Вы здесь:
Рефераты и курсовые по международному праву
Теория воссоединяющего стыда
Профессор Джон Брейтуэйт преподает в Исследовательской школе социологии Австралийского государственного университета (Программа права). Он автор нескольких книг по криминологии: «Корпоративная преступность в фармацевтической промышленности», «Преступление, стыд и воссоединение», «Не по заслугам: республиканская теория уголовного правосудия» (в соавторстве с Ф. Петитом), «Чуткое регулирование» (совместно с Я. Айресом), «Регулирование, преступность, свобода».
1 Первая глава из книги «Преступление, стыд и воссоединение» (дана в сокращении), которая в настоящее время готовится к печати.
О признании заслуг автора в области криминологии свидетельствует тот факт, что книга «Преступление, стыд и воссоединение» была награждена в 1990 г. — премией за выдающиеся достижения Общества изучения социальных проблем (США), а в 1991 г. — премией Майкла Дж. Хинделанга Американского криминологического.
В центре внимания автора как страны (например, Япония), так и периоды европейской истории (например, викторианская эпоха в Англия), характеризующиеся низким уровнем преступности. Для объяснения этих ситуаций Дж. Брейтуйэт создает оригинальную теоретическую концепцию, главная составляющая которой — внушение чувства стыда как способ неформальной социальной поддержки официальному уголовному праву. По сути, работа Дж. Брейтуйэта прокладывает путь для исследования и совершенствования коммуникативных общественных и семейных механизмов, в рамках которых связанные с преступлением моральное негодование и внушение чувства стыда становятся формирующей общество силой.
Дж. Брейтуэйт считает восстановительное правосудие всемирным общественным движением, непосредственным вкладом в котором он сам принимал и принимает непосредственное участие.
Концептуально автор исходит из того, что основным средством контроля над преступностью является культурно обоснованное стремление внушать чувство стыда за проступки, но внушать его таким образом, чтобы это чувство было, как я его называю, воссоединяющим. Низкий уровень преступности отличает те общества, где внушение чувства стыда мощно в своих проявлениях, но не переходит определенные рамки, и, наоборот, к совершению преступлений прибегают те люди, которые отгорожены от чувства стыда за свои деяния. Однако, если внушать чувство стыда неразумно, это может привести к обратному эффекту. Кроме того, в данном исследовании предпринимается попытка выделить такие разновидности внушения стыда, которые скорее являются причиной преступности, чем предотвращают ее.
В криминологии существует тенденция рассматривать преступника как довольно пассивное существо. Считается, что криминальное поведение детерминировано влиянием биологических, психологических и социально-структурных факторов, которые сам преступник способен контролировать лишь в незначительной степени. Напротив, в рамках теории воссоединяющего стыда преступник рассматривается как автономно действующий субъект. Согласно этой теории, преступник в связи с оказываемым общественным давлением и возникающим в связи с ним чувством стыда стоит перед возможностью выбора: совершить преступление, присоединиться к субкультуре, идентифицировать себя с девиантной ролью, вернуться в общество, ответить на попытки других вернуть его в общество.
Наличие общественного давления в некотором смысле указывает на ограниченность выбора, но в любом случае выбор остается выбором. Это особенно верно, поскольку теория воссоединяющего стыда объясняет законопослушность как следствие убеждающих и объясняющих, а отнюдь не репрессивных возможностей социального контроля. Внушение чувства стыда я считаю инструментом, с помощью которого можно убедить граждан в соблюдении норм уголовного права, вызвать у них заинтересованность в законопослушном образе жизни. Попытки устыдить — это средство убеждения и увещевания, с помощью которого человеку можно объяснить, какой вред он наносит своим поведением. Но, в конечном счете, гражданин свободен в своем волеизъявлении и может отвергнуть эти попытки вразумить его посредством общественного неодобрения и порицания.
Ирония заключается в том, что, согласно моей точке зрения, вразумляющий социальный контроль — гораздо более эффективное средство обеспечения законопослушности граждан, чем контроль репрессивный, карательный. В соответствии с любыми нравственными мерками криминальное поведение наносит неоспоримый вред, и по этому поводу в обществе существует единодушие большинства граждан. Поэтому декларации, основанные на вере в возможность человека сделать правильный выбор, как правило, вызывают более положительную реакцию, чем репрессивные меры, в основе которых унижающее личность представление о человеке как безнравственном, расчетливом существе. Культура, преисполненная высоких нравственных требований и публично об этих требованиях заявляющая, обеспечивает более действенный контроль за нарушением норм, чем культура, которая воспринимает контроль только как причинение боли своим «оступившимся чадам».
Не столько действия человека детерминированы общественным давлением, сколько сам человек в условиях этого давления выбирает, как ему действовать. Вдобавок к эпистемологическому обоснованию этого факта, возникает еще и эмпирическое обоснование: поучения и наставления, после которых полномочия остаются в руках гражданина, будут оказывать значительно бoльший эффект, причем в долгосрочной перспективе, чем политика, стремящаяся посредством репрессивного контроля лишить гражданина таких полномочий. Эпистемологическое и эмпирическое суждения, в свою очередь, связаны с нормативным: смещение баланса социального контроля от карательных мер к вразумлению, безусловно, является позитивным моментом. Традиция соотнесения эмпирического утверждения о том, что репрессивный контроль не действует, и нормативного утверждения, что он по сути своей плох и неверен, ведет свое начало, по крайней мере, от Дюркгейма:
«Для того чтобы передать идеи и чувства, их необязательно выражать через... неподобающее проявление силы. На самом деле подобные наказания — свидетельство весьма серьезного нравственного изъяна. Они оскорбляют чувство, лежащее в основе нашей морали, религиозное уважение, которого достойно каждое человеческое существо. В силу этого уважения любое насилие, осуществляемое по отношению к человеку, представляется нам в принципе кощунством. В избиении, в любого рода жестокости мы видим нечто отталкивающее, вызывающее у нас отвращение, — другими словами, безнравственное. Так вот, защищать нравственность при помощи способов, отвергаемых ею, — это в высшей степени необычный способ защиты нравственности. Такой способ ослабляет те чувства, которые одновременно стремится укрепить»2.
2 Durkheim E. Moral Education: A Study in the Theory and Application of the Sociology of Education / Тrans. E.K. Wilson and H. Schnurer. New York: Free Press, 1961. Р. 182.
