В. Н. КИРПИЧЕНКО

Доктор филологических наук Институт востоковедения РАН

Ключевые слова: современная египетская художественная литература, Нагиб Махфуз, "Сны периода исцеления". "Отголоски автобиографии", сюрреализм, суфизм

Свою последнюю книгу "Сны периода исцеления" ("Ахлам фатрат ан-накаха", 2005) египетский романист, лауреат Нобелевской премии (1988) Нагиб Махфуз (1911 - 2006) написал уже в госпитале, незадолго до своей кончины.

Поэтому первый вопрос, возникающий при чтении книги, касается ее названия. О каком "исцелении" может говорить человек на девяносто пятом году жизни, почти лишившийся слуха и зрения, слабо владеющий правой рукой (в 1994 г. молодой религиозный фанатик ударил Махфуза ножом в шею, правая рука писателя долго оставалась парализованной) и вряд ли надеющийся выйти из госпиталя? Очевидно, автор имел в виду не восстановление физических сил - они явно угасали, а вложил в слово "исцеление" другой, метафорический смысл.

Книга состоит из 146 небольших - от страницы до нескольких абзацев - текстов. По мере их написания отдельные "сны" публиковались в журнале Нисф аддунйа ("Полмира"). Художник Мухаммад Хогга вдохновился этими "снами" для создания картин, которые позднее были представлены на специальной выставке: 96 полотен, написанных маслом в манере различных авангардистских и модернистских школ, преимущественно сюрреалистической.

Один из близких друзей Махфуза, Заки Салим, считающий писателя своим учителем, увидел во многих снах суфийское содержание и истолковал их именно с этой точки зрения.

Мы попытаемся проследить, как и насколько связаны "Сны периода исцеления" с реальной действительностью, с сюрреализмом и суфизмом.

Нагиб Махфуз хорошо понимал, что пишет свою последнюю книгу, пишет, потому что не может не писать, потому что служение литературе - смысл и высокая миссия всей его жизни, а день, когда желание писать покинет его, станет днем смерти. Он, разумеется, был рад некоторому улучшению своего физического состояния, позволившему ему вернуться к работе. А смысл слова "исцеление" связан, вероятнее всего, с намерением писателя отрешиться от земных забот и пристрастий, обрести ясность "внутреннего зрения" и, не оглядываясь на обстоятельства внешнего порядка, подвести итоги не только собственной жизни, но и того периода истории Египта, на который пришлась его жизнь.

Второй вопрос касается выбора писателем жанровой формы, в которой он воплотил это свое "последнее" слово.

Сам Махфуз объяснял причины, по которым он избрал жанр "сновидений", так: "Когда мои зрение и слух ослабели, словно плотный занавес опустился вокруг меня, отгородил меня от мира. Я больше не мог читать, разговаривать по телефону, смотреть телевизор. Не мог наслаждаться прогулками, ходить в мечеть Хусейна, встречаться с людьми, посещать места, связанные с воспоминаниями. Когда человек отрывается от мира, он обращает взгляд внутрь себя, начинает перебирать прошлое. И сон заменяет ему реальность. Я вижу в снах события, которые были и которых не было, вычитанные некогда в книгах, стихи, удержанные памятью. Иногда просыпаюсь и хорошо помню то, что видел во сне.

Тут же все это записываю, потому что сны - очень хрупкая материя, быстро забываются. Записанное в книге "Сны периода исцеления" -это либо сны, которые я видел, либо обрывки снов, к которым я что-то добавил, либо сны, которые я вообразил"¹.

Из этих слов следует, что в основе махфузовских "Снов..." лежат, преимущественно, воспоминания - о местах, событиях, людях, сохранившиеся в памяти стихи и впечатления от прочитанных книг. Воспоминания, прихотливо трансформированные в сновидениях, но додуманные, выстроенные в уме бодрствующим художником, искавшим для них нужные, точные слова, и лишь после этого записанные на бумаге и превратившиеся в лаконичные тексты, то последовательно сюжетные, самодостаточные, даже анекдотические, не нуждающиеся в объяснениях, то кажущиеся алогичными, иногда фантастические, которые могут быть понятны лишь при условии знания биографии и творчества писателя. В этих текстах сублимируется опыт целой жизни - живая "память сердца" и печальная "память рассудка".

