отцов церкви был резон преследовать колдунов и чернокнижников, переводящих ум за разум народу и отбрасывающих общество в целом назад к более примитивным стадиям развития. А сегодня, в век атомных игрушек, примитивизация массового сознания общества во сто крат опасней.
Так, где же выход?
Для того, чтобы ответить на этот вопрос, вглядимся попристальнее в феномен науки. Что отличает науку, эталонную науку, скажем, классическую ньютоновскую физику, от прежней богословской «науки» или астрологии, например? Их отличает то, что ни богословы, ни астрологи не могут прийти к единому мнению по поводу того, что есть истина, и в результате любая большая религия до бесконечности ветвится на конфессии и секты, а у каждого астролога свой прогноз. А ученые (по крайней мере, в эталонной классической физике), пусть после споров (что естественно), приходили к единому мнению всем научным сообществом (причем без навязывания мнения одних другим). Это может быть только благодаря наличию у ученых единого для всех метода обоснования истинности. (Которого нет, ни у богословия, ни у астрологии или любой другой лженауки).
И такой метод, действительно, выковался внутри рациональной науки, более-менее окончательно оформившись именно трудами самого Ньютона и его последователей, Лагранжа, прежде всего. (Хотя начало этого метода можно выводить еще от Евклида и даже раньше). Почему же тогда после Эйнштейна произошел кризис классического рационализма? Он произошел не потому, что поменялись понятия и время из абсолютного стало относительным. Смена понятий была известна в науке и до того и именно это дало Канту и Юму основание для их скептицизма в отношении познания. Кризис произошел потому, что выработанный внутри классической физики единый метод обоснования научной теории не был этой физикой оформлен эксплицитно и не был признан официально. Он действовал как стереотип естественно научного мышления. На этапе необычайно бурных успехов техники, основанной на классической физике этого было достаточно, чтобы вытеснить сомнения и вопросы о границах между наукой и не наукой на задний план. Мало того, ньютоновская парадигма действовала несменяемо столь долго, что у самих ученых, а тем более в широком обществе появилась иллюзия, будто несменяемость понятий и есть признак настоящей науки. Поэтому смена понятий, произведенная теорией Эйнштейна, вызвала психологический шок. Но этот шок не мог бы привести к той картине «нового средневековья», которую я нарисовал выше (да и шока никакого не было бы), если бы единый метод обоснования в науке был бы уже оформлен к тому времени эксплицитно и признан. Ибо именно он отличает науку от не науки, а он нисколько не изменился при переходе Ньютон – Эйнштейн, как и при дальнейшей смене научных парадигм.
Но можно ли представить этот метод эксплицитно, обосновать его самого и показать его несменяемость при смене научных парадигм? Я не только говорю, что можно, я сделал это. И опубликовал цикл статей по этому методу в журнале «Философские исследования» (№3,2000; №1,2001; №2,2002). И докладывал его в московском Институте Философии на отделении философии естественных наук и получил положительные отзывы. А, дальше что?
А дальше передо мной встала Академия наук, сложившаяся в ситуации отсутствия признанного единого метода обоснования и сложившаяся таким образом, что признание этого метода сейчас может подорвать чьи-то авторитеты и испортить чьи-то карьеры. (В частности, - главного по должности философа России господина Степина) А когда я обращаюсь к широкой публике, хотя бы только с иллюстрацией применения единого метода обоснования к исследованию степени научности марксизма, в меня вцепляются всякие кликуши, верящие в непогрешимость Академии Наук, как средневековый христианин в непогрешимость Папы Римского, и полагающие, что если я не академик РАН, то значит я жулик от науки. Кстати, специальную теорию относительности Эйнштейн создал, будучи не академиком РАН или еще какой академии, а чиновником бюро патентов.
Опубликовано 09 июля 2014 года