А.Ф. ЖУРАВЛЕВ, доктор филологических наук

В знаменитом труде Александра Николаевича Афанасьева "Поэтические воззрения славян на природу" (1865-1869) есть описание одного любопытного лечебно-магического приема: "От детской болезни, известной под названиями стень, сухотка и собачья старость, лечат так: когда придет время печь хлебы, то, посадив первую ковригу, посыпают лопату мукою, кладут на нее ребенка и до трех раз всовывают в устье истопленной печи; при этом одна баба стоит под окном и спрашивает другую, которая держит лопату: "что печешь?" - Стень пеку, сушец запекаю! Тот же обряд совершается против грыжи и гнетеницы: это называется перепекать болезнь" (М., 1994. Т. II). Гнетеница - вологод. "какая-то болезнь", олонецк. "дух, давящий по ночам спящих, вызывающий кошмары", также нижегор., самар. гнетница "легкая лихорадка с ознобом", вятск. гнетуница "изнурительная лихорадка", прочие названия сходных болезней или симптомов и их олицетворений, производные от глагола гнести: гнетея, гнетка, гнеток, гнетуха, гнетучая, гнетучка... (Словарь русских народных говоров. Л., 1970. Вып. 6. Далее СРНГ).

Замечательный русский этнограф, великий знаток народной культуры Д.К. Зеленин за названием лечебно-магического приема перепеканье (Новгород., пермск., иркут. - СРНГ. Вып. 26), также нижегор. перепекать (младенца), усматривал "повторное "выпеканье" ребенка на хлебной лопате" (Зеленин Д.К. Восточнославянская этнография. М., 1991). Приведенное мнение разделяется и другими исследователями: "основанием для этой операции считается то, что будто бы такой ребенок не допекся в утробе матери" (Попов Г. Русская народно-бытовая медицина. СПб., 1903; Топорков А.Л. Ритуал "перепекания" ребенка у восточных славян // Фольклор: проблемы сохранения, изучения и пропаганды. Всесоюзная научно-практическая конференция. М., 1988; Топорков А.Л. "Перепекание" детей в ритуалах и сказках восточных славян // Фольклор и этнографическая действительность. СПб., 1992; Байбурин А.К., Левинтон Г.А. Похороны и свадьба // Исследования в области балто- славянской духовной культуры. Погребальный обряд. М., 1990; Байбурин А.К. Ритуал в традиционной культуре. Структурно-се-

стр. 66

мантический анализ восточнославянских обрядов. СПб., 1993; Славянская мифология. Энциклопедический словарь. М., 1995).

О верности догадки Зеленина судить затруднительно: (истечение как культурно ориентированная метафора естественного "изготовления" ребенка не является столь уж широко распространенной в восточнославянской ритуально- магической практике. Этнографические данные, на которые опираются соображения Зеленина и последователей, ощутимо скудны. За малостью материала многие пишущие на эту тему авторы не упускают случая упомянуть о применении обряда перепекания в случае с будущим поэтом Гаврилою Романовичем Державиным: "В младенчестве был весьма мал, слаб и сух, так что по тогдашнему в том краю [в Казани. - А.Ж .] непросвещению и обычаю народному должно было его запекать в хлебе, дабы получил он сколько-нибудь живности (Державин Г.Р. Записки из известных всем происшествиев и подлинных дел, заключающие в себе жизнь Гаврилы Романовича Державина // Г.Р. Державин. Сочинения. Л., 1987).

Несколько шире эти народные представления находят отражение в собственно языковых формах. Некоторые русские слова и фразеологизмы реализуют "хлебопекарный" код естественного человеческого возникновения и существования: прежде всего это выражения из одного теста сделаны (ср. ерническую перелицовку известной в свое время песни: "Все ждала и верила, /Сердцу вопреки:/ Мы с тобой два бублика / Из одной муки" ) , расти как на дрожжах, новоиспеченный.

