К 125-летию со дня рождения

Григорий Андреевич Ильинский - выдающийся отечественный ученый-славист, член-корреспондент Академии наук, издатель старославянских и древнеславянских текстов, этимолог, лексиколог, лексикограф и библиограф - родился 11 марта 1876 г. в Петербурге, а трагически погиб в 1937 г. в Томске, где был расстрелян как "враг народа". Ему многое довелось пережить на своем веку - Первую мировую войну, революцию, гражданскую войну, тревожные тридцатые годы. Он знал триумф славы и горечь одиночества, когда друзья и коллеги в конце его жизни для собственной безопасности отвернулись от него. Но его жизнь до краев была наполнена творчеством, он спешил работать и жить, как будто предчувствуя, что судьба отмерила ему небольшой срок.

Мысль о том, что "жизнь человеческая коротка, а жатва обильна, потерянное же время смерти невозвратной подобно" (из письма Б.М. Ляпунову 1928 г.) заставляла ученого работать с удвоенной силой. Иногда такая скорость приводила к неудачам, как это случилось с его первой книгой "О некоторых архаизмах и новообразованиях праславянского языка. Морфологические этюды", вышедшей в Праге в 1902 г., которую он поторопился издать, в связи с чем эта книга получила неоднозначную оценку в научных кругах. Однако сам Г.А. Ильинский отмечал, что привык работать "волнуясь и спеша". За годы своей научной деятельности он опубликовал более 500 работ, которые выходили в русских и зарубежных изданиях, но значительная часть его трудов по не зависящим от него причинам осталась неизданной. Это очень тревожило ученого. По его письмам видно, что, даже находясь в ссылке, он переживает за судьбу тех своих работ, которые не успел опубликовать.

Г.А. Ильинский окончил историко-филологический факультет Петербургского университета, где он занимался под руководством известных ученых - В.И. Ламанского и С.К. Булича. Уже его студенческая работа "Орбельская триодь" была удостоена золотой университетской

стр. 55

медали. На молодого ученого обратил внимание А.А. Шахматов и до конца своей жизни оказывал Ильинскому поддержку и помощь. А.А. Шахматов пригласил Ильинского к сотрудничеству над академическим "Словарем русского языка".

Командировки в славянские страны, Германию и Австро- Венгрию значительно пополнили научный багаж молодого слависта. Он много занимался в рукописных хранилищах Петербурга, Москвы, Киева, Одессы, изучал славянские языки и древнеславянские рукописи в Загребе, Любляне, Белграде и Софии. Ему принадлежит программная статья "Что такое славянская филология?" (Саратов, 1923 г.), черновик которой хранится в Рукописном отделе ИРЯ РАН. В ней ученый дал определение этой науки, не утратившее своего значения до наших дней, и доказывал важность славянской филологии для славянского национального самосознания.

Г.А. Ильинский является автором всемирно известной работы "Грамоты болгарских царей" (М., 1911), за которую он был награжден Ломоносовской премией. Трудом его жизни явилась "Праславянская грамматика", вышедшая в Нежине в 1916 г. и отмеченная Толстовской премией и золотой медалью АН, однако ее автор был лишен возможности увидеть второе издание книги, над которым интенсивно работал в 30-е годы. Г.А. Ильинский положил основу составлению кирилло- мефодиевской библиографии, опубликовав в Софии в 1934 г. "Опыт систематической кирилло-мефодиевской библиографии". Впоследствии этот труд был продолжен учеными-славистами.

Особо следует сказать о научно-педагогической деятельности ученого, которая началась с 1904 года, когда Ильинский был назначен приват-доцентом Петербургского университета. Его первым университетским курсом был "Очерк истории изучения церковнославянского языка". Затем он преподавал в Харьковском университете, в 1909 г. был избран профессором Нежинского историко-филологического института, читал лекции на Высших женских курсах в Киеве. Революция застала его в Юрьевском университете. Голод и разруху гражданской войны он стойко переносил сначала в Воронеже, а потом в Саратове, где с 1920 по 1926 г. был профессором на кафедре славянской филологии.

О тяжелых условиях, в которых оказались в этот период русские ученые, можно судить по письмам Г.А. Ильинского П.К. Симони и А.А. Шахматову. В первом из них, от 15 марта 1919 г., он обращается с просьбой к П.К. Симони: "Отделение Р[усского] яз[ыка] по словесности] еще перед Рождеством оказало мне высокую, хотя и мало заслуженную мною честь, назначив мне за мою Праслав[янскую] Грамматику Толстовскую премию и поч[етную] золотую медаль. Если технические условия позволяют это сделать, то я был бы Вам глубоко благодарен, если бы Вы нашли возможным выслать мою премию по моему

стр. 56

вышеознач[енному] саратовскому] адресу. Конечно, вместо медали я готов удовлетвориться ее номинальной стоимостью" (Отдел письменных источников ГИМа. Ф. 37. Ед. хр. 49). А в письме А.А. Шахматову от 20 апреля 1920 г. он описывает свой быт следующим образом: "Мы пережили здесь ужасную зиму. Лишь немногие счастливцы жили дома в температуре выше 9-10. По вечерам сидели бы в полном мраке, если бы университету не удалось добыть для своих служащих небольшое количество керосина. Цены на продукты скачут вверх: пуд муки стоит уже около 5000 р., фунт масла около 2000, яйца ок[оло] 700 десяток и т.д. Но, вероятно, все же это детская игра сравнительно с тем, что происходит в Петрограде" (СПб. отделение Архива РАН. Ф. 134. Oп. 3. Ед. хр. 606. Л. 130).

Новый переезд ученого, на этот раз в Казань, где он стал преподавателем Восточного педагогического института, был связан в большой степени с тем, что он не мог полноценно работать без необходимой научной литературы, а Саратов, как сам он отмечал в письме В.А. Богородицкому, представлял в то время "для лингвиста настоящую Сахару в книжном отношении".

