"КОГДА ПЕРЕВОДИШЬ ВЕЛИКИХ - САМ СТАНОВИШЬСЯ ВЫШЕ!"

РАЗГОВОР С ПОЭТОМ И ПЕРЕВОДЧИКОМ ПЕРСИДСКОЙ КЛАССИЧЕСКОЙ ПОЭЗИИ МИХАИЛОМ СИНЕЛЬНИКОВЫМ О СПЕЦИФИКЕ ПЕРЕВОДА НА РУССКИЙ ПОЭТИЧЕСКИХ ШЕДЕВРОВ ВОСТОКА

Поэт и переводчик Михаил Синельников вот уже 30 лет знакомит российского читателя с лучшими образцами персидской поэзии, в том числе современной. В чем специфика перевода с персидского? Как отбирает мастер стихи для такого перевода? И, наконец, самое главное: возможно ли в принципе донести до читателя с иным менталитетом, иным жизненным опытом, иной культурной традицией специфику и прелесть восточной литературы? На эти и другие вопросы М. Синельников ответил журналисту С. Маркусу.

- Я не очень-то верю в принципе в "переводимость" поэзии. Хороший перевод - это чудо, и оно, естественно, не может быть правилом. Но я верю в другое: в процессе перевода может возникнуть новое явление Поэзии, в котором будут узнаваемы черты оригинального сочинения.

В любом случае прав Мандельштам: "Переводчик - это могучий истолкователь автора". Поэзия всегда - наш вопрос к Творцу, и перевод - не столько повторение этого вопрошания, сколько некий "второй голос", отклик в другом языке.

- Когда Вы стали работать над персидской классикой и почему?

- В семидесятые годы я, как и многие поэты того времени, был вынужден подрабатывать переводами. Мне посчастливилось, помимо поденщины, прикоснуться к истинно живому наследию - прежде всего грузинскому и персидскому. Посчастливилось также некоторое время работать вместе с великим Арсением Тарковским.

- Но ведь поэты обычно чураются такой работы, утверждая, что она отнимает и энергию и время от собственного сочинительства? Переводчик убивает в себе поэта... "Ах, восточные переводы, как болит от них голова!" - восклицал тот же Тарковский...

- Да, энергии уходит масса. Да, если чувствуешь призвание самому сказать в Поэзии собственное слово, переводы в тягость. Но есть, оказывается, и другая сторона: если переводишь великое, сам получаешь от него и силу и вдохновение. Так, я уверен, позднее творчество самого Тарковского насыщено тем опытом, который он получил, переводя поэтов Востока. Так же напитались у восточных гениев и Пастернак, а ранее сам Пушкин.

- А Вы?

- К персидской классике я пришел не сразу. Во-первых, надо было заполучить определенный профессиональный авторитет - многоопытный и взыскательный российский читатель доверяет не каждому переводчику с восточных языков. А во-вторых, надо было самому внутренне созреть для такой встречи с Востоком. Для меня Персия в лице ее поэтов - это скала, опора всей мировой поэзии. Она чрезвычайно изощрена, многообразна, ее словарь беспределен, формы отточены, звукопись удивительна... Это бездны и бездны...

Более всего мне тогда стал близок Хакани, над переводами которого я работал в 1984 - 1986 гг. В итоге издательством "Наука" (Главная редакция "Восточной литературы") в 1985 г. пятидесятитысячным тиражом вышла книга его лирики в моем переводе - "Ветер в руке". Потом я подготовил к печати в Большой серии "Библиотеки поэта" том Хакани, по сути, полный его "Диван" (собрание стихотворений) по-русски. Это 10 тыс. строк! Плюс серьезнейшая редактура и научное сопровождение: "Вступительная статья" профессора Нури Османова и комментарии иранистов Наталии Чалисовой и Лейлы Лахути. Воистину, мне не стыдно за этот труд, это лучшая работа моей жизни, во время которой я не раз умирал и воскресал. Хакани - это Данте Востока, и я уверен, что на автора "Божественной Комедии", который читал в Сорбонне арабские и персидские сочинения, повлияла именно поэма Хакани "Дар двух Ираков". Этот захватывающий поэтический "репортаж" о Солнце и Луне, о героях древности и современниках. Он был написан во время паломничества автора в Мекку и Медину.