Так, внушение чувства стыда трактуется нами как средство сделать граждан активно ответственными путем сообщения им о том, какое оправданное негодование испытывают другие граждане в отношении криминального поведения, приносящего вред обществу. На практике попытки устыдить непременно ограничивают свободу человека, может быть, еще в большей степени, чем уголовная репрессия. Но это ограничение происходит путем сообщения нравственных требований, игнорируя которые, человек может ожидать вполне законного отвращения со стороны других граждан. Другими словами, стыд — это путь к законопослушанию, являющемуся следствием свободного выбора, в то время как репрессивный социальный контроль — это путь к законопослушанию принудительному. Репрессивный социальный контроль посредством, например, тюремного заключения, налагает рамки на свободу личности, насильно ограничивая нас в праве выбора. «Вразумляющий» социальный контроль ограничивает нашу свободу, заставляя нас осознать, что нельзя считать себя нравственным человеком, если при совершении выбора учитывать только собственные интересы. Нам внушают чувство стыда, когда мы утверждаем свободу собственной личности таким образом, что это нарушает свободу других.
Согласно теории осуществления социального контроля посредством «морального воспитания» обвиняемый должен быть поставлен в такое положение, когда ему нужно либо доказывать свою невиновность, либо признавать собственную вину и раскаиваться в содеянном, либо оспаривать легитимность тех норм, в нарушении которых его обвиняют. Ее сторонники выступают против того, чтобы возможные вопросы о нравственной подоплеке данного преступления игнорировались с помощью «изоляции» обвиняемого. Тем самым эта теория в значительно большей степени, чем традиционные теории наказания, порождает гражданское неповиновение. Теория морального воспитания главную роль отводит выступлениям человека, в которых гласно ставится под сомнение справедливость нормативного порядка. Здесь человек принуждает государство «открыто, перед лицом всего остального общества, объяснить, почему его действия указывают на необходимость нравственного перевоспитания»3. Представители же теории удержания, наоборот, сажая преступника под замок и исключая его контакт с обществом, с легкостью подавляют критику нормативного порядка и возможные нравственные контраргументы со стороны тех, кто задействован в ситуации.
3 Hampton J. The Moral Education Theory of Punishment // Philosophy and Public Affairs. 1984. № 13. 221.
У некоторых читателей теория воссоединяющего стыда, несомненно, разбудит призрак общества информаторов, доносчиков и контроля над мыслью, общества, в котором не терпят инакомыслия и нельзя отличаться от других. Действительно, внушение чувства стыда может способствовать возникновению такого общества. Андрей Синявский, выступая перед народным судом на своем процессе в 1966 г., сказал:
«Так вот, я другой. Но я не отношу себя к врагам, я советский человек, и мои произведения — не вражеские произведения. В здешней наэлектризованной, фантастической атмосфере врагом может считаться всякий "другой" человек. Но это не объективный способ нахождения истины. А главное — я не знаю, зачем придумывать врагов, громоздить чудовища...»4
4 Цит. по: Shoham S. The Mark of Cain. Jerusalem: Israel Universities Press, 1970; Short J.F. Differential Association and Delinquency // Social Problems. 1957. № 4. Р. 98. В переводе цит. по: Синявский и Даниель на скамье подсудимых / Вступ. ст. Эллен Замойской и Бориса Филиппова. New York: Межд. лит. содружество. 1966. С. 115. — Прим. пер.
Синявский высказывает две просьбы. Он просит, чтобы к нему не относились как к «чудовищу». (На языке моей теории, он просит, чтобы его не клеймили как врага.) Во-вторых, он утверждает, что его искусство никому не причиняет вреда, и поэтому к нему нужно относиться терпимо. Это вполне резонные просьбы. Человека нельзя наказывать или публично клеймить как преступника за поведение, которое не причиняет вреда другим гражданам. Но даже если такой вред нанесен, преступника нужно стыдить и наказывать, не забывая при этом о его достоинстве, не ставя на него клеймо чудовища и изгоя.
Внушение чувства стыда при выполнении этих двух требований отнюдь не будет проявлением деспотизма. Порицание, которое избегает клеймения и унижения человеческого достоинства, свидетельствует о высокой степени терпимости по отношению к поведению, не приносящему вреда другим. В либеральном обществе внушение чувства стыда применяется в качестве необходимой санкции для тех, кто действительно причиняет вред обществу, ограничивая тем самым свободу на социально приемлемые отклонения.
Общество, пренебрегающее необходимостью порицать за наносящее вред преступное поведение, подталкивает своих граждан к безнравственным посягательствам на свободу других. В девятой главе я пытаюсь доказать, что общества, которым не удается осуществлять неформальный социальный контроль5 внутри местных сообществ, семей, школ и других подобных групп, сталкиваются с отсутствием политического выбора. Для них существует единственная доступная возможность: прибегнуть к репрессивному контролю государства. Коммунитарные общества, с моей точки зрения, более свободны в выборе соотношения между формальным контролем государства и неформальным общинным контролем. Таким образом, действенное внушение чувства стыда внутри небольших сообществ расширяет возможности для ведения менее репрессивного курса уголовно-правовой политики. Как сказал Фейнберг, «сегодня мы предпочитаем не вмешиваться в процесс контроля над преступностью. В результате те, в чьи обязанности входит контроль над преступностью, все больше и больше вмешиваются в наши дела»6.
5 Социальный контроль — механизм самоорганизации (саморегуляции) и самосохранения общества путем установления и поддержания в данном обществе нормативного порядка и устранения, нейтрализации, минимизации девиантного (отклоняющегося, нормонарушающего) поведения. Социальный контроль заключается в том, что общество через свои институты определяет ценности и соответствующие им нормы — правила поведения; обеспечивает их трансляцию (передачу) и социализацию (усвоение индивидами в процессе воспитания, обучения, совместной жизни); поощряет за соблюдение норм (конформизм) или допустимое, с точки зрения общества, реформирование (новаторство); порицает (наказывает) за нарушение норм; принимает меры по предупреждению (профилактике) нежелательных форм поведения (девиантного, делинквентного, преступного).
6 Feinberg, J. Doing and Deserving. Princeton: Princeton University Press, 1970. Р. 240.
Стыд — игрушка довольно опасная. Если порицать жестко и деспотично, стыд можно использовать для создания унифицированного общества и установления контроля над мыслью. Если же вообще не порицать, можно развязать войну всех против каждого, создав тоталитарное государство и терпимость к ситуации, когда отдельные граждане посягают на права других. И каким бы образом мы ни играли, результат будет чрезвычайно важным. К счастью, не существует заранее заданного пути развития нашей игры. Существует разнообразие политических и собственно человеческих возможностей, в свете которых усилия по углублению нашего понимания действенной силы чувства стыда заслуживают и времени, и внимания.
