"ЖЕНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА" В МАГРИБЕ

В понятие "женская литература" в рамках данной работы* включены художественные произведения (в основном проза), созданные писателями-женщинами, хотя художественная литература "для женщин" и "мужская" о женщинах вполне может войти в понятие как имеющее специфическую доминанту. Для современных магрибинских писателей (алжирцев, марокканцев, тунисцев) эта доминанта чрезвычайно характерна на всем протяжении развития национальных литератур региона. Зародившись еще в колониальную эпоху, она продолжает звучать и по сей день.

С. ПРОЖОГИНА

Доктор филологических наук

Художественное творчество франкоязычных магрибинцев всегда опиралось преимущественно на французскую, а не на арабскую повествовательную традицию, где женщинам в романах и новеллистике о них отводилась заметная роль. И сегодня, уже ставшие классиками национальных литератур Магриба, первые магрибинцы - Улд Шейх, Дрис Шрайби, Альбер Мемми, Катеб Ясин, а впоследствии и Рашид Буджедра, и Тахар Бенджеллун, и Абдель Ваххаб Меддеб, и многие другие - лучшие произведения создали именно о женщине¹. Порой они делали ее символом своей страны, ее многострадальной истории, сопротивления угнетателям ("Неджма" Катеба Ясина, мать из романов Шрайби и Тлили, возлюбленная из книг Меддеба), но чаще конденсируя всю боль общественных противоречий: гнет конфессиональных догм, социальное неравенство, засилье вековых предрассудков или навязанных норм повседневного бытия (будь то диктат "общества потребления" или - особенно сегодня - угрозы исламистов)...

Очевидность социального и даже политического акцента на образе женщины в литературе франкоязычных магрибинцев понятна. Именно эта группа магрибинской интеллигенции сыграла не только особую роль в эпоху формирования национального самосознания народов Алжира, Марокко, Туниса, боровшихся за независимость. Ей принадлежит и первостепенная роль в постколониальной борьбе за подлинное освобождение своих стран от наследия прошлого - против всех форм и политического, и социального, и духовного рабства. Вольнолюбивые и обличительные интонации именно франкоязычной литературы магрибинцев 40-х - 90-х гг. XX в. и первых лет XXI в. - не особого рода наваждение великих традиций французского гуманизма или литературы французского Сопротивления. Это - ставшая естественным атрибутом новой национальной литературы Магриба потребность человека в освобождении. Ее печать лежит на всей предшествующей истории, исполненной набегов чужеземцев, захватов ими родных земель, войн, колонизации (французская только завершила эту череду "несчастий": именно с этим состоянием часто сливался образ Отчизны в творчестве художников...²).

Образ женщины поначалу как нельзя лучше соответствовал образу Родины, поднимавшейся на битву за независимость, или образу общества, обрекавшего человека на страдания. Причем общества, понимавшего свою самобытность и самостоятельность только как совокупность неких патриархальных устоев и религиозных традиций, не подлежащих эволюции и прогрессу, исключающих всякое вторжение чужого.

Оно ассоциировалось в сознании магрибинцев с другой жизнью во всех ее проявлениях уже в эпоху французской колонизации (при соприкосновении автохтонов с европейцами), а после слома колониальной системы ворвавшееся в новую реальность. Понимание необходимости перемен, открытости (в полном смысле, в том числе и отказа женщины от чадры) Востока Западу, его понятиям гражданских прав и свобод человеческой личности заставляло писателей концентрировать в образе женщины и порыв выйти из "тюрьмы" старого мира, и утрату прежних иллюзий, и боль обретения "новых цепей", и жизни, только в ожидании свободы...

Бессловесность, бесплотность, призрачность существования мусульманки в мире, где уже бушевали катаклизмы "революционных бурь", заставляют, к примеру, писателей (Катиби, Хайреддина и особенно Тахара Бенджеллуна) наделять именно женщину необычайной силой надежды на преображение. Они доверяют своим героиням миссию "прорыва к свету" и "искоренения зла" (Набиль Фарес воплотил ее в сказочной силе Великанши, убивающей Людоеда). Писатели наделяют женщину способностью не принадлежать ни одному из тех, кто пытается взять ее "в плен" (Харруда - "женщина-птица" Бенджеллуна, Неджма "неуловимая" Катеба Ясина).