Жанр "сновидений" (манама, хулм) имеет давнюю и богатую традицию в мировой, в т.ч. и в арабской, литературе. Уже в "Жизнеописании Пророка Мухаммада" Ибн Исхака - Ибн Хишама (VIII-IX вв.) в числе элементов беллетризации текста присутствуют вещие сны, в частности сны, предсказывающие мусульманам победу в битве при Бадре. Их видят представители обеих враждующих сторон - и язычники-мекканцы, и мусульмане-мединцы, и сам Мухаммад².

В одном из поздних (первое упоминание о нем относится к началу XVI в.) арабских народных романов "Жизнеописание султана аз-Захира Бейбарса"³, герой которого султан Египта (1260 - 1277), прославился успешной борьбой с крестоносцами, персонажам-христианам нередко является во сне пророк Мухаммад, призывающий их принять ислам. Существовали и специальные сборники манамат. Особенно жанр сновидений был востребован в суфийской поэзии и прозе.

Наиболее распространенным мотивом снов было явление пророка Мухаммада, какого-либо святого праведника Аллаха или авторитетного суфия, наставляющего сновидца на "истинный путь", исцеляющего от болезни, предсказывающего судьбу, рекомендующего тарикат, в который следует вступить, советующего написать полезный, поучительный труд. В самом конце XVIII в. крупнейший египетский историк ал-Джабарти в некрологе шейху-суфию Махмуду ал-Курди, которого он называет "общепризнанным творцом чудес и изумительных знамений"⁴, приводит несколько снов, описанных ал-Курди в его сочинениях. Пророк являлся шейху чуть ли не еженощно, а порой он видел и самого Аллаха.

Определяя жанр своего произведения как ахлам (сны, грезы), Махфуз подчеркивает право художника на воображение, претворение действительности в аллегорические или метафорические образы, требующие от читателя умственных усилий для их расшифровки, проникновения в смысл, часто неоднозначный. Жанровая форма и дает основания для истолкования книги "Снов..." в суфийском или в сюрреалистическом ключе.

По природе своего дарования, в силу склада ума и полученного философского образования Махфуз - прежде всего романист, им написано более тридцати романов. Но в последние годы жизни романов он не писал - уже не хватало сил, не было - "и даже не предвиделось", по словам Махфуза, - темы.

"Я привык, - говорил он своему постоянному собеседнику и преданному мюриду, выдающемуся писателю Гамалю ал-Гитани (р. 1945), - писать об обществе. Возьмем, к примеру, коррупционера. Каждый раз, когда я думаю о персонаже подобного типа, перед глазами встает Махгуб Абд ад-Даим⁵, и я говорю себе: ведь я уже писал о нем. Изменились только масштабы коррупции, взятки теперь измеряются миллионами. Сущность осталась прежней - пробиться наверх любой ценой"⁶.

Но в творческом наследии Махфуза, помимо романов, есть и сборники рассказов, одноактные пьесы, киносценарии. И он упорно искал все новые повествовательные формы. Великий труженик, для которого постоянное творческое обновление, стремление быть на уровне века и сохранять при этом собственное лицо, было вопросом престижа - не только его личного, но и престижа всей арабской литературы, Махфуз всю жизнь учился: вникал в историю мировой литературы и внимательно следил за всеми возникавшими в ней в XX в. новыми течениями. Он освоил и "опробовал" в своих романах и рассказах самые разнообразные изобразительные средства, стили и приемы литературного письма -от арабских средневековых до западных модернистских.

Обладая при этом неисчерпаемым творческим воображением, сохраненным до последних дней жизни, Махфуз так "переваривает" все заимствуемое из мировой литературы, что зачастую о его "источниках" можно лишь догадываться. Критики и исследователи творчества Махфуза сетовали на это неоднократно, выясняя, кто же из великих оказал на него влияние в том или ином случае. А Махфуз брал и использовал все, что ему годилось, оставаясь при этом самим собой, выражая собственное видение окружающего мира. Это видение менялось, потому что менялся мир и изменялись исторические условия и перспективы его родной и любимой страны - Египта, но изменения фактически не затрагивали сущностных - нравственных основ его мировосприятия.

Мировоззренческие и философские взгляды Махфуза складывались в то время, когда знакомство с западной культурой и наукой, просветительство, реформация ислама и обновительское движение в литературе поколебали устои догматической веры, и многие арабские литераторы -христиане и мусульмане - проникались идеями индивидуального богопознания, поисками "Бога внутри человека".