Теория: предварительная зарисовка
Для того чтобы сделать первый шаг на пути создания продуктивной теории преступности, нужно обдумать утверждение о том, что клеймение преступников лишь ухудшает дело. Однако это утверждение достаточно спорно. Теория воссоединяющего стыда — это попытка определить, при каких условиях оно верно, а при каких — нет. Есть разница между стыдом клеймящим и стыдом воссоединяющим: между тем, когда человека стыдят, пятная его позором, и тем, когда его вразумляют, внушая чувство стыда за совершенные проступки. Одно дело — способствовать появлению изгоев, утверждая за человеком статус преступника. И совсем другое — пристыдив, в конце концов, непременно простить, тем самым способствуя восстановлению социальных связей правонарушителя и его воссоединению с обществом. Внушение воссоединяющего стыда является средством предупреждения преступности; клеймение толкает правонарушителей в криминальные субкультуры.
Для дальнейшего углубления в тему необходимо осознать, что такие ученые, как Сазерленд, Крэсси и Глэйзер, давным-давно показали: преступность — это функция от пропорции представлений и оценок, благоприятных и неблагоприятных для преступления. Возможно, это звучит несколько тривиально, но именно этот постулат криминологи почему-то систематически забывают. Вот как высказался Дэниел Глэйзер, прочитав черновой экземпляр этой книги:
Что нам нужно, так это разработать и сделать операциональной в различных социальных контекстах теорию точек перегиба — людей и обстоятельств, при наличии которых конкретные виды клеймения и наказания смещают для граждан акценты от повиновения к неповиновению уголовно-правовым нормам и наоборот. Большая часть различий между исследователями делинквентного7 поведения на самом деле лишь отражает тот факт, что выборки, на которых они основывали свои исследования, находятся по разные стороны этой «точки перегиба». Хирши делал свои выводы, основываясь на случайной выборке — 75% учащихся средних школ, не отличавшихся, по преимуществу, делинквентным поведением, которые заполнили его анкету. А вот Шоу и МакКей, а также Мюррей и Кокс проводили исследования среди неоднократно подвергавшихся задержанию подростков, принадлежащих к делинквентным и криминальным бандам из трущобных районов с высоким уровнем преступности. Как слепые индусы из легенды, каждый ученый пытался делать обобщенные выводы, основываясь лишь на той части слона, к которой он прикасался.
7 Делинквентное поведение — от англ. delinquency — проступок, правонарушение. По отношению к принятым в обществе социальным нормам (правовым, моральным, обычаю) различают поведение конформное, не нарушающее социальные нормы, и девиантное (отклоняющееся), нарушающее какие-либо нормы, а потому оцениваемое как нежелательное для общества, порицаемое. Если девиантное поведение включает нарушение всех видов социальных норм, в том числе обычаев, традиций, морали (например, пьянство), то делинквентное («правонарушающее») поведение — это нарушение различных правовых норм (административных, дисциплинарных), а преступное поведение (преступление) — нарушение уголовно-правовых норм. В мировой криминологии под делинквентным обычно понимается правонарушающее поведение подростков и молодежи (начиная от прогулов в школе и кончая малозначительными преступлениями — мелкими кражами и т.п.).
В теории воссоединяющего стыда утверждается, что мы с полным правом можем вполне здраво рассуждать о криминальных субкультурах. И нам необходима такая теория, которая вступила бы в борьбу с плюрализмом нравственных, ценностных представлений, существующих в современном обществе. Теории, отрицающие это многообразие ценностных установок, такие, как, теория контроля Хирши, обладают одним серьезным недостатком. Он заключается в том, что подобные теории никак не объясняют, почему одни вышедшие из-под контроля общества индивиды становятся наркоманами-героинщиками, другие — киллерами, а третьи — договариваются и искусственно вздувают цены на свою продукцию. В то же время необходимо признать, что уголовно-правовые нормы суть нравственные и ценностные установки преобладающего большинства граждан (если сравнивать с меньшинством субкультуры «героинщиков» или объединения бизнесменов-монополистов). В современных индустриальных обществах существует единство мнений относительно правильности законов, направленных на охрану нашей личности и собственности. (Такое единодушие может ослабевать, когда речь идет о преступлениях без жертвы.) Даже в большинстве криминальных субкультур безоговорочное отрицание уголовно-правовых норм отнюдь не транслируется. В них, скорее, транслируются средства, позволяющие рационально объяснить временное отклонение от приверженности этим нормам, — символические ресурсы, с помощью которых правонарушитель ограждает себя от чувства стыда.
Моя теория — это прежде всего теория насильственно-хищнических преступлений. Кто бы ни совершал эти преступления — подростки-правонарушители, уличные преступники или представители деловых кругов, — они являются нарушением уголовного закона, запрещающего одному человеку «охотиться» на другого. Общества, которым удается стыдить и порицать эффективно, могут более успешно предупреждать насильственно-хищнические преступления, поскольку чувство стыда, испытываемое в связи с совершением противоправных действий, преобладает там над чувством стыда, внушаемым (внутри субкультур) за следование уголовно-правовым нормам. Важно понять, что в тех областях жизни, где уголовное законодательство не является выражением нравственных представлений большинства, теория воссоединяющего стыда порой не в состоянии объяснить социально отклоняющееся поведение. Иначе говоря, теория оказывается абсолютно неадекватной в объяснении преступного поведения, не являющегося насильственно-хищническим. Речь идет, например, о гомосексуализме: даже в обществе, обладающем большим потенциалом для действенного внушения чувства стыда, если половина населения не считает необходимым криминализировать такого рода поведение, то порицание может быть направлено как на само правонарушение, так и на гомосексуалистов, которые не желают покидать общественные туалеты, и на тех, кто их притесняет. Теория воссоединяющего стыда не является универсальной теорией, поскольку ее возможности в объяснении преступности уменьшаются в той мере, в которой увеличивается разногласие (диссенсус) относительно того, какое поведение следует считать социально отклоняющимся, а какое — нет. Эта теория лучше всего подходит там, где существует явное единство мнений (консенсус), и, как мы уже говорили, это, прежде всего, касается насильственно-хищнических преступлений, в которых одна сторона становится жертвой другой стороны.
Если говорить об этой сфере преступлений, то, безусловно, верно, что криминальные субкультуры всегда образованы меньшинствами, однако в одних обществах существуют более широко распространенные и более жестокие субкультуры, чем в других. Скажем, все условия для формирования субкультур присутствуют в обществе, где угнетаемые расовые меньшинства заклеймены и сегрегированы в гетто.