Далее нужно упомянуть характерологическую диалектную лексику: недопека - псков., смолен., калуж., рязан., Тобольск., забайкал. "неумелый, нерасторопный и несообразительный в работе человек", костром. "неаккуратная женщина, не убирающая дом"; уральск. "глуповатый человек, простофиля"; непропека - вологод., псков., тверск., смолен., калуж., орлов., тульск., рязан., моек., нижегор., костром., забайкал. "неповоротливый, нерасторопный, ленивый человек", "бестолковый, умственно ограниченный человек", "простофиля, олух"; Владимир., курск., "непробудный пьяница"; непропеченный волог., непропеченный пирог яросл. - "нерасторопный, непроворный человек"; непропечь - псков., тверск. "человек, которого трудно приучить к делу, порядку" (СРНГ. Вып. 21; Словарь говоров старообрядцев (семейских) Забайкалья. Новосибирск, 1999) и под. Сюда же нужно отнести выражения (человек) старой закваски (старого закваса) и сравнительно редкое старого замеса. Известную в диалектах метафору составляют слова п- скребок, поскребыш, поскребышек, подскребок, подшкребок и др. "хлебец из остатков теста, соскобленного со стенок квашни" > "последний ребенок в семье" (СРНГ. Вып. 28, 30).

В метафорике нефольклорной словесности можно найти сходные ассоциации, может быть, даже рожденные знакомством с приведенными диалектными данными. В романе А.И. Солженицына "В круге пер-

стр. 67

вом" рисуется выразительный портрет сталинского адъютанта Поскребышева. В осмыслении отправного для его фамилии слова поскребыш "последний ребенок" Солженицын привлекает семантический момент "последний", допуская тем самым незначительное смысловое смещение: "Его фамилия оправдывалась: выпекая его, ему как бы не наскребли в достатке всех качеств ума и характера".

К очерченному образному кругу иногда причисляют выражения вроде тертый калач, отрезанный ломоть. Но, на наш взгляд, они демонстрируют несколько иные семантические связи: здесь не присутствует или притуплена (особенно в фразеологизме тертый калач ) идея собственно изготовления хлеба.

К свидетельствам довольно косвенного характера можно отнести и кодирование "печи" в русских загадках выражениями вроде Мать толста... Впрочем, должна быть приведена замечательная загадка из собрания Садовникова: Квашня притворена, а всходу нет - о бездетном замужестве. Зауральск. перепеча "толстая неповоротливая женщина" (СРНГ. Вып. 26), по-видимому, является результатом метафорического преобразования значения "сдобный каравай, кулич".

Во всяком случае, у префикса пере- в глаголе перепекать можно усматривать не только значение повторности действия (а именно это грамматическое осмысление лежит в основе зеленинской трактовки), но и иную семантику, ср. перебить, перешибить, т.е. "подавить, превозмочь (в данном случае болезнь, хилость)", а в самом акциональном содержании слова перепеканье допустимо видеть и просто "согревание" как общепринятый и достаточно рациональный способ изгнания простудного заболевания.

Подчеркнем, что русский ритуал (последнее известное нам его описание относится ко времени Великой Отечественной войны и к территории современного Усманского района Липецкой области: сушец пяку ), как и его аналоги - немецкий обряд "переваривания" ребенка, чувашский обычай, к которому прибегают для излечения детского худосочия - все же преследует целью изгнание болезни, а не метафорическое завершение акта творения, вопреки расширительным соображениям Д.К. Зеленина [Кучеев А.М. Об одном древнейшем способе врачевания (обряд перепекания) // Сельская Россия: прошлое и настоящее. Доклады и сообщения Седьмой Российской научно-практической конференции (Тула, ноябрь 1999). М., 1999; Познанский Н. Заговоры. Опыт исследования происхождения и развития заговорных формул. М., 1995; Магницкий В.К. Материалы к объяснению старой чувашской веры. Казань, 1881; Денисов П.В. Религиозные верования чуваш. Чебоксары, 1959].

В качестве сравнения со славянской традицией можно упомянуть устойчивое осмысление варки как процесса сотворения (мира, человека, ребенка и т.д.) в мифотворческой и шаманской традиции

стр. 68

тюрков Саяно-Алтая, калмыков и др., обнаруживающееся, в частности, и в ритуалах целительной и охранительной направленности (Львова Э.Л., Октябрьская И.В., Сагалаев А.М., Усманова М.С. Традиционное мировоззрение тюрков Южной Сибири. Пространство и время. Вещный мир. Новосибирск, 1988).

У народов Поволжья популярен сказочный сюжет о богатыре, выпеченном из теста бездетною старухой, имя его означает "тесто-богатырь" - татар. Камыр батыр, чуваш. Чуста паттар, марийск. Ненчык патыр (Ахматьянов Р.Г. Общая лексика духовной культуры народов Среднего Поволжья, М., 1981).