Махфуз вырос в традиционной мусульманской семье, где соблюдение повседневных ритуалов и посещение мечети Хусейна для участия в пятничной коллек-

тивной молитве были неотъемлемой частью жизненного уклада. Его школьными учителями арабского языка и литературы были шейхи, выпускники старейшего мусульманского духовного университета ал-Азхар (они обладали преимущественным правом преподавания этих предметов в школах).

Первые три романа писателя на сюжеты из древнеегипетской истории написаны языком Корана, коранических преданий, хадисов и средневековой арабской поэзии. Под влиянием событий революции 1919 г., участвуя в школьных демонстрациях (это участие поощрялось учителями-шейхами), он проникся духом египетского патриотизма и преклонения перед "вождем нации" Саадом Заглулом.

Прослушанный Махфузом в университете курс философии включал в себя, преимущественно, труды западноевропейских философов-идеалистов, из которых наиболее близким ему оказался Бергсон, особенно его мысль о связи творчества со способностью личности к интуитивному познанию, она в решающей степени определила выбор Махфузом профессии литератора. Работая над магистерской диссертацией "Понятие красоты в мусульманской философии", он читал и сочинения ал-Газали⁷. Громадное впечатление произвело на него чтение трудов "вождей мысли" его юности, египетских "обновителей" Аббаса ал-Аккада, Саламы Мусы, Таха Хусейна, знакомивших египтян с достижениями Запада в различных областях знания. В его понимании мира и истории всегда остается главенствующим духовно-нравственный аспект.

Историю эволюции человеческого сообщества Махфуз представляет себе - об этом свидетельствует его творческое наследие -как развитие сменяющимися поколениями людей идей и взглядов предшественников, превращении "врожденных верований" в идеологические, политические, социологические "убеждения". Махфуз признает значение "лепешки хлеба" в качестве стимула социального поведения человека, ратует за установление в обществе "справедливости", но отвергает вслед за кумиром его юности, адептом фабианского социализма С. Мусой, насильственные способы общественного переустройства (в этом вопросе он апеллирует и к Достоевскому - в романе "Вор и собаки", 1961⁸). И, как Таха Хусейн, он рационалист, признающий великую силу разума, научно-критические методы познания действительности, эволюционную теорию Дарвина. Категорически отвергая идею "абсурдности" человеческого существования, он противопоставляет ей, наряду с разумом, и дарвиновское учение - в качестве источника "исторического оптимизма" (в романе "Болтовня на Ниле", 1965). Стремление согласовать, "примирить" науку и веру - одна из констант его творчества.

По натуре Нагиб Махфуз был человеком сдержанным и осторожным, он никогда не состоял в политических партиях, хотя с юных лет сочувствовал Вафду, партии египетского "среднего класса", основной силы египетской национально-буржуазной революции 1919 - 1923 гг.

В своих романах Махфуз запечатлел практически все этапы истории Египта XX столетия, последовательно "отслеживая" эволюцию, соотношение и противоборство основных направлений общественной мысли, идеологических и политических, и предоставляя критикам спорить, кому же из героев - социалисту, исламисту или либералу - сочувствует сам автор. В частых публицистических выступлениях Махфуз неизменно соблюдал "политкорректность".

Много раз Махфуз задумывался над написанием автобиографии, но так и не осуществил своего намерения, поскольку "обязательность истины" в произведении исповедального жанра казалась ему опасным и почти невыполнимым требованием. Тем не менее, все творчество Махфуза пронизано автобиографизмом, и не только потому, что оно, так или иначе, между строк -через систему образов, структуру романов, сюжетные повороты -отображает духовные искания и общественно-политические взгляды писателя, но и потому, что во многих произведениях он возвращается, - каждый раз предлагая новую художественную версию, - к особо значимым для него событиям и фактам своей личной жизни.

По этапам творческой биографии Махфуза можно проследить всю историю эволюции арабской литературы в XX в. Он - романтик в трех его исторических, "фараонских" романах первой половины 1940-х гг., реалист-бытописатель в серии "каирских" романов второй половины 40-х - первой половины 50-х гг. Его философский роман-парабола "Сыны нашей улицы" (1959)⁹ представляет собой первый опыт "арабизации" современного арабского романа - произведение стилизовано под средневековый арабский народный роман-сиру (жизнеописание героя).