Теория воссоединяющего стыда постулирует, что последствием подобного клеймения является тяготение к криминальным субкультурам. Субкультуры предоставляют правонарушителю-изгою возможность отвергнуть тех, кто отверг его, и сохранить тем самым, некоторое подобие самоуважения и собственного достоинства. Последствия действия воссоединяющего стыда, напротив, таковы, что криминальные субкультуры становятся для правонарушителя менее притягательными. Внушение чувства стыда, если оно не переходит в клеймение, является наиболее мощным орудием социального контроля. Формальное уголовное наказание в качестве орудия социального контроля неэффективно отчасти потому, что представляет собой по сути церемонию унижения, перспективы которой перерасти в клеймение, необычайно велики.
Таким образом, суть настоящей теории заключается в утверждении эффективности внушения воссоединяющего стыда и контрпродуктивности клеймения как средств контроля над преступностью. Вдобавок к этому, здесь определяются некоторые условия, которые необходимы для того, чтобы внушаемое чувство стыда оказалось наиболее действенным. Индивиды более восприимчивы к внушению в том случае, если их связывают многообразные отношения взаимозависимости; возможностью более эффективно внушать чувство стыда обладают общества, являющиеся коммунитарными. Такие переменные величины, как урбанизация и географическая мобильность, неразрывно связаны с коммунитарной структурой общества, в то время как пол и возраст — величины переменные, позволяющие предсказать личностную взаимозависимость. <...>
Семейная модель уголовного процесса: внушение чувства воссоединяющего стыда8
8 Четвертая глава из книги «Преступление, стыд и воссоединение» (дана в сокращении).
<...> Западные авторы, занимающиеся теорией удержания, зачастую говорят о большей значимости стыда, связываемого с наказанием, по сравнению с собственно наказанием. Анденес выразил это следующим образом: «Тот факт, что преступник отторгается обществом и становится объектом всеобщего презрения, уже служит удерживающим фактором; мысли о стыде, связанном с поимкой и последующим осуждением, для многих куда мучительнее, нежели мысли о самом наказании». Далее Анденес говорит о том, что «позорный столб и колодки использовались не только как орудия телесного наказания, но также и для того, чтобы понизить статус преступника»9. Однако современная история западных практик наказания сводится к систематическому разделению наказания и публичного стыда. На смену зрелищности позорных столбов и кандальных шествий пришла новая практика наказаний, предполагающая изолированность преступников, выведение их из поля зрения публики. Публичные казни и публичные порки были заменены на наказания непубличного характера, закрытые для общественности.
9 Andenaes J. Punishment and Deterrence. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1974. Р. 9.
В узком историческом контексте такое разделение носило положительный характер. Публичные проявления актов жестокости власти по отношению к гражданам, вероятно, в такой же степени узаконивали зверство, в какой ставили преступление вне закона. Если говорить языком теории дифференцированной ассоциации, подобные проявления способствовали появлению представлений, благоприятствующих насилию. И, что более существенно для настоящей работы, внушение чувства стыда имело, по большей части, клеймящее, а не воссоединяющее действие. Именно к таким выводам пришел фон Хиппель, рассуждая о наказании в континентальной Европе в средние века:
«Публичные экзекуции — смертная казнь, нанесение увечий, телесные и другие позорящие наказания, зачастую усугубляемые страшными методами их осуществления, затмили собственно цель — удержание людей от преступлений, и повредили общему предупреждению, ожесточая сердца людей. Столь же губительно действие такого уголовного права сказалось и на индивидуальном предупреждении. Объявленные вне закона, изгнанные, изувеченные, заклейменные, опозоренные, лишенные чести или власти отторгались от общины добропорядочных граждан, что заставляло их выходить на большую дорогу. Таким образом, само уголовное право пополняло ряды закоренелых профессиональных преступников, которых в то время было бесчисленное множество»10.
10 Von Hippel R. Deutsches Strafrecht. Berlin, 1925. Р. 158.
В Англии от практики выжигания клейма на щеке преступника отказались в XVIII веке, поскольку она «не возымела желаемого действия удержания преступников от дальнейшего совершения преступлений. Наоборот, не внушающие теперь доверия при получении какой-либо работы или должности и лишенные возможности зарабатывать на пропитание честным и законным способом, такие преступники становились еще более отъявленными злодеями»11.
11 Pike L. 0. A History of Crime in England. Vol. 11. London: Smith Elder and Co., 1876. Р. 1.
Сострадательные люди, безусловно, приветствовали прекращение подобной практики, однако ее отмена стала причиной глубокого разделения собственно наказания и внушения чувства стыда в некоторых западных обществах. В моем родном штате Квинсленд распространенным явлением были судебные распоряжения, предписывающие вывешивать на видных местах в пабах, где продавалось разбавленное пиво, специальные ярко окрашенные таблички, указывающие на то, что владелец был недавно осужден за продажу такого пива. От этой практики отказались, посчитав ее «диккенсианской», а также вследствие неопределенности влияния негативной огласки, сводившей на нет соразмерность выносимых судами приговоров. Шоэм описал несколько «поэтических» наказаний, в основе которых было внушение чувства стыда и которые в настоящее время перестали существовать: например, пекарь, продававший хлеб, по весу не соответствующий норме, должен был пройти по окружности площади, обвешанный такими буханками12.
12 Shoham S. Op. cit. P. 12-13.
Ширинг и Стенниг указали на то, что одной из важнейших тенденций развития современного уголовного правосудия является появление внутри него частных предприятий. Так, уже сегодня работники частных служб безопасности весьма быстро становятся гораздо более значительной по численности группой агентов социального контроля, чем общественная полиция. Отличительной чертой этого частного правоприменения является полное отрицание нравственного понятия порядка и процедуры контроля.
В рамках частного контроля порядок воспринимается, в первую очередь в инструментальном, нежели в нравственном смысле. Порядок — это просто набор условий, наиболее благоприятных для достижения основных целей объединения. Так, в коммерческой корпорации порядок — это, как правило, то, что максимально увеличивает прибыль13.
13 См.: Shearing C.D. and Stenning P.C. From the Panopticon to Disney World: The Development of Discipline. In A.N. Doob and E.L. Greenspoon (eds.) // Perspectives in Criminal Law: Essays in Honour of John LJ Edwards. Aurora, Ontario: Canada Law Book Inc. (eds.), 1984. Р. 339.
Типичной реакцией отдела безопасности корпорации на обнаруженную растрату будет возвращение денег и увольнение соответствующего сотрудника. Совершенно не учитывается тот факт, что непубличный характер такого правоприменения, лишенный какого-либо морального содержания, означает, что растратчик снова попадет на рынок труда, где будет задействован другим частным предпринимателем, который и станет его следующей жертвой.