Мужчины-магрибинцы, писавшие о женщине, как никто³ знали почти всё о жизни матерей и сестер в родительском доме, где царили беспредельная, а порой и жестокая власть отца (воплощавшего хранителя патриархальной традиции и мусульманских понятий чести), но и огромный авторитет матери. И хотя она находится в стенах "малой тюрьмы" - дома, семейного очага, тем не менее, наделена одновременно и могуществом его охранения.

Мать лишена права на выбор (ее, как правило, отдавали или продавали в дом мужа), но она обладает нечеловеческой силой защиты детей; терпит невероятные муки унижения, но в то же время учит своим примером тому, как "снять саван молчания" (le linceul du silence - T. Benjelloun) - запрета на жизнь, а значит - учила необходимости свободы⁴. Отсюда - столь уплотненная в литературе мужчин-магрибинцев символизация в образе женщины основных концептов эпохи: обретения независимости и постколониальной борьбы за восстановление утраченных идеалов освобождения. Отсюда - почти патетическое переживание судьбы женщины как трагедии.

Не случайно, что даже такой крупный художник, как алжирец М. Диб, начав с почти спокойного бытописания ("Большой дом"⁵), воссоздает галерею портретов обычных алжирских матерей и жен. Постепенно он наращивает интонации эпические, рисуя уже портрет страны, охваченной пламенем освободительной войны ("Пожар"⁶). М. Диб сгущает их в символике образа Моря как стихии Свободы ("Кто помнит о море"⁷) и делает именно женщину - героиню романа -

* Работа выполнена при содействии Франко-Российского центра гуманитарных и общественных наук в Москве.

проводницей в мир борьбы за освобождение народа. Но именно М. Диб показал весь трагический удел образа, когда рассказал о судьбе партизанки Арфийи (роман "Пляска смерти"⁸), жертвовавшей жизнью во имя спасения борцов за свободу. Арфийя совершала подвиг во имя своей страны, сумевшей, однако, очень быстро забыть и о ней, и о ее идеалах, ее почти неодолимом призвании стать матерью нового мира. Героизм партизанки в мирные дни оказался никому не нужным. Разрушая пафос освобождения (связанный именно с образом женщины как воплощения истории страны и ее страданий), роман М. Диба одновременно утверждал интонации нового трагизма, связанного с неосуществленностью идеалов борьбы за независимость. Можно было бы сказать, что писатель поспешил (ведь прошло всего несколько лет, как Алжир обрел эту независимость), если бы не продолжающие звучать и по сей день интонации, которые обрели в творчестве писателей и 70-х - 90-х гг. (и далее!) оттенок не только забитости идеалов освобождения, но и их предательства и даже какой-то метафизической обреченности страны на извечную череду новых страданий⁹...

...В этом мировидении была, конечно, не только мужская сила взгляда, способная к широким, масштабным обобщениям, обладающая способностью придать "суровые краски" пейзажу окружающего мира. Была, конечно, и некая доля сострадания к неизбывности женской судьбы, должной свершаться в предназначенном именно ей, женщине, замкнутом круге малого пространства этого мира, границах дома и семьи. Уже хронологически один из первых "собственно" алжирских писателей - Улд Шейх использовал французский язык в своем творчестве, пытаясь показать необходимость западного образования для женщины-мусульманки. Одна из героинь его книги "Мирием среди пальм" (1936 г.) - лётчица, овладевшая столь трудным делом и искусством, как вождение самолетов, в конечном счете возвращает, казалось бы, уже вышедших на дорогу прогресса детей в мир Матери. Она не чужда веяниям новой цивилизации и состоит в смешанном браке с европейцем. Сама настаивает на возвращении детей в русло ее традиции жизни, прилагая усилия для сохранения "своей веры", а значит, - Закона, определяющего ее существование, прежде всего, в лоне семьи.