Ритуальное "окончательное оформление" ребенка, ассоциируемое с приготовлением пищи, известно у народов абхазо-адыгской языковой семьи: "...с метафорой рождения как акта еды [Неточность! Речь идет именно о кулинарных ассоциациях, а не об акте принятия пищи, как то нежелательным образом может быть понято в данном случае. - А.Ж .] был связан абхазский обычай в помещении, где происходят роды, подвешивать старинный медный котел для варки мяса. Он висел недели три до специального обряда, посвященного новорожденному. Факты такого рода характеризуют восприятие младенческого возраста в культуре абхазо-адыгских народов как постепенный переход из мягкого, неготового, состояния в твердое, готовое. Поскольку такой "кулинарный код" лишь один из способов превращения новорожденного в полноценное человеческое существо, и он дополняется мерами прямой физической правки [приглаживание бровей, прижимание ушей, пеленание ног для их прямизны и проч. - А.Ж .], то весь такой комплекс и соответствующий период следует охарактеризовать как "доделывание"" (Чеснов Я.В. Мужское и женское начала в рождении ребенка по представлениям абхазо-адыгских народов // Этнические стереотипы мужского и женского поведения. СПб., 1991).

Заслуживает упоминания обряд обмывания новорожденного ребенка, зафиксированный у чувашей: младенца "мыли в теплой воде, завернув в пеленку, укладывали в корыто и ставили в печь... Разумеется, смысл обряда заключается в желании "допечь ", закалить ребенка. Помимо того, последующее доставание новорожденного из печи также заключает в себе смысл: печь, подобно утробе, наделяется свойством "родить"" (Салмин А.К. Народная обрядность чувашей. Чебоксары, 1994). Из цитируемого описания, однако, остается неясным, дают ли чувашскому обряду такое истолкование сами носители ритуальной традиции или оно целиком принадлежит наблюдателю-интерпретатору, являясь кабинетной версией.

Вообще варка человеческого тела (в виде имитативного обряда) и иные соприкосновения человека с печью, огнем, подражающие приготовлению пищи, широко представлены в инициационных ритуалах, знаменующих переход человека в новый социальный статус, у самых

стр. 69

разных народов. Еще богаче эта семантика регистрируется как сказочный мотив (исторически восходящий к тем же обрядам посвящения). В русской сказке это попытки Бабы-яги изжарить героя, бросание в печь мальчика, отданного в обучение "дедушке лесовому", купание героя в кипящем молоке, из которого он выходит писаным красавцем, и т.д. Подробно сказочные преломления рассматриваемой ритуальной семантики продемонстрированы в знаменитой книге Владимира Проппа "Исторические корни волшебной сказки" (СПб, 1996. 3-е изд.).

Кулинарные ассоциации естественного возникновения ребенка (вне связи с ритуалом), образ утробы-печи отмечаются и в неславянских литературах, ср., например, в "Словах" Ж.-П. Сартра: "... исчерпав аргументы, она призналась, что я родился десятимесячным - лучше проварился, чем другие, лучше пропекся, подрумянился, поскольку дольше оставался в печи" (пер. Л. Зониной).

Славянские обычаи, в которых присутствует контакт ребенка с предметами, относящимися к хлебопечению, могут иметь и иные, по сравнению с уже приведенными, осмысления: "В некоторых областях Словении ребенка клали в квашню для замешивания теста, чтобы он всю жизнь не испытывал недостатка в хлебе" (Кашуба М.С., Мартынова М.Ю. Югославские народы // Рождение ребенка в обычаях и обрядах. Страны зарубежной Европы. М., 1997). Несколько ближе к осмыслению восточнославянского обычая мотивирование первого купания младенца у поляков: "Для купания брали деревянное корыто, в котором обычно замешивали тесто. От купания в таком корыте ребенок будто бы должен расти так же быстро, как тесто" (Ганцкая О.А. Поляки // Рождение ребенка в обычаях и обрядах. Страны зарубежной Европы. М., 1997).

Не исключено, что какое-то отдаленное отношение к описанным обнаружениям "кулинарного кода" имеет болгарский (но также греческий, ближне- и средневосточный, кавказский и среднеазиатский) обычай "соления" младенца, чтобы он в дальнейшем не потел и не издавал неприятного запаха, "как турок", ср. выражение соленый болгарин (Вакарелски Хр. Етнография на България. София, 1974; Толстой Н.И. "Соленый болгарин" // Studia slavica. Языкознание. Литературоведение. История. История науки. К 80-летию Самуила Борисовича Бернштейна. М., 1991); обычай соления новорожденного ребенка упоминается в ветхозаветной "Книге Пророка Иезекииля" (16, 4).