В этой книге, в частности, утверждается, что разделение стыда и наказания, проявившееся самым разнообразным образом во многих западных странах, является важным фактором, объясняющим повышение уровня преступности в этих странах. И, наоборот, обратившись к опыту Японии — единственной страны, в которой после Второй мировой войны со всей очевидностью проявилась тенденция к снижению уровня преступности, мы можем утверждать, что эта тенденция стала результатом восстановления культурных традиций по внушению чувства стыда нарушителям, включающих действенное объединение этих традиций с наказанием. Отмечаемый спад не был явлением лишь первых послевоенных лет: за период между 1976 и 1980 годами количество убийств в Японии сократилось на 26%; за тот же самый период в США этот показатель возрос на 23%14. Уровень преступности в Японии является, вероятно, наиболее низким среди всех развитых стран15.
14 См.: Fenwick C.R. Law Enforcement, Public Participation and Crime Control in Japan: Implications for American Policing // American Journal of Police. 1983. № 3. Р. 83.
15 См.: Ames W.L. Police and Community in Japan.. Berkeley: University of California Press, 1981.
Внушение воссоединяющего стыда в Японии
После Второй мировой войны Япония переживала состояние аномии, то есть, по Дюркгейму, общего упадка норм, определяющих групповое и индивидуальное поведение: «Чем сильнее ослабевают группы, к которым принадлежит [индивид], чем менее он от них зависит, тем более он зависит лишь от самого себя и следует лишь тем нормам поведения, которые соответствуют его личным интересам»16. Согласно Дарендорфу, подобная аномия как прямое следствие унизительного поражения во Второй мировой войне была характерна и для Германии17. Но Япония не стала смиренно следовать плану вестернизации своей системы уголовного правосудия, который пытались навязать американцы в период послевоенной оккупации. В этом смысле, если обратиться к выводам, к которым пришел Бэйли в своем сравнительном исследовании японской и американской полиции, японцам, вероятно, повезло:
16 Durkheim E. Suicide / Тtrans. J.A. Spaulding and G. Simpson. New York: Free Press, 1951. Р. 201.
17 Dahrendorf R. Law and Order: The Hamlyn Lectures. London: Stevens and Sons, 1985.
«Пытаясь найти объяснение значительной разницы между уровнем преступности в Японии и Соединенных Штатах, ошибкой было бы сбрасывать со счетов как некую случайность тот факт, что японцы в сравнении с американцами менее воинственны в своих отношениях с властями, что от преступивших закон ждут принятия условий ресоциализации, предлагаемых общиной, а не упорства в доказательстве своей невиновности и сделок с законом ради смягчения наказания, что общество видит в каждой отдельной личности способность к изменениям и чуткому реагированию на неформальные санкции ближайшего социального окружения, что государственное вмешательство в социальную жизнь воспринимается как нечто приемлемое и что индивиды считают своим моральным долгом оказывать помощь в сохранении нравственного единодушия в общине»18.
18 Bayley D.H. Forces of Order: Police Behavior in Japan and the United States. Berkeley: University of California Press, 1976. Р. З.
Можно предположить, что демографическая ситуация в Японии должна неизбежно привести к высокому уровню преступности. Техническая модернизация в стране происходила крайне быстрыми темпами; Япония — высоко урбанизированная страна с густонаселенными городами. Доля японцев, занятых в сельском хозяйстве, сократилась с 30% в 1960 г. до 10% в 1980-м; с другой стороны, в Японии в сравнении с другими странами отмечался самый низкий уровень безработицы. Население страны является культурно однородным. Система уголовного правосудия действует эффективно (в том смысле, что процент задержания правонарушителей высок), и крайне снисходительно (лишь некоторые из этих правонарушителей отправляются в тюрьму). Так, Джордж (George, 1984: 52) сообщает, что в 1978 г. японская полиция успешно расследовала 53% всех известных случаев кражи, но только 15% из 231 403 подозреваемых были арестованы. Судебное преследование начинается только по серьезным делам или по делам менее серьезным в том случае, если обычная процедура принесения извинений, возмещения ущерба и выражаемого жертвой прощения в той или иной степени не реализуется. К тюремному заключению приговариваются менее 10% осужденных, две трети из которых получают срок условно. В Соединенных Штатах срок в тюрьме отбывают 45% осужденных за преступление, тогда как в Японии этот показатель составляет менее 2%19. В Японии при рассмотрении 27% дел, связанных с убийствами, выносится условный приговор. Более того, со временем отмечается снижение среднего срока тюремного заключения20. Вспоминая Вторую мировую войну или современные подвиги «Красной армии» и других экстремистских группировок, вряд ли можно утверждать, что японцы имеют генетическую или культурную предрасположенность к ненасилию.
19 См.: Haley J.O. Sheathing the Sword of Justice in Japan: An Essay on Law Without Sanctions // Journal of Japanese Studies. 1982. № 8. Р. 273.
20 Bayley D.H. Op. cit. P. 141; Adler F. Sisters in Crime: The Rise of the New Female Criminal. New York: McGraw-Hill, 1975. Р. 102.
Выводы выдающихся ученых, исследовавших социальный контекст низкого и сохраняющего тенденцию к снижению уровня преступности в Японии21, можно связать с идеей высокой взаимозависимости в японском обществе (не только внутри семьи, но и между соседями и коллегами), о высокоразвитой коммунитарности, а также о том, что две эти характеристики благоприятствуют такому внушению чувства стыда правонарушителям, которое происходит по воссоединяющей модели. Обратите внимание на следующие выводы, сделанные Бэйли:
21 См.: Clifford W. Crime Control in Japan. Lexington, Mass.: Lexington Books, 1976; Bayley, D. H. Op. cit.; Adler F. Op. cit.; Fenwick C.R. Culture, Philosophy and Crime: The Japanese Experience // International Journal of Comparative and Applied Criminal Justice. 1985. № 9.
«Чувство того, что безопасность заключается во взаимном принятии индивидов внутри сообщества, передается из семьи в другие группы, что позволяет этим группам дисциплинировать своих членов, используя их страх быть исключенным. Это объясняет способность полиции столь эффективно надзирать за поведением собственных работников. Организация окружает служащего почти семейной заботой, повышая тем самым психологические издержки, связанные с исключением из организации. По подобной же схеме японец принимает власть и авторитет закона, как он принимал бы традиции своей семьи. Полицейский, по сути, — своего рода старший брат, который предостерегает от совершения нарушений в семье...