- Как прочитать сегодня эту книгу?

- Увы, пока это невозможно. В 90-е гг. обрушилась вся система "некоммерческих" публикаций, и до сих пор уже подготовленная к печати рукопись лежит у меня в столе в ожидании умного и талантливого, широко мыслящего и образованного издателя.

- Вот как странно распорядилась судьба: в прежнее подцензурное время сложилась целая школа блестящих переводчиков, - говорят, такой не было и нет ни в какой другой литературе мира... А в новом, "свободном" времени они оказались невостребованными... Как по-вашему, удастся ли сохранить заложенные Вашим поколением традиции художественного перевода новому поколению поэтов и переводчиков?

стр. 70

- К сожалению, вряд ли возможно повторить то, что было - тот опыт уникален. Но ведь в искусстве подлинное не умирает - то, что уже сделано, будет читаемо очень долго. Русская "персидская поэзия" родилась не вчера, ей много десятилетий, если вести счет от Пушкина, Лермонтова и Есенина. Это факт большой литературы, могучее дерево, плодами которого будет питаться не одно поколение наших соотечественников.

Уже в наше время многие достигли удивительных результатов на этом поприще. О Тарковском я говорил. Неповторим и возвышен Хайям у Тхоржевского, хотя кто-то считает, что его переводы слишком "вольные". Возможно, это так, и в них "много воздуха", но это и прекрасно! Герман Плисецкий - тоже явление; он высокотехничен и в чем-то даже жесток. Замечателен Хафиз у Александра Кочеткова - этого поэта все знают по буквально народному "С любимыми не расставайтесь!" из знаменитого фильма "С легким паром". Он перевел всего семь стихов Хафиза - конечно, это очень мало, но какими "сильными" получились эти стихи! Прекрасны персы у Аделины Ада-лис, которую Мандельштам ставил вслед за Цветаевой. И еще - Заболоцкий, бесконечно влюбленный в стихи таджика С. Сафи - как они оба ценили и прославляли поэтическое Ремесло! Много занимался переводами с восточных языков Сельвинский... Одним словом, мне повезло быть свидетелем расцвета целой школы переводчиков поэзии Востока на русский язык. Но как ни огорчительно это признать, подобное явление, скорее всего, уже никогда больше не повторится...

- В литературах современного Запада принято теперь не обращать внимания на поэтический размер оригинала и все переводить свободным стихом. Почему Вы остаетесь приверженцем строгого соответствия перевода таким архаичным упорядоченным формам, как газель, касыда, рубай?..

- Переводы в форме верлибра свойственны в основном французской поэзии; французы - виртуозные "пересказчики" любого поэтического материала, но какого-либо интереса к особенностям "звукописи" оригинала они, увы, как правило, не проявляют... У такого подхода в основном две причины. Извините, но в поэзии XX в. на Западе вообще почти угас интерес к силе стиха - именно к его силе. А она утверждается именно формами стихосложения, в том числе размером и рифмами. Но, кажется, к счастью, интерес к "сильному стиху" в последнее время возвращается и на Западе.

Русские переводчики в целом не поддались этому поветрию. У нас в языке столько возможностей, в том числе - богатство рифм, каких нет, к примеру, во французском. Почему же это богатство не "задействовать"? Да, это трудно, да, формы восточной поэзии строги и не допускают чрезмерных "вольностей", как каллиграфия и архитектурный орнамент. Однажды я, работая над огромной касыдой Хакани, устремил мольбу к Всевышнему: "Помоги с рифмами, их нужно для этого стихотворения не менее 90!.." И пришлось найти именно 90 вариантов рифм; если бы я "упустил" хотя бы одну, стихотворение утратило бы "аромат" оригинала.