В начале 60-х гг. XX в. Махфуз уже полностью меняет "традиционный" реалистический стиль, выработанный им за предыдущие два десятилетия, отказывается от функции всезнающего автора, часто передоверяет роль повествователя отдельным персонажам с их субъективным видением текущей действительности, пишет в стиле внутреннего монолога, несобственно прямой речи. Пытаясь разглядеть черты становящегося в Египте после революции 1952 г. общества, прозреть его будущее, определиться в собственном отношении к происходящему в стране, Махфуз широко пользуется иносказанием, символикой, аллюзией. Романы давали возможность их различных интерпретаций и неизменно вызывали разноголосицу литературно-критических откликов. Споры велись и вокруг формы произведений, и, особенно острые, вокруг их содержания, нравственного, философско-религиозного, политического.

На склоне лет он все чаще обращается к своему прошлому, к прожитой жизни. И пишет книгу "Отголоски автобиографии" ("Асда ас-сира аз-затиййа"), которую не сразу, после некоторых колебаний - книга его не совсем удовлетворяет - публикует в 1995 г. Сначала Махфуз хотел назвать ее "Размышления", но передумал, решив, как он сказал Га-

малю ал-Гитани в свойственной ему манере - слегка посмеиваясь над собой, что "книга на это не тянет, да и я не Декарт!"¹⁰

Книга содержит 227 коротких - от страницы до одной фразы -текстов, которые представляют собой именно "отголоски" автобиографии. Описываются не сами эпизоды детства, юности, взрослой жизни, а произведенное ими впечатление, оставившее неизгладимый след в душе и в памяти. Смерть бабушки - первое столкновение ребенка со смертью. Девочка, обнявшая его, чтобы утешить в горе, - первое соприкосновение с "женским теплом". Созерцание старых фотографий рождает сожаления о быстротечности жизни, мысль о том, что счастье - только краткий сон. Такой же отголосок вызывает в душе встреча со старушкой, некогда бывшей его первой женщиной.

Воспоминание о женитьбе передается притчей о "свободном воробье", "купившемся" на овес и оказавшемся в клетке, но не сожалеющем о былой свободе, когда рядом любимая, кормящая его с рук. Размышления о том, что есть жизнь и что есть смерть, что такое любовь, земная и вечная. Прообразом вечной возлюбленной стала для Махфуза девушка-аристократка, жившая во дворце, неподалеку от его дома в квартале ал-Аббасиййа. Он видел ее всего несколько раз, но помнил всю жизнь, и история этой любви, в разных версиях, находит свое воплощение во многих его романах.

Вторая половина "Отголосков автобиографии" (109 текстов) представляет собой самостоятельный цикл, объединяемый образом шейха Абд Раббихи ат-Таиха (букв. Заблудший раб своего Господа).

Друг-каллиграф приводит рассказчика в пещеру в пустыне, где собирались последователи шейха. Они общались между собой, беседовали и пели песни так упоенно и самозабвенно, что "их называли пьяницами, а пещеру -"винной лавкой". Рассказчик провел вместе с ними ночь, и "они вошли в мое сердце без посредника". Он обратился к шейху с просьбой принять его в "тарикат".

"Шейх спросил:

- Что влечет тебя к нам?

- Я совсем разочаровался в жизни и хочу бежать от нее.

- Любовь к жизни - стержень нашего тариката, а бегство - наш враг.

И я почувствовал, что отправляюсь в путь, покидая стоянку колебаний *".

("Когда мы взглянули друг другу в глаза").

В таком "суфийском" стиле Махфуз повествует о своем вхождении в круг литераторов, регулярно собиравшихся в каирских кафе, об обретении уверенности в том, что литература - единственно верный и возможный для него выбор. Сообщает о недовольстве властей этими собраниями ("На небесах раздражены непотребными действиями и отвратительными запахами". "Жалоба"). О том, как каждый из друзей надеялся, что ему "повезет", но по-настоящему "повезло" лишь ему, рассказчику (Нобелевская премия предстает в виде явившейся в пещеру прекрасной нагой женщины, которая подошла к нему и накрыла волной своих распущенных волос, что несказанно обрадовало всех. "Благословенное воспоминание".)