Говоря языком психологии, система опирается не на негативное, а на положительное подкрепление поведения, делая основной акцент на взаимной доброжелательности внутри сообщества, предполагающей в то же время искреннее раскаяние оступившегося. Японский полицейский хочет, чтобы правонарушитель испытал чувства, аналогичные облегчению, испытываемому ребенком, который, сознавшись перед родителями в своем проступке, получил в ответ ласковый смех и теплые объятия. В отличие от своих американских коллег японские стражи порядка характеризуются (в начале предложения есть слово "отличие") искренней заботливостью, а не строгостью и давлением на преступившего закон»22.
22 Bayley D.H. Op. cit.
Семейная модель находит здесь наиболее яркое выражение. Даже тем, кто знаком с Японией весьма поверхностно, хорошо известно, что японская культура характеризуется присутствием в ней категории стыда. Но не столь широко известно, что японская культура утверждает воссоединяющий характер такого стыда. Факт того, что вероятность попадания за решетку для американских осужденных в двадцать раз выше, чем для японских, многое говорит о различной степени приверженности этих обществ, с одной стороны, к отторжению оступившихся, а с другой — к реинтеграции.
В Японии, если индивиду внушают чувство стыда, это чувство зачастую испытывает и коллектив, к которому принадлежит этот индивид: семья, компания, школа, и в особенности — глава организации.
Когда несколько лет назад в Токио молодой констебль изнасиловал женщину, шеф его участка ушел в отставку. Таким образом, младшие и старшие чины выражают общую преданность безупречному исполнению своих обязанностей. Такой взгляд на ответственность является необходимой составляющей японской культуры и в более широком смысле. Когда самолет-истребитель столкнулся с гражданским авиалайнером, вызвав его падение, министр обороны подал в отставку. Родители иногда совершают самоубийства, если их детей арестовывают за совершение особенно неприемлемых с точки зрения общества (в этом контексте я бы употреблять не стала) преступлений...
К тому же, японские полицейские отличаются особой ответственностью потому, что боятся навлечь позор на свою «полицейскую семью». Они, таким образом, рискуют потерять уважение коллег, которых они воспринимают как отцов и братьев23.
23 Bayley D.H. Accountability and Control of the Police: Some Lessons for Britain. In T. Bennet (ed.) // The Future of Policing, Cambridge: Institute of Criminology. 1983. Р. 156.
Естественно, основными социальными единицами, принимающими на себя ответственность за реинтеграцию осужденных правонарушителей, являются семьи. Помимо семьи, однако, существуют быстро разрастающиеся образования общественных добровольцев. В Японии действуют 540 000 местных подразделений Ассоциации по предупреждению преступности и 10 725 профессиональных объединений по предупреждению преступности, 126 000 добровольных сотрудников Организации руководства и помощи несовершеннолетним, которые выполняют «полевую» работу с подростками, 8 000 членов Объединения «старших братьев и сестер», занимающихся трудными и делинквентными подростками, 32 000 добровольцев Женской ассоциации содействия реабилитации правонарушителей, 80 000 членов Добровольного объединения работников службы пробации, 1 640 добровольных посетителей пенитенциарных учреждений, 1 500 представителей Товарищества работодателей, оказывающих содействие условно-досрочно освобожденным при приеме на работу, 2 028 Советов по связям полиции и школы, а также многие другие организации24. Стремление нации к реинтеграции прописано даже в статье 1 Закона о реабилитации правонарушителей:
24 Adler F. Nations Not Obsessed With Crime. Littleton, Colo.: F.B. Rothman, 1983. Р. 5; Clifford W. Crime Control in Japan, Lexington, Mass.: Lexington Books, 1976.
Цель данного закона — обеспечение социальной защиты и развития частного и общего благоденствия посредством оказания помощи в исправлении и реабилитации правонарушителей... и содействия в мероприятиях по предупреждению преступности. Каждый в соответствии со своим положением и способностями должен помогать достижению цели, обозначенной в предыдущем параграфе.
Ассоциации по предупреждению преступности и другие добровольческие объединения связаны с системой неформального местного управления, которое распространяется на каждый дом, каждую семью, а также с системой «местной полиции»25. Понятия стыда и воссоединения как его следствия присутствуют даже в народной культуре:
25 Местная полиция (сommunity policing). Современные концепции социального контроля над преступностью, помимо иных идей, возлагают надежды на «community policing», что несколько условно можно перевести как взаимодействие, сотрудничество населения и полиции. Речь идет о том, что если полиция будет лучше сотрудничать с населением, будет внушать населению больше доверия, то и деятельность ее будет более эффективной. Предлагаются различные модели community policing — от программ сотрудничества до местной («коммунальной») полиции, сотрудники которой хорошо известны жителям района (микрорайона). Такая полиция должна финансироваться местными органами власти, т.е. оплачиваться налогоплательщиками — жителями места дислокации «коммунальной полиции». Некоторым аналогом может служить отечественная милиция общественной безопасности (в отличие от службы криминальной милиции), но до воплощения идей сотрудничества, взаимодействия, взаимодоверия между населением и милицией в России очень далеко.
Американский антрополог Бетти Лэтем [1967] указала на то, что в японских народных сказках акцент делается на раскаянии и исправлении, в то время как в сказках западных — на наказании и зачастую смерти. Западные общества, похоже, значительно скорее, чем общества восточные, готовы поставить крест на человеке. В японском варианте «Красной Шапочки», например, злой волк падает на колени и слезно обещает исправиться. В западной версии волка попросту убивают26.
26 Bayley D.H. Social Control and Political Chang., Research Monograph № 49. Woodrow Wilson School of Public and International Affairs. Princeton University. 1985. Р. 105.
Принесение извинений занимает центральное место в ритуалах завершения судебных споров в Японии27. Церемонии восстановления, призванные обозначить возрождение гармонии между конфликтующими сторонами, составляют стержень культуры; лучший способ для такого примирения — взаимные извинения, в которых даже относительно невиновная сторона определяет, каким образом она, возможно, способствовала развитию конфликта, и на этой основе строит свои извинения.
27 См.: Wagatsuma H. and Rosett A. The Implications of Apology: Law and Culture in Japan and the United States. Law and Society Review. 1986. № 20. Р. 98. Haley J.O. Comment: The Implications of Apology // Law and Society Review. 1986. № 20. Р. 499-507.