В речи арабов, в формах их поэзии, обогащенной персами - огромная мощь. В их стихах все имеет значение - звуки при прочтении текста, краски образов, смысл!.. Недаром Пушкин утверждал, что русская душа "всемирно отзывчива" - возможно, только мы средствами русской поэзии можем войти в восточный, исламский поэтический мир.

- Кстати, Вы много лет изучаете и собираете "исламские мотивы" в творчестве русских поэтов". Я помню Ваши краткие и выразительные эссе в издаваемом АПН бюллетене "Исламский вестник".

- Я написал десятки статей о том, как, после столетий отчуждения и даже вражды поэты России - от Державина до наших современников - стали познавать исламскую культуру. Позднее, в двух номерах лучшего на сей день поэтического журнала "Арион" я опубликовал, по сути, монографию на эту тему. Но вскоре после этого испытал и боль, и жестокую обиду. Представьте, некий "востоковед" Александр Ермаков привел в монографии "Ислам в русской культуре" (Москва, издательство "Агентство издательский сервис", "Академический проект", 2001) целых 70 страниц моего текста! Упомянув мою статью всего один раз, он взял чужую работу и опубликовал ее как свою без кавычек и ссылок. Поставив меня в этически крайне трудное положение - ведь я собирался издать журнальную статью как книгу в издательстве "Пик"... Что же мне теперь делать?..

стр. 71

- Идти в суд, конечно. Я уверен, он будет на Вашей стороне. И продолжать работать в том же направлении, не обращая внимания на подобные превратности судьбы. Кстати, когда и как Вы впервые соприкоснулись с миром ислама?

- Еще в детстве. Я родился в Ленинграде, в 1946-м в семье, перенесшей блокаду. Папа был военным журналистом, а мама - директором детского дома для маленьких блокадников. Кстати, среди ее предков есть касимовские татары - возможно, даже степные казахи, переселившиеся в Касимов на Оке, в самый центр России.

А потом семья переехала в Ферганскую долину, в Киргизию, в Джелалабад - город маленький, но наполненный тогда интереснейшими людьми. То были всякие "ссыльные" - старые русские генералы, представители "нацменьшинств" - турки, корейцы... А французскому языку меня учила дочь бывшего петербургского губернатора.

Я благодарен своему детству на Востоке - такому яркому, праздничному... Землю, на которой рос, я воспринимал как нечто данное мне и моим ровесникам самим Аллахом, имя которого слышал там, в Джелалабаде, на каждом шагу. И ту землю называли "аллаховой землей". От местных жителей слышал полные волшебства восточные сказки. Вокруг было много и истинно верующих людей, регулярно совершавших намаз, несмотря на запреты властей. Жили в городе и священнослужители - муллы. Именно тогда я инстинктивно почувствовал, а потом и убедился воочию, что традиции мусульманских народов чрезвычайно жизнестойки и их неспособна разрушить никакая "цивилизация консервных банок". Мусульмане чтут тайну и красоту мира. И еще они очень любят детей - моя детская душа не могла не почувствовать это прекрасное свойство истинного ислама.

А Коран на русском языке в переводе Николаева был у нас в доме. И я его читал уже в школе. Правда, сразу понял, что многого в нем понять и осознать до конца не могу. Поэтому потом много лет, да и сейчас тоже, я читал и читаю Коран с карандашом в руке. Нередко делаю пометки: "Место непонятное..." Или: "Это понял так-то и так-то, но не уверен, правильно ли..."

- Неужели в то время в Ферганской долине было так много верующих людей, и они не скрывали свою религиозность?

- Да, пожалуй, так оно и было.

Глядя на этих людей, я полюбил Восток и с симпатией относился к мусульманам. Хотя, как сейчас понимаю, это было, в общем, детское восприятие ислама. И на моих детских глазах совершилось ужасное; в 60-е гг. Хрущев затеял по всей стране антирелигиозные акции, и у нас в Оше, где мы тогда жили, на Сулейман-горе снесли столетиями бережно хранившийся маленький белый домик-мечеть Бабура, с куполом и полумесяцем! И водрузили на железном каркасе огромный портрет Ленина. А я на этой горе столько раз любовался красочным курбан-байрамом!..