Однако в Казани Г.А. Ильинский проработал недолго, так как был приглашен в Московский университет. С осени 1927 г. он профессор кафедры славистики 1-го МГУ, откуда в 1930 г. был вынужден уйти на пенсию в связи с резким сокращением курса славистических дисциплин. В 1934 г. он был арестован по "делу славистов", отправлен в заключение на Соловки, а позднее - на поселение: сначала в Славгород, затем в Томск, где и закончил свой жизненный путь. (История этого "дела славистов", жертвами которого стали Н.Н. Дурново, М.Н. Сперанский, В.Н. Перетц, А.М. Селищев, В.В. Виноградов и др. ученые, подробно описана в книге Ф. Д. Ашнина и В.М. Алпатова ""Дело славистов": 30-е годы". М., 1994.)

Как всякий принципиальный и сильный человек, Г.А. Ильинский имел недоброжелателей и врагов, но через всю его жизнь проходит удивительная дружба с академиком Б.М. Ляпуновым, постоянная поддержка и бескорыстная помощь которого позволяла не впасть в отчаяние в самые тяжелые моменты его жизни. Б.М. Ляпунов всегда помогал своему другу и словом, и делом. В период гонений на Ильинского сторонников Н.Я. Марра Ляпунов не побоялся первым поставить свою подпись под "3апиской об ученых трудах проф. Гр. А. Ильинского", в которой он в 1930 г. совместно с академиками Е.Ф. Карским, В.Н. Перетцем и В.М. Истриным выдвигал ученого в действительные члены Академии Наук СССР. И даже после ареста Ильинского по нелепому обвинению в принадлежности к так называемой "Российской национальной партии" и последовавших за этим арестом заключения и высылки на поселение Ляпунов не отвернулся от своего опального друга. Он продолжал переписываться с ним, мало того, хлопотал об издании

стр. 57

неопубликованной статьи ученого, предлагал высылать ему в Томск новинки научной литературы.

Нельзя без боли и волнения читать последние письма Г.А. Ильинского (даже почерк в них изменился). В них лишь глухое упоминание о личной трагедии ("Ваше внимание ко мне тем дороже, чем глубже и незаслуженнее постигшее меня несчастье") и невыразимая горечь от потерь в среде ученых- славистов, о которых он узнавал из писем Ляпунова, и искренняя, но последняя благодарность своему другу: "Радуюсь, что Вы, несмотря на Ваши преклонные годы, с прежней энергией продолжаете Вашу научную деятельность, но искренне сожалею, что успеху чужих работ Вы так самоотверженно приносите в жертву интересы собственные" (СПб. отделение Архива РАН. Ф. 752. Oп. 2. Ед. хр. 117. Л. 399).

Г.А. Ильинский был одним из тех отечественных языковедов, которых всегда отличала активная гражданская позиция, убежденность в правоте выбранного научного и жизненного пути. Избранный в 1921 г. членом-корреспондентом РАН, он так и не стал ее академиком, так как не сумел и не захотел перестроиться и воспринять яфетическую теорию Марра, над которой, как он пишет, "в нормальное время... все смеялись бы, и только в наше фантастическое время ею могут не только восторгаться, но даже выставлять ее как своего рода лингвистическое православие!" (СПб. отделение Архива РАН. Ф. 752. Oп. 2. Ед. хр. 117. Л. 207). Он остался на позициях сравнительно-исторического метода в науке о языке, которому остался верен до конца своей жизни. В связи с разгромом славистики в Московском государственном университете, когда, по его словам, начался "великий поход" против нейтральности и аполитичности научных работников, он находит в себе силы и мужество, чтобы добровольно подать в отставку и уйти на пенсию.

Резко отрицательно относясь к яфетической теории Марра, ставшего главой марксистской лингвистической науки, Ильинский дорого заплатил за эту бескомпромиссность: крупнейшие его работы 30-х годов остались неизданными. Это уже упоминавшееся второе издание "Праславянской грамматики", в работе над которым ему активно помогал Ляпунов. Другой капитальный труд Ильинского - "Этимологический словарь славянских языков" в настоящее время утрачен (сохранились лишь начальные буквы А-Б), которые хранятся в Отделе рукописей ИРЯ РАН (Ф. 13). Неизвестна судьба еще одной работы ученого - "Библиографического обзора среднеболгарских рукописей XII- XVIII вв."

В Рукописном отделе Института русского языка им. В.В. Виноградова РАН хранится большая неизданная работа Г.А. Ильинского по истории русского языка (ее вероятное название "Введение в историю русского языка" (Ф. 13, N 21, 26). Предполагается, что это работа, на-

стр. 58

писанная ученым в 20-е годы в Саратове и считавшаяся ранее утраченной (См.: Русская речь. 1991. N 2). В условиях гражданской войны, породившей сепаратистские настроения на Украине и в Белоруссии, Г.А. Ильинский, горячий патриот своей страны, доказывал в своей работе общее происхождение трех народов - русского, украинского и белорусского, что подтверждал существованием единого языкового источника - "правосточнославянского" языка. Историю русского языка в этой связи Ильинский рассматривал в тесном взаимодействии с историей двух других родственных языков - украинского и белорусского, посвятив им отдельные главы своего исследования. Ученый был занят поиском того, что на протяжении веков объединяло восточных славян.

В работе подчеркивается, что даже в самые драматические моменты русской истории (период феодальной раздробленности, татаро-монгольское иго) русская нация как таковая не переставала существовать, ибо объединительные силы в стране были всегда сильнее тех сил, которые стремились разорвать это единство.

Примечательно, что научные взгляды и интересы Ильинского отличались редким постоянством. Основными направлениями его деятельности были издание, изучение и всестороннее описание памятников древнеболгарского, сербского, древнерусского, и старославянского языков, сравнительно- историческое изучение славянских языков и, наконец, историческая лексикология и этимология. Возведение современных диалектных различий к праязыку является характерной особенностью сравнительно-исторических и лексикологических исследований ученого. Эту методологическую черту лингвистического наследия Ильинского отмечал исследователь его творчества В.К. Журавлев (См.: Журавлев В.К. Григорий Андреевич Ильинский (1876-1937). М., 1962. С. 15).