Неприязнь японцев к отторжению и стремление к воссоединению преступивших закон с обществом имеют под собой бесчисленное множество культурных оснований. Согласно Уагатсуме и Россету, извинение в Японии равнозначно отделению от темной стороны своего «я», которая и совершила неприемлемый поступок. Японцы часто объясняют проступки тем, что человеком овладевает «муши» (червяк или жучок). Преступники, таким образом, действуют не в соответствии со своим истинным «я»; они являются жертвами «муши», которого можно «оторвать», «что позволяет человеку быть восстановленным в обществе без вины на нем»28. В культуре изначально предполагается, что каждый человек в основе своей добр и сам способен исправиться. Все это означает, что единственной подходящей реакцией на социально отклоняющееся поведение (после того как нарушитель был пристыжен и раскаялся) может быть «родительское одобрение и принятие» («амаякаши»). Бэйли объясняет существование отличительной модели взаимоотношений «полицейский — преступник» в Японии:
28 См. Wagatsuma H. and Rosett A. Op. cit. Р. 476.
«Американец на обвинение полицейского, скорее всего, отреагирует вопросом: "Почему я?" Японец чаще отвечает: "Простите меня". Американец демонстрирует свой гнев, японец — испытываемое им чувство стыда. Американец оспаривает обвинение и старается унизить полицейского; японец принимает обвинение и пытается вызвать благожелательность у стража правопорядка. Ответная реакция американского полицейского — неумолимость и беспристрастность, японского — сострадание и стремление помочь»29.
29 Bayley D.H. Forces of Order: Police Behavior in Japan and the United States. Р. 150.
Японские достижения в сфере контроля над преступностью приобретены, конечно, определенной ценой. Взаимозависимость, внушение чувства стыда, коммунитарная мобилизация для ресоциализации правонарушителей являются составными элементами культуры, в которой обязанности индивида перед обществом чаще, чем на Западе, превалируют над его правами. Мы снова обратимся к рассмотрению этой стратегической дилеммы в десятой главе. Критики также часто видят в высоком уровне самоубийств в Японии свидетельство того, что эффективное подавление преступности означает лишь то, что многие личные проблемы проявляются иными способами. Однако данные, свидетельствующие об обратном соотношении между карой, направляемой индивидом на самого себя, и репрессией общества представляются весьма слабыми30. К тому же, как указал Клиффорд31, хотя в сравнении с уровнем преступности уровень самоубийств в Японии и является достаточно высоким, он не превышает средних мировых показателей. И это — несмотря на то, что японская культура в определенной степени оправдывает самоубийство, чего в других культурах не происходит. Если расширить нашу теорию, распространив ее не только на преступность, но и на другие формы социально отклоняющегося поведения, это привело бы к следующему выводу: наиболее распространенными будут такие формы социально отклоняющегося поведения, которые пользуются наибольшим социальным одобрением (наименее подвержены действию чувства воссоединяющего стыда), как, например, самоубийство в Японии. Или, если роль душевнобольной менее постыдна для женщины, а роль преступницы, в свою очередь, более постыдна, то, согласно моей теории, можно сделать вывод о том, что соотношение душевных заболеваний и преступности будет выше для женщин, чем для мужчин (что и обнаруживают данные по Японии и другим странам).
30 Cohen B. and Fishman G. Homicide and Suicide Rates: A Macrosocial Analysis', Paper to American Society of Criminology Meeting. San Diego, 1985.
31 См.: Clifford W. Op. cit. Р. 141.
Внушение чувства стыда и субкультуры
Мы уже говорили о том, что субкультуры, предоставляющие различную степень социальной поддержки для противозаконного поведения, действительно существуют в любом обществе. Даже в Японии насчитывается порядка 2 500 высоко организованных преступных объединений, столько же банд байкеров и других групп, транслирующих преступные субкультуры32. Эти субкультуры могут находиться в оппозиции основной культуре, то есть проповедовать ценности, целиком противоположные ценностям основной культуры; некоторые из них в случае возникновения ситуации выбора между удовлетворением личного интереса и конформностью просто предлагают социальную обстановку, более терпимую к отклонениям от социальных норм; иногда эти субкультуры благоприятствуют «дрейфу» между общепринятым и девиантным.
32 Op. cit. P. 24.
Однако даже при систематическом учете этих аспектов концепции субкультуры, число групп, явно поддерживающих субкультурные поведенческие модели, остается незначительным в большей части обществ. Это означает, что субкультурные группы не имеют, скажем, имеющихся в каждом пригороде призывных центров, какие есть у вооруженных сил. Большинство граждан, желающих вступить в армию, знали бы, с кем надо связаться, но большая часть американцев не имеет ни малейшего представления о том, как стать членом мафии или присоединиться к «ангелам ада». Следовательно, даже если жизненные обстоятельства делают перспективу участия в преступной субкультуре весьма привлекательной для индивида, чаще всего эти обстоятельства уже меняются к тому времени, когда индивид сталкивается с возможностью встать в ряды субкультурной группы, занимающейся именно той деятельностью, которая его привлекает.
Если бы люди не были столь разборчивы в выборе удовлетворяющей их девиантной субкультуры, то, конечно, субкультуры практически были бы более доступны, чем сейчас. Если бы обстоятельства моей жизни изменились настолько, что меня стало бы привлекать участие в криминальной субкультуре, то, скорее всего, первой подвернувшейся мне возможностью стало бы незаконное употребление наркотиков в компании с другими правонарушителями. Но, поскольку я уже испытал на себе ужасающий эффект взаимодействия марихуаны с алкоголем, употребление даже слабого наркотика меня ничуть не привлекает. Возможность крушить все подряд также меня не привлекает, так что вандализм обернулся бы страшной скукой; перспектива изнасиловать женщину, скорее, переполняет меня отвращением, чем заставляет испытывать удовольствие. С другой стороны, возможность стать на тысячу долларов богаче, в то время как мой банк станет на тысячу долларов беднее, кажется мне довольно заманчивой идеей, поэтому, если бы жизненные обстоятельства подтолкнули бы меня к совершению преступления, мошенничество пришлось бы мне по вкусу. Суть в том, что криминологическая теория, как и теория экономическая, постоянно забывает, что у людей абсолютно разные вкусы и предпочтения. Ослабление социального контроля в моем случае и наличие противозаконной возможности вовсе не означает, что я воспользуюсь ею — необходимо, чтобы эта возможность соответствовала моим предпочтениям. Таким образом, учитывая изначально небольшое число субкультурных групп, я вряд ли буду иметь возможность связаться со многими из них в течение временного ослабления моей приверженности ценностям законопослушного общества, и еще меньше вероятность того, что у меня будет возможность участвовать в субкультуре, предлагающей именно такие виды деятельности, которые удовлетворяют моему вкусу.
