"Фифект фикции" на газетных страницах

А.В. НИКОЛАЕВА, кандидат филологических наук

Именно в слове прежде всего фиксируются те социальные преобразования, которые происходят в обществе. Меняется социальная ситуация - эти изменения находят свое отражение в языке. Наше общество за сравнительно небольшой отрезок времени подверглось значительным экономическим и политическим трансформациям. Произошел семантико- оценочный пересмотр многих слов. Речь в первую очередь идет о словах, которые можно отнести к политической лексике: социализм, советский, коммунистический, диктатура и т.д.

Вместе с тем в нашу жизнь вошли новые слова (перестройка, гласность), а старые, знакомые, стали уточняться и переосмысливаться (демократия, парламент). Процессу переосмысления подверглись и понятия, не относящиеся к политической лексике: интеллигент, интеллигентность, милосердие, благотворительность. (В "ЛГ" развернулась целая полемика вокруг слова "интеллигент". В нее были вовлечены известные поэты и писатели, политологи.)

Такое внимание к слову не могло не радовать, настораживало только одно - уж больно полюбился журналистам метод обозначения известного через неизвестное, поиск нового значения там, где оно, казалось бы, и не очень-то нужно. В настоящий момент уже каждый пишущий, прежде чем перейти к рассмотрению той или иной темы, определяет значение тех слов, которые в его материале несут основную смысловую нагрузку. Так, в статье "Журналистика горячих точек" (Огонек. 2000. N 8) автор дает свое определение слову война: "Война... есть дело статистическое, есть процесс столкновения больших масс, и граждан интересует итог этого столкновения подобно тому, как в случае

стр. 61

кризисных явлений экономического характера всех интересуют не столько частные судьбы отдельных брокеров и дилеров, сколько выраженные в цифрах конкретные биржевые показатели. Цель войны - навязать неприятелю свою волю любыми средствами, вплоть до лишения его жизни". Чувствуется, что цель журналиста примерно та же. Иначе зачем загружать статью определениями, в основе которых лежит исключительно личностная оценка, представлять их в качестве основных и единственно верных, выступать от имени всех "граждан"?

Произвольное расширение семантического объема слов, замена одного слова на другое, синонимическое данному, с точки зрения журналиста, но имеющее четко выраженную негативную эмоциональную окраску, приводит к тому, что в тексте не соблюдается не только лексическая норма, но и общечеловеческая, этическая: "... речь шла о съемке, сделанной корреспондентом "Известий" Блоцким, изображающей уборку трупов боевиков с поля сражения. Пресса излила по этому поводу все, что можно, за исключением ответа на простой вопрос: "А что прикажете с этой падалью делать?"" (Огонек. 2000. N 8).

Существование разных, чаще всего несовместимых, толкований одного и того же понятия заставляет журналистов оформлять свой текст так: общепринятое значение плюс авторская интерпретация минус "чужая" точка зрения, являющаяся в материале предметом полемики. Только проделав такую сложную логическую операцию, читатель может понять, о чем идет речь, и определить собственное отношение к предмету рассмотрения: "На прошедшей неделе российские правители сделали первый решительный шаг к внедрению в массы нового языка (сокращенно - новояза) ... Застрельщиком внедрения новояза выступил премьер, огорошивший граждан известием о том, что у нас нет беженцев. "У нас не беженцы, - объяснил он, - а временно перемещенные лица...". Раньше, до появления новояза, беженцами считались все, кто вынужден бросать свой дом, работу, нажитое имущество, могилы предков и уезжать на другое место, потому что жить на Родине становится опасно для жизни... Помимо беженцев новояз предлагает новые названия и для прочих сторон, участвующих в вооруженном конфликте... Федеральные войска воюют ... с "экстремистами"... В словаре дается толкование "экстремист - приверженец крайних взглядов, мер (обычно политических)". Но к воюющим чеченцам это не подходит" (Моск. комс. 1999. 23 окт.).

Иногда словарное, основное, значение слова вообще не учитывается журналистом, главным становится эмоционально-экспрессивное переосмысление: "Я не призываю лизать Путина... Я ненавижу лизинг" (Мир за неделю. 2000. N 3); "Россия, тебя отпиарят" (Ж-л "ФАС"). Нейтральные термины (лизинг - аренда, пиар - связь с общественностью) получают совершенно новое звучание. Личный словесный образ

стр. 62

настолько далек от общепринятого, что порой трудно сообразить, что же автор имеет в виду...

Свободное обращение со словом, изъятие смысла способствовали появлению в газете слов, вообще лишенных предметного содержания, их можно назвать языковыми фикциями. Например, стабилизация, определенные силы, адекватные усилия и т.д. Что эти слова значат, каждый может понимать, как хочет. Используя их, автор материала легко уходит от конкретности, суть явления остается нераскрытой. Именно поэтому с такой высокой частотностью использовались во время предвыборной кампании такие словосочетания, как "белое пятно", "черный ящик". Журналисты пытались нарисовать политический портрет при помощи примерно того же материала, что был использован для королевской одежды в сказке про голого короля.

Позиция отстранения, нежелание аргументирование выражать свою позицию, увы, нередко встречаются в сегодняшней журналистике. Особенно это становится заметным в тех случаях, когда в материале используются жаргонные, грубые и просторечные слова и выражения, абсолютно, как правило, неуместные. В таких текстах смысл - вторичен, первична - форма: "Первой в студии появилась Наташа Королева. Оказалось, что теперь она... поступила в ГИТИС. Крутой актрисой, типа, стала" (Комс. правда); "Как только окажусь на ОРТ, вам всем башни снесет" (Мир за неделю. N 3. 2000); "От такой новости я вздрыгнулась" (Моск. комс.).

В этих примерах включение жаргона не оправдано ни стилистически, ни тематически. Это определенного рода заигрывание с читателем, желание "пондравиться". В таких статьях само содержание уже не представляется важным. Главное для автора - обозначить то, что он "свой", понятный простому народу, любящему, с его точки зрения, крепкое словцо. То есть становится главной именно форма, а не смысл, информация. Диалог с читателем представляется в таком случае невозможным, так как просто не ясно от чего, например, у нас "снесет башни": от восторга или ужаса? Или что же означает слово "вздрыгнулась"? А ведь газетное слово прежде всего диалогично, оно обращено к читателю и рассчитано на его понимание.

Размывание семантического поля слова, активное использование слов, не имеющих никакого, по сути, значения, неоправданное вовлечение в газетную речь жаргона привели к тому, что нередко наших журналистов так же трудно понять, как всем известного комедийного логопеда, страдавшего "фифектом фикции". Неужели мы все заразились?

стр. 63