Г.А. Ильинский снискал себе славу как образцовый издатель старославянских и древнеславянских рукописей. В то же время его работы по изданию древнерусских рукописей так и остались неизвестными научной общественности, так как не были опубликованы и хранятся в настоящее время в Рукописном отделе ИРЯ РАН. Это Юрьевская (Мстиславова) грамота ИЗО г. и Хутынская грамота до 1192 г. (ф. 13, N 23). Эти издания построены по определенному образцу: сначала дается история открытия и изучения памятника, затем критика предшествующих изданий, за которой следует публикация текста. Далее следуют палеографический анализ рукописи и исследование ее графико-орфографических особенностей (описывается ее внешний вид, употребление и начертание букв, являющиеся датирующими признаками, наличие выносных, сокращений и т.п.). После этого дается описание фонетических и морфологических особенностей издаваемой рукописи, анализируется лексика памятника, следуют историко-юридические и в ряде случаев географические комментарии. В конце издания находится Указатель слов и форм.

стр. 59

Статья о Юрьевской грамоте открывается историей ее находки: "Грамота в.к. Мстислава была открыта еп. Евгением в куче гнилых архивных бумаг Юрьева монастыря в тот момент, когда один из его иноков вез ее, вместе с разным другим сором и хламом, на берег Волхова, чтобы спустить ее в эту многоводную реку." Далее идет критический обзор всех ее существовавших изданий (от первых публикаций Озерецковского (1808 г.), митрополита Евгения (1818 г.) и И.И. Срезневского (1863 г.) до изданий Н.А. Маркса, Н.М. Карийского и Н.Н. Дурново. Затем следуют текст самой грамоты, палеографические примечания к ней, замечания о ее языке и, наконец, историко-юридическое значение грамоты. В конце приводится Указатель слов и форм.

В грамоте упоминаются три исторических лица, которые детально охарактеризованы издателем: это великий князь Мстислав Владимирович, его сын новгородский князь Всеволод Мстиславич и игумен Юрьевского монастыря Исаия. Сопоставляя некоторые даты из их жизни, Ильинский приходит к выводу о времени написания памятника -1130 год.

Содержание грамоты состоит в перечне вкладов, сделанных в монастырь его основателем Мстиславом и наместником его Всеволодом. Ильинский приводит значения слов дань, вира, продажа и определяет семантику этих слов следующим образом: дань - "подать, которая собиралась и доставлялась общиной волости", вира - "пеня за уголовное преступление, особенно за убийство", продажа - "штраф, поступающий за нарушение вещного права и за личные оскорбления". Кроме того, издатель останавливается на значении выражения осеннее даровьное полюдие - "дары, которые давало население князю при объезде им волости". Чтобы полнее раскрыть это понятие, Ильинский приводит цитату из сочинения Константина Багрянородного "De administrando imperio", в котором тот описывает полюдье: "Когда наступает ноябрь месяц, тотчас выходят их (т.е. россов) князья и отправляются в полюдье, которое называют гирой (т.е. объездом), и именно в славянские страны тиверцев, дреговичей, кривичей, северян и остальных славян, которые платят дань россам. Они кормятся тем в течение целой зимы".

Чтобы пояснить назначение вклада Всеволода, который присоединил в качестве дара серебряное блюдо в 30 гривен весом, Ильинский приводит высказывание П.С. Казанского: "По уставу студийскому, записанному патриархом константинопольским Алексеем между 1023 и 1040 гг. для основанного им Богородичного монастыря и введенному преп. Феодосием в Печерском монастыре, было узаконено: "Как скоро приносится на трапезу иноков блюдо с пищею, оно ставится на краю, и старший из братии ударяет в него большою лжицею. Чтец умолкает, и старший из братии возглашает громко: "Господи, благослови! Помолимся!" Все встают, поставленное кушанье благословляют, и тогда начинают вслед за игуменом есть поставленное". Попутно Ильинский от-

стр. 60

мечает, что "это драгоценное произведение искусства исчезло из ризницы Юрьевского монастыря еще задолго до открытия интересующей нас грамоты". Наконец, из юридической терминологии в издании Ильинского рассмотрено значение выражения brьно вотское, по поводу которого разными учеными высказывались самые разнообразные предположения и которое по-разному читалось издателями грамоты. Ильинский предлагает читать его как вено во(т)ское и определяет его как "откуп, платимый финским племенем водою".

Другая грамота, подготовленная к изданию ученым, - Хутынская, до 1192 г., вкладная преп. Варлаама в основанный им монастырь Спаса Преображения, который расположен в Хутыни, в 10 верстах от Новгорода. Ильинский отмечает, что впервые о ней сообщает архим. Амвросий, который был ее первым издателем. Далее критически рассмотрены другие издания грамоты: И.И. Срезневским, А.И. Смирновым, Н.А. Марксом, Н.Н. Дурново. Ильинский видит в грамоте "и драгоценные особенности ее языка, и запечатленные в ней отголоски юридического быта старой Руси". К тексту публикуемой грамоты ученый дает Указатель слов и форм, подобный тому, как это сделано им для текста Юрьевской грамоты. Переходя к анализу языка рукописи, он указывает на особенности консонантизма, являющиеся следствием новгородского диалекта: "сохранение праславянского х в вхоу, цоканье". Однако основное внимание он уделяет историко- юридическому значению грамоты, анализу ее терминологии. Подробно рассматривая вклады Варлаама, Ильинский определяет значения таких слов, как рьль, корь. В лексикографических изысканиях ученого и здесь чувствуется этимолог: корень слова рьль он возводит к низшей ступени пракорня *roi - (течь), откуда roika > reka, а само слово рьль, по его мнению, обозначает "поемный луг за Волховом". Слово корь он возводит к праславянскому слову kьrь, дает ссылку на другие славянские языки (польск. kierz, krzak), отмечает, что в некоторых русских говорах слово корь до сих пор употребляется в значении "корень": сидеть на корю - "пребывать в насиженном месте".