Согласитесь, было от чего стать верующим человеком! Помните, как говорится в Коране о маловерных и сомневающихся: "Если даже покажут им, как небо нисходит на землю, - скажут, что это лишь плотное облако..." И тогда же, смею думать, стал я поэтом.

- И все же Вы не слились с исламской общиной, остались в рамках, формах, традициях русской христианской культуры...

- Тем не менее, должен признать, что многое в жизни воспринимаю сквозь опыт Корана и тех впечатлений о мусульманской вере, которые остались с детства. Знаете ли вы, кстати, что одна из риз изображенных на рублевской "Троице" сделана из персидской ткани со стихами Хафиза о любви Красавицы? Это ли не свидетельство того, что мир христианства и мир ислама - это единый и прекрасный мир?! Кстати, о синтезе западного и восточного в искусстве я прочитал недавно в переписке иранистов 30-х гг. - сына знаменитого академика Марра и Чайкина. Они оба удивляются синтетическому мировоззрению Руставели, Низами и Хакани. Для этих поэтов восточного средневековья в равной степени были дороги тексты как христианского Пророка Иса (то есть Христа), так и Корана. И мне тоже близки их веротерпимость поликультурность, открытость многим учениям, несущим в мир доброту и справедливость.

- Вы упомянули образ Красавицы - давайте попробуем разобраться. Общеизвестно, что персидская классика пронизана суфийской многозначностью. "Одно пишем - два в уме", как говорится. Возможно ли читающему по-русски воспринять такую поэзию?

- Да, в персидской поэзии часто Красавица - это сам Всевышний, а слезы и восклицания влюбленного - жажда приблизиться к Аллаху. Вино - это, как правило, "духовное вино", освобождение от пошлого, приземленного. Бражничество у того же Хайяма - философская беседа истинных друзей... Воспринять такое "многозначие" текстов людям иной культуры не просто. Но при этом не забудем, что Иран - страна классического виноделия, что и там люди влюблялись друг в друга и воспевали земную любовь. Один и тот же текст и один и тот же образ имеет, следовательно, один, два, три и более смыслов и подтекстов. В этом трудность чтения произведений восточной литературы, да еще поэтических, для людей с иными языковыми и образными привычками. Но этой своей трудностью и полифоничностью и притягательна для нас великая поэзия Персии! Читайте, погружайтесь в нее, наслаждайтесь ею! А главное, - постарайтесь понять и полюбить. И если полюбите - это навсегда, это -на всю жизнь.

- А все ли лучшее из персидской поэзии переведено на русский?

- Ответить на этот вопрос очень трудно. Эта поэзия буквально подавляет своим величием и... обилием гениев. Гете как-то заметил: "Да, в Иране найдется человек восемь таких, как я!.." Не надо только понимать это как кокетство гения. Гете прав - если на Западе к тому времени насчитывалось 10 - 12 имен, которых можно было причислить к гениям поэзии, то на Востоке их было гораздо больше. Кстати, и поэты "второго ряда" там, по нашим меркам, - великие. Вот, скажем, Хайям, очень известный и любимый на Западе, в Персии, безусловно, считается поэтом значительным, но не самым ярким и сильным...

- Трудно предсказать, "как наше слово отзовется" в чужой поэзии. Но ведь известны случаи, когда стихотворение было малозаметным в контексте своей культуры, но становилось шедевром, будучи переведенным на иной язык! Самый яркий пример: грузинская песня XII в. переводится сначала на шотландский, а в XIX столетии, уже по-русски, превращается в "Вечерний звон"...

- Такие случаи - не исключение. Известное стихотворение Лермонтова "Выхожу один я на дорогу" в немецком переводе Рильке стало тоже известнейшим и всеми почитаемым шедевром, так сказать, "дважды шедевром". А "Синий цвет" - замечательное стихотворение грузина Бараташвили - стало шедевром по- русски только благодаря Пастернаку.

Не о таких ли чудесах сказано в Коране: "Я сотворил вас народами и племенами, дабы вы познавали друг друга"?