Негативная стигматизация — наиболее важное из жизненных обстоятельств, увеличивающих привлекательность криминальных субкультур для индивидов. Альберт Коэн (1955) говорил о том, что ученик, отвергнутый статусной системой школы (получивший клеймо неисправимого или неудачника), сталкивается с проблемой статуса и пытается найти решение. Коэн предположил, что он находит его совместно с другими учениками, которых школа отвергла подобным же образом. Отверженные объединяются и создают собственную систему статусов, ценности которой являются полной противоположностью ценностям, господствующим в школе.
Причем для того, чтобы подтвердить гипотезу, связанную со стигматизацией, вовсе не обязательно обращаться к таким оппозиционным криминальным субкультурам, как коэновские группы или «Ангелы ада» (хотя и исключать их нельзя). Подростки, в которых семья и школа буквально вколачивают чувство стыда, что ставит их в положение нарушителей главенствующих норм, могут найти утешение в группе наркоманов-героинщиков. Единственное, что отличает эту субкультуру от основной культуры, — это употребление героина; во всех остальных аспектах законопослушание ее участников может сохраняться на приемлемом уровне — по крайней мере, первоначально. Я лишь говорю о том, что, если попытки пристыдить человека не предусматривают возможности прощения и столь безжалостны, что превращают его в изгоя или заставляют думать о себе как об изгое, то общение с теми, кого также полностью или частично воспринимают как людей, находящихся в разладе с нормами основной культуры, становится естественным и приобретает для такого человека особое значение. Когда клеймо уже поставлено и отторжение произошло, дальнейшие попытки предостеречь нарушителя от общения с группой, предоставляющей социальную поддержку для отклоняющегося поведения, теряют силу.
Однако мы уже говорили о том, что субкультуры, понимаемые в широком смысле как группы, предоставляющие любого рода систематическую социальную поддержку противозаконным действиям, зачастую немногочисленны. Противоправность же начинается по большей части с коллективной, а не единоличной деятельности: для употребления наркотиков необходимо общение с поставщиком, вандализм или уличные драки, как правило, требуют аудитории, для угона машин нужен тот, кто научит всем тонкостям «дела»33. Таким образом, часто случается, что перед отвергнутыми индивидами, стремящимися воспользоваться незаконными возможностями, эти возможности не возникают, или, по крайней мере, не возникают такие возможности, которые могли бы их привлечь. Либо возможности не предоставляются, либо индивид считает необходимым их отклонить. Итак, если стыд внушается по отчуждающей модели, его результатом может стать и самостоятельная реинтеграция правонарушителя. Не следует полагать, что реинтеграция может осуществляться только теми, кто внушает стыд. Индивиды совершают выбор в свете социально-структурной реальности, с которой они сталкиваются, и они не являются пустыми сосудами, полностью детерминированными этой реальностью.
33 Zimring F.E Kids, Groups and Crime: Some Implications of a Well-Known Secret // Journal of Criminal Law and Criminology // 1981 № 72. 85. Wilson.J.Q. and Herrnstein R. // Crime and Human Nature. New York: Simon and Schuster. 1985. Р. 3.
С другой стороны, для тех из отвергнутых обществом, кто не находит субкультурной поддержки для совершения противоправных действий или кто решает отказаться от конкретной субкультуры, сохраняется более высокая вероятность совершения преступления (в качестве преступника-одиночки) в сравнении с теми, кто был вновь интегрирован в общество. Однако вероятность того, что они станут рецидивистами, для них ниже, чем для тех, кто все-таки находит субкультурную поддержку.
Итак, клеймение, осуществляемое семьей, школой и другими агентами социального контроля, повышает для отверженного привлекательность субкультурных групп, предоставляющих социальную поддержку для совершения преступления, и ослабляет социальный контроль этих источников над преступной деятельностью. Однако, если индивид не находит возможностей для самореализации, то клеймение может иметь и превентивное действие. В таких обстоятельствах всегда остается возможность, что отверженный, устав от жизни, наполненной отрицанием, будет стремиться доказать, что достоин примирения с ближайшим социальным окружением, заклеймившим его. Негативная стигматизация в таком случае произведет реабилитационный эффект, равный тому, который могло бы иметь действие воссоединяющего стыда. С другой стороны, в связи с действием клеймящего стыда все же сохраняется опасность совершения девиантных поступков со стороны одиночек, в том числе самоубийства, и опасность эта, вероятно, больше, чем в случае со стыдом воссоединяющим. В то же время необходимо помнить, что вне зависимости от того, уменьшает ли стигматизация шансы отверженного на совершение противозаконных действий или увеличивает их, на социальном уровне она вносит свой вклад в предупреждение преступности. На социальном уровне порицание все же имеет свои достоинства, к подробному обсуждению которых мы обратимся позднее. В числе этих достоинств: драматизация акта преступления путем выставления его на всеобщее обозрение, укрепление общественной солидарности, удержание других от подвергающегося клеймению поведения.
Все вышеперечисленное позволяет сделать следующие выводы:
Внушение стыда по воссоединяющей модели превосходит клеймение, поскольку сводит до минимума возможность включения индивида в криминальные субкультуры, а также поскольку порицание более эффективно тогда, когда оно укоренено в отношениях, доминирующей характеристикой которых является социальное одобрение.
Остается неясным, что лучше: внушение стыда по отчуждающей модели или вообще отсутствие подобных процессов. Ответ зависит главным образом от плотности распределения криминальных субкультур в каждом конкретном обществе
Комментарии:
ИНФОРМАЦИЯ ПО РЕФЕРАТУ:
СТУДЕНТАМ! Уважаемые пользователи нашей Коллекции! Мы напоминаем, что наша коллекция общедоступная. Поэтому может случиться так, что ваш одногруппник также нашел эту работу. Поэтому при использовании данного реферата будьте осторожны. Постарайтесь написать свой - оригинальный и интересный реферат или курсовую работу. Только так вы получите высокую оценку и повысите свои знания.
Если у вас возникнут затруднения - обратитесь в нашу Службу заказа рефератов. Наши опытные специалисты-профессионалы точно и в срок напишут работу любой сложности: от диссертации до реферата. Прочитав такую качественную и полностью готовую к сдаче работу (написанную на основе последних литературных источников) и поработав с ней, вы также повысите ваш образовательный уровень и сэкономите ваше драгоценное время! Ссылки на сайт нашей службы вы можете найти в левом большом меню.
ВЕБ-ИЗДАТЕЛЯМ! Копирование данной работы на другие Интернет-сайты возможно, но с разрешения администрации сайта! Если вы желаете скопировать данную информацию, пожалуйста, обратитесь к администраторам Library.by. Скорее всего, мы любезно разрешим перепечатать необходимый вам текст с маленькими условиями! Любое иное копирование информации незаконно.
Поиск по БЕЛОРУССКИМ рефератам 