Таким образом, анализируя лексику грамот, Ильинский вскрывает социальные отношения, существовавшие в древнерусском обществе, на конкретных примерах показывает быт и культуру ваших предков.

Указатели слов и форм к изданиям памятников играют важную роль в отечественной лексикографии, так как они являются тем фундаментом, на котором во многом строится современная историческая лексикография.

Следует отметить, что характерной чертой работ Ильинского по истории русского языка является показ связи истории русского языка с национальной и культурной средой народа- носителя этого языка. В этом отношении примечательна 1-я глава уже упоминавшейся неопубликованной работы ученого "Введение в историю русского язы-

стр. 61

ка", в которой он отмечал, что "кроме задач чисто лингвистических наша наука преследует и другие цели, которые точнее всего мы могли бы определить как культурно- этнологические. В самом деле, если, как мы видели, современный лингвист изучает язык в самой тесной связи с национальной и культурной средой народа - носителя этого языка, то специальное историческое изучение последнего должно бросить самый яркий свет на многие проблемы истории русского народа вообще". Таким образом, ученый стремился к созданию научной системы истории русской культуры, составными частями которой должны были стать история языка, история литературы и история народа.

Славянская этимология по праву занимала ведущее место в научных интересах Г.А. Ильинского. На протяжении всей своей жизни ученый писал этимологические очерки. Им было составлено более 200 этимологии, появлявшихся в виде отдельных статей. Итогом этих исследований Ильинского должен был стать составленный им, по-видимому, в 30-е годы Этимологический словарь славянских языков. Важность работы такого рода была подчеркнута на I съезде славистов (Прага, 1929 г.).

Отмечая богатство этого словаря и вклад Г.А. Ильинского в этимологическое изучение слов, О.Н. Трубачев писал: "Знание лексики в соединении с универсальностью научных интересов, с поразительной осведомленностью Г.А. Ильинского в специальной литературе и вообще в литературе, в текстах на славянских языках и диалектах придают высокую познавательную ценность его этимологиям" (О.Н. Трубачев: Этимологический словарь славянских языков Г.А. Ильинского // Вопросы яыкознания. М., 1957. N 6. С. 91).

Заканчивая статью о Г.А. Ильинском, в которой нам хотелось показать его не только как ученого, но и как человека, жившего в науке и для науки, следует отметить одну, возможно, наиболее привлекательную сторону его творчества. Ученый всегда стремился к тому, чтобы результаты науки, которой он занимался, не были отвлеченными, но целиком входили в русское народное самосознание. Возможно, именно поэтому его работы в наше время по-прежнему остаются актуальными.

В приложении к очерку мы публикуем письма (и их фрагменты), написанные Г.А. Ильинским в разные годы выдающимся отечественным языковедам А.А. Шахматову и Б.М. Ляпунову и хранящиеся в СПб. отделении Архива РАН.

стр. 62

Из писем А.А. Шахматову

[Прага, 1902 г.]

Глубокоуважаемый Алексей Александрович!

На днях я послал Вам, наконец, свою книжку ¹ , в которой пришлось вырезать несколько страниц и, вследствие этого, задержать ее выход. Вместо ожидаемой радости, испытываю страх за ее будущую судьбу в критике. Был бы Вам очень благодарен, если бы Вы откровенно со временем высказали свое мнение о моих этюдах. От суммы благоприятных или неблагоприятных отзывов будет зависеть, решусь ли я представить в факультет свою книжку как магистерскую] диссертацию. Самому мне (говоря совершенно откровенно) представляется она то очень слабой, то очень хорошей, - без середины!

Позвольте поблагодарить Вас от души за совет составить Очерк чешской диалектологии. Я сам думал об этом, и Ваша мысль заставила меня окончательно и решительно приступить к труду. Он будет, конечно, компилятивным. Наиболее хлопот доставляет мне определение этнографической границы чешского племени: у чехов нет ни одной сколько-нибудь подробной этнографической карты. Несколько опасаюсь также своей классификации чешских говоров. Я был бы Вам очень благодарен, если бы Вы сообщили мне Ваши соображения на этот счет. В настоящее время я уже оканчиваю "введение" к этому очерку, содержащему кроме перечня главнейших особенностей чехословацкого языка определение этногр[афических] его границ (в чем мне немало помог Нидерле, составивший вчерне карту славянск[их] народностей для своей будущей Слав[янской] Этнографии) и классификацию говоров. Если позволите, я пришлю Вам Введение на Ваш суд: неправильность основной точки зрения может гибельно отразиться в распределении материала <...>

В Праге меня задерживает теперь одна семинарная работа у Гебауэра: я должен списать и описать одно неподлинное сочинение Фомы Штитного "Корабль Ноя". Эту работу я кончаю в начале будущей недели, после чего должен ехать в Лейпциг на весь весенний семестр (т.е. до начала августа). Буду слушать там лекции Бругманна, Шрота, Лескина и изучать то многое, что мне еще неизвестно в литер[атуре] сравнительного] языкознания. По приезде в Лейпциг напишу Вам письмо с посильной характеристикой пражских профессоров и способов их преподавания. Если диссертация моя пройдет в факультете, то я надеюсь приехать в Петербург в апреле или мае месяце на диспут. Сочувственные письма мне прислали пока только Гирт и Бернекер.

Искренне преданный и благодарный Г. Ильинский

стр. 63

Вена, 8 ноября

Глубокоуважаемый Алексей Александрович!

Прежде всего извиняюсь за мое долгое молчание. Оно вызвано, главным образом, тем, что я был очень смущен неудачей моей книги и даже вообразил, что все должны отшатнуться от меня, в особенности после рец[ензии] Ягича в ASPh ² . Чтобы реабилитироваться, начал печатать новую книжку, на которую и возлагаю все свои упования. Ее тема - всесторонние исследования окончаний род. п. мест. в славянских языках. 4 листа уже отпечатано, осталось еще 6. Надеюсь выпустить книгу не позже января. С.М. Кульбакин также печатает свою диссертацию, и мы взаимно читаем друг у друга корректуры. Я почти уверен, глубокоуважаемый Алексей Александрович, что Вы не одобрите мое упорство, так как, вероятно, считаете эту тему безнадежной. Но я должен так поступить, чтобы потом иметь право сказать fui quod potui, а в своей первой книге я сделал сам все, чтоб дискредитировать свою же теорию.