Прогресс именно в эпоху колонизации при всей разделенности европейской и мусульманской среды неизбежно стоял на пороге дома, настойчиво предлагая женщине "переступить" его, идти в школу, чтобы получить другое знание жизни. Этот процесс эмансипирующей от оков традиции, старых обычаев и воззрений, полагающих именно незнание, неведение женщины почти равносилен самому концепту ее "чистоты".

И наиболее смелые переступали этот порог. Даже брались за перо, чтобы рассказать о своем мире, впустившем и веяния времени, и дыхание перемен. Эти смельчаки осознали и свою судьбу, и трудности перехода в новый предел, и даже драму столкновения с другим миром. Они попытались понять необходимость связи с родными, как и неизбежность разрыва с поколением отцов и матерей, пропущенная сквозь призму женского взгляда и души, остается почти неизменной и по сей день (даже в творчестве уже рожденных на Западе магрибинок). К ним можно отнести творчество алжирок Маргариты Таос-Амруш (романы "Черный гиацинт", "Улица тамбуринов"¹⁰); "Азиза" Джамили Дебеш¹¹, "Жажда" Ассии Джебар¹² (ставшей первой магрибинкой-писательницей, членом Французской Академии (2005 г.) и лауреатом множества международных литературных премий); туниски Джелилы Хафсийи (роман "Пепел на заре"¹³). Список можно дополнить произведениями целого ряда тунисок 70-х - 90-х гг. (Суад Геллюз, Фриды Хашеми, Нимы Моати, Суад Хедри, Айши Шайби, Эмны Бель Хадж Яхьи, Аззы Филяли, Алии Мабрук, Софи Эль-Гуль и многих других). Как и марокканки, они пополнили плеяду магрибинских писателей в 80-е - 90-е гг. XX в. (Суад Бахешар, Сихам Беншекрун, Надийи Шафик, Халимы Бен Хадду, Хурий Бусседжра, Ямины Шебаб, Риты Эль Кайят, Фариды Эльхани Мурад и многие другие), которые свидетельствуют и об особом качестве литературы, созданной женщинами¹⁴.

При все еще существующем (увы!) с неким ироническим оттенком определении "дамское рукоделие" нельзя не признать и особой его тонкости, психологического настроя, проникновенности взгляда (дозволенный себе, на саму себя) на собственную жизнь, свое "я", и особой пронзительностью своего страдания и сострадания к окружающему миру. Отсюда и неотъемлемый лиризм женской прозы и поэзии, несмотря на отраженные в них драмы жизни. Произведения отличает особая позиция автора в этом мире, ибо чаще всего она сопряжена с попыткой преодоления порога, дозволенного границами исламской традиции. Но, вырастая par excellence из основополагающего конфликта внутреннего и внешнего, он доходит до противостояния "своего" и "чужого". Напряженность и даже драматизм этого конфликта завершается порой (особенно в творчестве магрибинок, рожденных на Западе¹⁵) гибелью героини. "Женская" литература, в отличие от мужской о женщине, лишена пафоса отрицания, воздействия политического смысла, заключенного в необходимости своего освобождения и символизации связи: моя судьба - судьба всей страны.

Реалистичность, порой натуралистическая детализация, углубленный психологизм дают возможность проникнуть в собственный мир и мир "другого", выстроить логику своего поведения и обосновать отношение к себе "других". И еще характерная деталь: нарочитая заземленность сюжетов, отменное бытописание (тонко различающее не только предметность мира, но ее суть, форму, "аромат", ее предназначенность определенным моментам жизни - будь то платье, ларец, склянка с духами, занавеси на окнах и двери, ингредиенты традиционных блюд и т.п.). Бытописание призвано не столько романтизировать патриархальную старину, ее уклады и ритуалы, сколько опереться на изначальную твердыню окружающей жизни. Внимание акцентируется на тех устоях, которые поначалу кажутся извечными, непреходящими, хотя со временем героини книг писательниц-магрибинок с горечью наблюдают их "коррозию" и даже агрессию.