Большую часть текстов составляют мудрые изречения шейха Абд Раббихи ат-Таиха и его ответы на вопросы учеников, касающиеся все тех же "вечных" тем - жизни и смерти, любви и "совершенства", памяти и забвения, веры и неверия. Значащее имя шейха - Заблудший - отсылает к мысли о том, что всякому человеку свойственно заблуждаться и что суждения его не следует воспринимать как истину в последней инстанции. Стоящий за образом шейха рассказчик (он выступает в роли ученика, но иногда говорит и от собственного имени, что отражает реальное положение вещей - со временем сам Махфуз становится главой литературного "тариката") словно просит снисхождения у читателя, если тот не со всеми его мыслями согласится. Правда, шейх признается, что все еще не избавился от болезни "самодовольства" ("Болезнь").

Шейха часто попрекают его слишком большой любовью к жизни и к ее радостям: к женщинам, еде, стихам, песням, к познанию. Но он видит в этих радостях "милость Вседарящего". А если праведники порицают мир, то лишь за его "испорченность". На вопрос "Как же могут происходить такие вещи в мире, созданном Милостивым и Милосердным?" шейх дает ответ: "Если бы он не был Милостивым и Милосердным, они и не происходили бы" ("Милосердие"). "Жизнь кажется цепью столкновений, слез и страхов, но в ней есть очарование, которое пленяет и опьяняет" ("Очарование"). Человеческая жизнь коротка - это лишь "одно биение сердца". Вместе с тем, вечная жизнь - смена веков, перипетии судьбы, многое знание, уход близких - непереносима. Что касается "совершенства", то это, по словам шейха, "мечта, живущая в воображении, если бы она претворилась в действительность, ни один из живущих не обрадовался бы" ("Совершенство").

"Самого идеального" из тех людей, которых он знал, шейх ат-Таих описывает так:

"Добрый и великодушный человек всегда служил людям, почитал Аллаха. В свой сотый день рождения напился допьяна, пел, танцевал и женился на двадцатилетней девственнице.

А в их брачную ночь явился сонм ангелов, и они окурили его благовониями с горы Каф"** ("Жених").

Эпикурейский образ "самого идеального" человека соотносится с очень значимым в раннем творчестве Махфуза культом креативной "мужской силы", он напоминает главу семейства, патриарха Абд ал-Гавада из "Бейн ал-Касрейн", шутника и весельчака, любителя музыки и пения в компании друзей, ненасытного в своей любви к женщинам, но всегда истового мусульманина. И хотя дома он суровый господин, тиранящий жену и внушающий страх детям, даже его престарелая теща восторгается зятем, считает,

* Здесь и далее перевод с арабского В. Н. Кирпиченко.

** Гора Каф - сказочная гора, находящаяся "на краю земли".

что все прочие мужчины ему в подметки не годятся. К личности самого Махфуза, тоже любившего веселье, музыку и пение в компании друзей, этот образ приложим только, если добавить к нему те черты аскетизма и "трудоголия", которые отличали писателя в повседневной жизни.

Устами шейха Махфуз продолжает свой спор с атеистическим экзистенциализмом, начатый им в романе "Сыны нашей улицы", где ницшеанскому тезису о смерти Бога противопоставлялась отдаленная перспектива формирования "богоподобного человека", несущего в душе "идеал", синтезирующий общественное - познание мира с помощью науки, активная деятельность на благо общества - и нравственное самосовершенствование. Шейх рассказывает:

"Пришел ко мне человек и сказал: "Не верь... Ты только сын слепого случая и борьбы элементов... Без цели пришел... без цели уйдешь... Тебя словно и не было".

Я ответил:

- Когда-то твой отец поверил в то, во что верить нельзя. И потерял покой и счастье" ("Не верь").

И подтверждает свою веру заявлением: "Глупее глупого верующего только глупый неверующий" ("Глупость").

Но вера для него неотделима от разума. Ссылаясь на стих Корана, шейх утверждает: "Он отворил дверь бесконечности, когда сказал: "Неужели же вы не уразумеете?"** ("Разум").

Любовь во всех ее проявлениях - к жизни, к женщинам, к "вечной" возлюбленной, к "прекрасным словам" (литературе), к веселью в компании друзей - источник жизненного оптимизма шейха Абд Раббихи ат-Таиха. Любовь и вера в то, что жизнь человека не бессмысленна, и человек должен, опираясь на знание и опыт, честно выполняя свой жизненный долг, все глубже постигать смысл бытия.