Здесь я живу уже с 1 авг[уста]. Весь весенний семестр, как Вы уже знаете, я провел в Лейпциге, изучая сравнительное языкознание и в особенности литовский язык. Сильно расширил свой научный горизонт и убедился, что нельзя изучать праславянский язык, а следовательно в значительной] степени и современные слав[янские] языки, не имея более или менее детальных сведений об отдельных индоевропейских] языках. В чем сила германских лингвистов, как не в том, что каждый из них имеет превосходную общую сравнительно-лингвистич[ескую] подготовку.

В Вене посещаю лекции Ягича и других славистов <...> Командировка моя кончается 1 апр[еля]. Последние пять ее месяцев я надеюсь провести на славянском юге. <...>

Все лето я работал по Вашему совету над чешской диалектологией. К сожалению, собственно чешские говоры так мало разработаны, что посвященная им часть выходит до смешного маленькой в сравнении с моравскими говорами.

Был бы очень счастлив получить от Вас письмо.

С.М. Кульбакин просит засвидетельствовать перед Вами свое глубокое уважение.

Искренне преданный Г. Ильинский

Любляна, 18 янв. 1903 Poljanska cesta, 24

Глубокоуважаемый Алексей Александрович,

опять я должен извиняться перед Вами за долгое молчание на Ваше доброе письмо. Все сидел над своей новой книгой, которой допечатыва-

стр. 64

ются теперь последние листы. Через недели 3 я надеюсь уже доставить Вам ее. Чем ближе она подвигается к концу, тем все более жутко делается ее выпускать. Вероятно, Вы скептически смотрите на нее и, может быть, даже заранее ставите над ней крест, но я надеюсь, что она будет хоть относительно лучше первой и будет полезна, по крайней мере, как fermentum cognitionis et cogitationis ³ . Как мало можно доказать что-нибудь точно в нашей науке, особенно в вопросах праславянского языка!

Здесь я уже со 2 января: предполагаю пробыть тут еще не меньше 2 или 3 недель. Описываю в Лицейской библиотеке рукописи Копитара, исследованные Воскресенским далеко не в полном числе. Кроме того, прислушиваюсь к словенскому языку и перечитываю то, что мне еще неизвестно из его литературы. Я был бы очень рад, если бы мог быть для Вас полезен какими-нибудь справками, напр[имер] выписками из ст[атей] Шейнига.

Любляна - совсем маленький город с 35 т[ысячами] жителей, из которых 30 т[ысяч] - словенцы. Общественная и научная жизнь в сравнении с пражской донельзя вялая: во всем городе нет ни одного филологического общества, и библиотеки не имеют самых важных и распространенных книг <...>

Из Любляны поеду в Загреб, Белград и Софию; к сожалению, в каждом из этих городов придется побывать только по месяцу, и притом с соблюдением строжайшей экономии. Главные же мои мечты касаются в настоящее время диспута.

Был бы очень благодарен, если бы Вы на досуге нашли возможным черкнуть мне хоть несколько строк.

Искренне преданный Г. Ильинский

Из писем Б.М. Ляпунову

Саратов 23 сентября 1920 г.

<...> Вы спрашиваете о судьбе имения Шахматова. Но не успел я ответить на Ваш вопрос (усадьба А.А. Шахматова разорена дотла), как в Саратов пришло потрясающее известие о неожиданной смерти его самого (от заворота кишок). Да! Потрясающее! Потерять такого человека, который всегда был добрым гением для многих начинающих и неначинающих ученых и который почти ежегодно обогащал нашу науку высокоталантливыми исследованиями, значит потерять почти родного человека. Как пусто стало после него в нашей науке! Синодик погиб-

стр. 65

ших славистов делается бесконечным и, кажется, скоро нам не для кого будет работать!

<...> По карточкам хлеб выдают лишь в размере 3/8 фунта в день, рыночные же цены его достигли уже 300 р. Жалованье задерживают по целым неделям, но и то, что выдается, совершенно недостаточно вследствие падения стоимости денег. На 200 руб. здесь ничего не купить, разве 1 яйца или помидора. Дров у нас нет, почему на приближающуюся зиму я смотрю с ужасом и буду считать чудом, если еще раз в жизни дождусь весеннего солнца, хотя бы в буквальном смысле этого слова. <...>

Москва 19. III-21 Долгий 17, кв. 3

Дорогой Борис Михайлович!

Спешу принести Вам мою глубочайшую благодарность за два Ваши письма (от 28 и 30.III), которые принесли новые доказательства, с какой самоотверженностью Вы защищаете, как Вы справедливо выразились, наше общее дело. Я почти до слез тронут Вашим участием. Только Вы один и поддерживаете меня... Другие академики, члены б. От[деления] р[усского] яз[ыка], стоят в стороне или умывают руки. Даже Е.Ф. Карский (чего никак от него не ожидал) головою выдал меня Марру, забывая, что у этого человека решает дело не логика и не наука, а темперамент или черт знает еще что!

Вероятно, благодаря Вашему вмешательству судьба П[раславянской] Г[рамматики] оказалась теперь в руках гораздо более объективного человека, чем Н.Я. Марр. Но я не могу, все-таки, скрыть перед Вами своего удивления, почему РИСО [Редакционно-издательский совет АН. - Г.Б. ], несмотря на то, что АН числит среди своих членов высокоавторитетных славистов-лингвистов, обращается за консультациями к специалисту по д[ревне]-русс[кой] л[итерату]ре, и еще более удивляет, что сей последний, в свою очередь, будет совещаться в Москве не со славистами (напр[имер], А.М. Селищевым), а с румынистом Сергиевским. По-видимому, хотят хоть в лупу найти в П[раславянской] Г[рамматике] что-ниб[удь], "потрясающее основы". Но совершенно напрасно - в ней ничего такого нет, и не может быть. Самый скользкий пункт - вопрос о взаимоотношении вост.-слав[янских] языков, хоть и решается мною в плоскости их общего происхождения из прарусс[кого] языка, но так, что культурное равноправие украинского и белорусского языков с великорусским остается незыблемым. Поэтому мне представлялось бы излишним перепечатывать "злокозненные страницы", но достаточно было бы в предисловии мне или кому-нибудь другому разъяснить недоразумение.

стр. 66

Во всяком случае, из Ваших писем я вижу, что у РИСО наблюдается в данном случае некоторый "поворот от ворот". О, если бы это впечатление не оказалось иллюзией!

24 янв. 1924 г.

<...> Пользуюсь случаем, чтобы переслать Вам мою новую статью "Что такое славянская филология?" ⁴ К сожалению, она подверглась жестокой вивисекции со стороны 4-х цензур, в частности, особенно пострадал конец моей статьи, где говорится о жизненно практическом значении нашей науки.

[Саратов] 10/23 октября 1924 г.

Дорогой Борис Михайлович!

Прежде всего позвольте поздравить Вас и Вашу супругу с наступающими праздниками. О, если бы они дали возможность Вам хоть на время забыться от окружающего нас морального и всякого другого распада! Надеюсь, мое письмо еще застанет Вас в Одессе. Вас беспокоит квартирный вопрос в Петрограде, но неужели Вы не можете рассчитывать на казенную квартиру в Академии? И неужели Академия не может выдать пособие на перевозку Ваших книг?

Спасибо за добрые слова о моей статье. Я боялся, что на Вас, как на убежденного последователя фортунатовского течен[ия], она произведет совершенно отрицательное впечатление... ⁵

На днях я получил от Фасмера письмо с приглашением участвовать во вновь основываемом им журнале Zeitschrift fur slav Philologie. По его словам, он должен соперничать с Archiv'oм Бернекера, который будто бы не намерен приглашать русских сотрудников. Итак, разбитая и разоренная дотла Германия будет располагать двумя специальными журналами по славистике, а славянская Россия - ни одним! Какой позор!

И у нас в Саратове жизнь становится вся тяжелее и тяжелее. Жалованье не только не увеличивают, но даже кое в чем урезывают. К материальным невзгодам присоединяются моральные. Увы! И у нас начинает развиваться научная проституция, которая отплясывает сейчас такой канкан в обоих столичных университетах. Да! Я начинаю мучительно завидовать тем нашим сотоварищам по специальности, которые устроились в южно- и западно-славянских университетах!

Ваш Г. Ильинский

стр. 67

Саратов 5 февр. 1926

Глубокоуважаемый Борис Михайлович!

Прежде всего позвольте от всего сердца принести Вам мою благодарность за Ваше доброе и милое письмо. В наше время всеобщего шатания, деморализации и бесстыдного карьеризма и я чувствую себя одиноким, и только любовь к славистике да моральная и научная поддержка таких рыцарских характеров, как Ваш, не позволяет мне окончательно пасть духом.

Конечно, я нисколько не сомневаюсь, что если я получил "Очерк литературного] яз[ыка] Ш[ахмато]ва, то, главным образом, благодаря Вашему представительству. Большое, большое спасибо Вам за это!

За присылку Вашей статьи, хотя бы в гранках, я был бы Вам весьма признателен. Я хотел бы воспользоваться Вашими наблюдениями и комбинациями для моего обширного исследования о "Чередовании гласных в слав. языках", над которым я работал с 1905 г. с большими или меньшими перерывами. Для упрощения цитат я очень просил бы Вас переметить гранки страницами журнала, - конечно, если это технически возможно. <...>

Один профессор Минск[ого] университета пишет мне невеселые вещи о П.А. Бузуке ⁶ . Он жалуется, что он попал к ним, минуя ф[акульте]т; с первых же шагов обнаружил желание всюду играть первые роли; забрал огромное колич[ество] лекций, участвует в антирелиг[иозных] диспутах и т.д. Все это меня очень удивляет. При личных встречах П.А. Бузук производил на меня впечатление гораздо более симпатичное.

Сердечный привет глубокоуважаемой Елене Константиновне и горячая благодарность за ее добрые строки.

Искренне преданный Г. Ильинский

Москва 26.V.29

Долгий 17, кв. 3

Глубокоуважаемый Борис Михайлович!

Когда я писал Вам в последний раз по поводу сравнительного достоинства научного направления А.А. Шахматова и А.И. Соболевского, я и не подозревал, что дни Нестора слав[янских] филологов сочтены. Вчера мы похоронили его на Ваганьковом кладбище. Похороны были очень скромными, в газетах не было даже объявления об его смерти и ни строки о заслугах красы и гордости русс[кой] науки: странно, что не было венка даже от АН. Мы с женой надеялись, что Вы приедете в Москву на похороны, но, к сожалению, этого не случилось. В общем, я ушел с кладбища в невыразимо тяжелом настроении.

Ваш Г. Ильинский

стр. 68

Москва

8. VII. 29

<...> Недавно у нас закончились единственные в своем роде перевыборы профессуры. Я пока уцелел.

Я не вижу никакого торжества яфетической теории ⁷ . Напротив, тот факт, что ее прих[одится] вколачивать палкой и путем какого-то своеобразного террора, показывает, что дела ее плохи. Истина не нуждается для своего распространения в такого рода позорных средствах. <...>

Москва

31 янв. 1929

<...> Мне остается еще извиниться перед Вами, что я невольно причинил Вам столько хлопот со своей книгой. Если ей суждено появиться в свет, - а я в это плохо верю, так как генералы, въехавшие на красных конях в Акад[емию] 12 янв[аря] ⁸ , в один прекрасный день могут упразднить славистику и, в частности, признать Праслав[янскую] грамм[атику] пятым колесом в телеге, - то я в предисловии не забуду отметить, что я обязан Вам не только отдельными указаниями, но и редакцией целых отделов. Впрочем, я бы ничего не имел против, чтобы Вы в самом тексте отмечали Ваши дополнения и поправки инициалами, заключая их в угловые скобки.