Заканчивается книга текстом "Радость":

"В ночь праздника мы собрались в пещере, все как один.

Снаружи дули и ревели холодные ветры.

А души всех собравшихся были преисполнены нежности, пьянящей как песня.

И сказал шейх Абд Раббихи ат-Таих:

- Здоровья всем, кто выполнил свой долг на рынке (жизни), кто бросил вызов горестям.

Мы скромно потупили глаза и слушали свирель старого пастыря.

И продолжал шейх:

- Смотрите на вход в пещеру, не отводите глаз.

Сердца затрепетали и напряглись в нетерпеливом ожидании радости, и узрел ее разум и услышала душа".

В основе повествования лежит реальность, но эта реальность метафоризована и описывается в суфийских терминах. В средневековой прозе и поэзии, воплощающих суфийские концепции, традиционные слова и образы наделяются особым, доступным лишь посвященным смыслом, их назначение - описать мистический путь суфия к познанию - интуитивному, сердцем - Бога, передать испытанные им на этом пути переживания и эмоции. Достижение экстаза через винопитие, постижение божественной истины, Абсолюта, в состоянии опьянения - образы, постоянно фигурирующие в суфийской литературе. Как и образ Возлюбленной, к соединению с которой стремится суфий.

У Махфуза "пещера", в которой собираются члены "тариката" шейха ат-Таиха, символизирует кафе, место собраний каирских литераторов, "винопитие" же и "пение песен" - разговоры о литературе и чтение авторами своих сочинений. Отрыв от общества, игнорирование окружающей действительности членами "тариката" решительно осуждаются. Вместе с тем, используя термин "тарикат" (сообщество суфиев), Махфуз подчеркивает не только высокое предназначение литературы, но и особый дар художественного "видения", присущий таланту.

Представляется, что в данном случае "суфийский стиль" - это способ создания образа духовного мира не просто человека, но человека-художника, стремящегося запечатлеть в слове всю полноту и красоту мира и сформулировать свой нравственный императив - выполнение писательского долга "на рынке жизни", среди людей и для людей.

Мажорный настрой книги становится понятнее, если принять во внимание время ее написания -после получения Нобелевской премии (1988) и до покушения на писателя (октябрь 1994). Премия подтвердила, что выбор, сделанный Махфузом в юности, - беззаветное служение литературе, -был верным, он добился международного признания своих трудов, поднял престиж арабской литературы в мире. Нож религиозного фанатика, символ слепой ненависти к свободному слову, еще не вонзился в него, не лишил надолго возможности писать. У Махфуза были основания для оптимизма.

(Окончание следует)

¹ Ал-Гитани Гамалъ. Ал-Маджалис алмахфузиййа (Разговоры с Махфузом). Каир, 2006, с. 54.

² См.: Предисловие А. Б. Куделина к "Ибн Исхак - Ибн Хишам. Жизнеописание Пророка. Великая битва при Бадре". Пер. с араб. и комментарии А. Б. Куделина и Д. В. Фролова. М., 2009.

³ Рус. пер. сокращенного однотомного издания В. Кирпиченко. М, 1975.

⁴ Абдаррахман ал-Джабарти (1754 - 1822). "Удивительная история прошлого в жизнеописаниях и хронике событий", т. II (Египет в канун экспедиции Бонапарта, 1776 - 1798). Пер. Х. И. Кильберг. М., 1978, с. 98 - 103.

⁵ Махгуб Абд ад-Даим - персонаж романа Махфуза "Новый Каир" ("Ал-Кахира алджадида",1945), беспринципный карьерист, девиз которого "религия + наука + философия + мораль = тьфу!".

⁶ Ал-Гитани Гамалъ. Указ. соч., с. 308.

⁷ Ал-Газали, Абу Хамид (1059 - 1111) -мусульманский теолог, философ, мистик. Считал богопознание иррациональным актом индивидуального экстатического переживания.

⁸ "Вор и собаки" - рус. пер. Е. Стефановой. М., 1964.

⁹ "Предания нашей улицы" - рус. пер. В. Н. Кирпиченко. М, 1990.

¹⁰ Ал-Гитани Гамалъ. Указ. соч., с. 310.

** Эта формула повторяется в Коране 24 раза.