На меня крайне удручающе подействовала последняя травля Академии Наук, - только за то, что часть ее наиболее достойных членов позволила себе в совершенно законных рамках "сметь свое суждение иметь". Вчера мы здесь торжественно отпраздновали 100-летие смерти Грибоедова, но имели ли мы на это нравственное право, когда производство Фамусовых и Молчалиных достигло у нас фабричных размеров и когда даже Академия Наук лишена права свободно высказывать свои мнения?

Наш глубокий поклон достоуважаемой Елене Константиновне!

Искренне преданный Г. Ильинский

Как пишет мне В.А. Богородицкий, в состоянии здоровья Е.Ф. Будде наступило некоторое улучшение; непосредственная опасность миновала.

Севастополь 30. XI. 31

Дорогой Борис Михайлович!

На ближайшей сессии АН, вероятно, произойдут похороны по первому разряду моей злополучной П[раславянской] Г[рамматики]. Если это погребение произойдет с соблюдением внешнего декорума, т.е. не келейно, а на заседании Отделения, и если Вы найдете возможным еще

стр. 69

раз поднять Ваш авторитетный голос в защиту моей книги ⁹ , то я был бы Вам бесконечно признателен, если бы Вы указали, по крайней мере, на следующие три совершенно объективные обстоятельства:

1) 1-е издание ПГ, уже при советской власти, было увенчано почетной золотой медалью и полной Толстовской премией. Рецензентом был А.А. Шахматов, компетенция которого выше всякого сомнения. Теперь Академия собирается уничтожить эту книгу только за то, что она усовершенствована, и по отзыву лица, которое имеет лишь отдаленное отношение к лингвистике или славистике ¹⁰ .

2) 1-е издание ПГ постоянно приводится в качестве одного из главных пособий почти всеми новейшими составителями церковнославянских и других славянских грамматик. Может быть. Вы нашли бы даже возможность показать на заседании Отделения Geschichte der alsl. Sprache van Wijk'a, где моя книга не только указана в списке пособий, но и цитируется постоянно в тексте. То же следует сказать о "Geschichte der bulg. Sprache" Mladenov'a. Если, таким образом, даже иностранные специалисты признают небесполезным первое, весьма далекое от совершенства издание ПГ, то неужели Академия обратит в макулатуру 2-е, исправленное?

3) ПГ была представлена к напечатанию не по моей инициативе, а по заказу самой Академии, в лице б[ывшего] ОРЯС. Если я выполнил свое обязательство, то Академия, с своей стороны, должна выполнить свое.

Простите за нескромность некоторых вышенаписанных строк. Поверьте, у меня рука никогда бы не поднялась их написать, если бы к этому меня не принудили чрезвычайные обстоятельства.

Через неделю возвращаемся в Москву.

С сердечным приветом Г. Ильинский

Славгород 20. 02. 36

ул. К. Маркса, 50

Глубокоуважаемый Борис Михайлович!

Простите меня великодушно, что я осмеливаюсь обратиться к Вам с большой и, может быть, более, чем когда-либо, нескромной просьбой - устроить в печати прилагаемую при сем статью "К вопросу о происхождении укр. звука dz". Если для нее не найдете места в изд[аниях] Акад[емии] Наук и вообще в советских] журналах, то, может быть. Вы найдете целесообразным рекомендовать ее Ничу для помещения в Lud slowiski или Srober'y для помещения в Prace filologiczne. Ведь тема моей статьи относится столько же к укр[аинской], сколько и к польской филологии.

Если, по какой бы то ни было причине, Вы не найдете для себя возможным исполнить мою просьбу, то будьте добры отослать мою ста-

стр. 70

тью моей жене (М., Долгий, 17, кв. 3), но я просил бы Вас и в таком случае предварительно заполнить лакуны в подстрочных примечаниях моей статьи, а именно NN 2, 6, 9, 21 и 31. Так как все книги, которые цитируются в указанных примечаниях, наверное, имеются в Вашей личной библиотеке, то произвести просимые справки вряд ли потребует от Вас большого труда. <...>

Простите еще раз за причиняемое беспокойство. Мой низкий поклон Елене Константиновне!

Искренне преданный Г. Ильинский

Томск, 5.03.37

Глубокоуважаемый Борис Михайлович!

С июля месяца прошлого года я-в Томске, где заведываю Библиотекой Музея Краеведения. Хотя после Славгородской книжной Сахары здешние книжные пастбища мне кажутся и очень тучными, но все-таки даже в б[иблиоте]ке Томск[ого] у[ниверсите]та я не нахожу многих книг, в том числе даже новейших академич[еских] изданий, напр[имер], особенно интересной для меня "Slavica" ¹¹ . Вероятно, Ваши усилия устроить мою статью об укр. дж. остались тщетными.

Без сомнения, Вам теперь часто приходится ездить в Москву на сессии Акад[емии] наук. Я был бы Вам очень признателен, если бы Вы при случае отвезли моей жене (М., Долгий, 17, кв. 3) рукопись моей Прасла[вянской] Грамм[атики], которая, кажется, хранится у Вас.

Правда ли, что Н.М. Никольский уже сошел с жизненной сцены?

Надеюсь, Вы здоровы и благополучны. Мой сердечный привет Елене Константиновне.

Искр[енне] преданный Г. Ильинский

Томск, 6.04.37

Учебная, 15а

Глубокоуважаемый и дорогой Борис Михайлович!

Не нахожу слов, чтобы выразить Вам мою благодарность за Вашу открытку от 12.03 и в особенности за Ваши хлопоты по устройству моей статьи в очередном N Slavica. Конечно, без Вашего авторитетнейшего содействия она бы осталась еще долго без движения.

Благодарю Вас также за Ваше любезное предложение выслать мне нек[оторые] новейшие издания Академии. На первых порах мне более всего хотелось бы познакомиться с 1 N Slavica (с монографией Филина), который я напрасно искал <...> даже в Б[иблиоте]ке Томск[ого] университета.

стр. 71

С грустью я прочел длинный мартиролог славистов, покончивших счета с жизнью в последнее время. Некоторые сообщенные Вами факты (напр[имер], кончина В.И. Срезневского) были для меня полнейшей новостью.

Радуюсь, что Вы, несмотря на Ваши преклонные годы, с прежней энергией продолжаете Вашу научную деятельность, но искренне сожалею, что успеху чужих работ Вы так самоотверженно приносите в жертву интересы собственные. Мой сердечный привет глубокоуважаемой Елене Константиновне.

Искренне преданный и всегда Вам благодарный Г. Ильинский

ПРИМЕЧАНИЯ

¹ Речь идет о первой книге Г.А. Ильинского "О некоторых архаизмах и новообразованиях праславянского языка. Морфологические этюды", которую ученый издал за свой счет в Праге в 1902 г. Позднее она была представлена им в качестве магистерской диссертации, однако защита прошла неудачно. Впоследствии Ильинский переработал книгу и выпустил новую работу под названием "Сложные местоимения и окончание родительного падежа единственного числа мужского и среднего рода неличных местоимений в славянских языках".

² Имеется в виду журнал Archiv fur Slavische Philologie, в котором в 1902 г. появилась рецензия И.В. Ягича на работу Ильинского "О некоторых архаизмах и новообразованиях праславянского языка. Морфологические этюды".

³ Ильинский сообщает здесь об уже упоминавшейся книге "Сложные местоимения и окончание родительного падежа единственного числа мужского и среднего рода неличных местоимений в славянских языках", которая вышла в Варшаве в 1903 г. (2-е изд. М., 1905).

⁴ Ильинский имеет в виду статью "Что такое славянская филология?", вышедшую в Ученых записках Саратовского университета (Т. I, кн. 3, 1923), в которой он дает следующее определение этой науки: "Славянская филология есть культурно-историческая дисциплина, изучающая духовную деятельность славянства, поскольку она проявляется в слове (или вообще в языке) и его произведениях".

⁵ Ильинский не во всем разделял взгляды представителей московской лингвистической школы, основателем которой был Ф.Ф. Фортунатов. В частности, его не удовлетворял излишний "фонетизм" сторонников этого научного направления. Как отмечал по этому поводу Б.М. Ляпунов, "основная особенность научного метода Гр.А. Ильинского - объяснение формальных и лексикальных различий славянских языков не столько путем новых фонетических гипотез, сколько путем предположения старых морфологических вариантов" (См.:

стр. 72

Записка об ученых трудах профессора Григория Андреевича Ильинского // Московский журнал. 2000. N 7. С. 2.). В этом отношении ему гораздо ближе был научный метод А.И. Соболевского, с которым на протяжении всей своей жизни у Ильинского складывались непростые личные отношения. Вот что писал ученый Б.М. Ляпунову 30 апреля 1929 г.: "Вообще, по иронии судьбы, мне гораздо симпатичнее научное направление Соболевского (хотя взамен благожелательности Ф[ортунато]ва и Ш[ахмато]ва я встречал у него обыкновенно лишь злопыхательство), но Соболевского не XX в., когда он заболел (по-видимому, неизлечимо) скифо-сарматской болезнью, а Соболевского XIX в., когда он был трезвым реалистом, и с удивительным тактом пользовался и фонетич[ескими] и морфологическими] приемами объяснений. Недаром к этому времени и относятся почти все труды, составившие его славу ("Исследования...", "Очерки...", "Лекции...", "Опыт" и пр.)". Смерть А.И. Соболевского Ильинский переживал как большое личное горе (См. его письмо Ляпунову от 26 мая 1929 г.).

⁶ Бузук П.А. (1891-1943) - белорусский советский языковед, профессор БДУ, в 1931-33 гг. директор Института языкознания АН БССР. Исследователь истории праславянского языка. Центральное место в его работах занимают вопросы диалектологии и лингвистической географии; автор первого славянского диалектологического атласа.

⁷ Яфетическая теория Н.Я. Марра (позднее она получила название "Новое учение о языке") базировалась на идее о четырех элементах, которые якобы лежали в основе словарного запаса всех языков. Н.Я. Марр объявил индоевропейское языкознание с его сравнительно- историческим методом устаревшим и не отвечающим требованиям марксистской науки,

⁸ В 1929 г. началась кампания по реорганизации АН СССР с целью избрания в ее состав ученых-коммунистов и внесения серьезных изменений в ее деятельность.

⁹ Б.М. Ляпунов действительно выступил в защиту работы Ильинского, в которой он и сам принимал непосредственное участие, и передал заявление в РИСО АН СССР, в котором, подчеркивая несомненные достоинства 2-го издания Праславянской грамматики, настоятельно советовал издать не только ее Введение, но и всю книгу целиком (См.: СПб. отделение РАН. Ф. 18. Oп. 2. N 238). Однако ни вмешательство Ляпунова, ни тем более заявление самого Ильинского, в котором он мужественно отстаивал право на издание труда всей его жизни, не возымели положительного действия: печатание книги было признано нецелесообразным, а уже отпечатанные листы были обращены в макулатуру (см.: Журавлев В.К. Из неопубликованной Праславянской грамматики Г.А. Ильинского // Вопросы языкознания. 1962. N 5. С. 123).

стр. 73

¹⁰ Речь идет об отрицательном отзыве на Праславянскую грамматику Н.Я. Марра, который он дал в феврале 1931 г. В нем Марр отметил, что книга "методологически стоит на позициях идеалистической лингвистики", и рекомендовал отпечатать лишь Введение к ней тиражом всего 50 экземпляров.

¹¹ Slavica - периодическое издание (с 1936 г.) Кабинета славянских языков, организованное при Институте языка и мышления.

Очерк о Г.А. Ильинском, публикацию писем и комментарии к ним подготовила Г.С. Баранкова, кандидат филологических наук (c)