Можно было бы сказать, что мотив разлада мечты женщины об опорах, их поиска в окружающей действительности - константен для литературы магрибинок. Он звучит уже на протяжении полувека, если начать отсчет с "Азизы" Дж. Дебеш (1955 г.) и в более поздних романах алжирок: "Девушка и мать" Лейлы Маруан¹⁶, Малики Мокеддем, также "Запретная"¹⁷ или "Мечты и убийцы"¹⁸. Тема бессмертна главным образом потому, что проблема засилья традиции, удерживающей женщину в оковах старого миропонимания, приходящего в столкновение с новыми возможностями жизни, власть мира мужчин над миром женщины, остается прежней. Именно поэтому в литературе женщин упорно отстаивается их право на личную свободу и независимость.

Писатели-мужчины продолжают сопрягать женское бесправие с неправедностью миропорядка, власти, царящей в стране, с бесправием всего народа (например, марокканские писатели Тахар Бенджеллун или его последователь Абдельхак Серхан¹⁹) и часто сгущают в метафоре образа страдающей женщины необходимость разрушения старого мира. Сами женщины иначе решают эти же проблемы. Они будут упорно и настой-

чиво пытаться найти реальный выход, уйти, скрыться, уехать, наконец, радикально изменить свою жизнь, приспособиться к другому миру. Женщина стремится вырваться из цепей традиции, обрекающей ее на затворничество, невежество, "мрак жизни" или просто даже на смерть (как в повести магрибинки Фериды Кессас "История бёрки"²⁰, где обычаи мусульманской семьи, в которой росла героиня книги, и нормы существования женщины в западном социуме оказываются несовместимыми).

Это не значит, что воздействие на читателя художественного обобщения в книгах мужчин-писателей сильнее: у них другие задачи. Достаточно обратиться к смыслу истории частной жизни, поведанной марокканкой Суад Бахешар в повести "Ни живых цветов, ни погребальных венков"²¹. В основе сюжета - судьба девушки, выросшей в хлеве вместе с животными (ибо рождение дочери и до сих пор в южных племенах Марокко считается бесчестьем). Только в четырнадцать лет она научилась говорить, читать и писать с помощью спасшего ее от нечеловеческого существования деревенского учителя, который дал ей "свет знания", но не уберег от мрака человеческих предрассудков. Соплеменники раскаленным железом нанесли чудовищное увечье-клеймо девушке, позволившей себе свободную любовь с сельским пастушком. Героиня повествования совершает побег из мира, где в отношении к женщине ощутимы глухота и слепота людских сердец, подвластных лишь "воле старейшин". Она попытается обрести приют там, где, казалось бы, должны властвовать другие порядки, в городе, открытом морю, дышавшем ветром свободы, надежд... Но и там познает унижение, встретившись с бесчестьем, бесправием, "коррозией" людских сердец. Позже ее спасет чужестранец, почти такой же одинокий, как и она, проживший и свою нелегкую жизнь на чужой стороне. Он тоже по-своему спасался от прошлого, царящих и в его стране предрассудков, хотя настоящее ни для него, ни для героини повести так и не наступило. Он умер, завещав ей свое состояние. Пытаясь восстановить законность своего рождения, она возвращается в родное селение, где не находит даже следов своего существования на этой земле, где царят "забвение и бессилие" людей, не способных изменить мир к лучшему... Эта история - не менее суггестивна и символична, чем "Песчаное дитя" Т. Бенджеллуна, или "Солнце сумерек" (а еще точнее, "Сияние мрака") А. Серхана.

Такого рода простые свидетельства, которые запечатлены и в огромной массе произведений марокканок, буквально хлынули на читателя с конца 80-х - начала 90-х гг. XX в. В своих книгах алжирки М. Моккедем и Лейла Маруан не постеснялись рассказать о жестокости нравов и суеверий, тирании мужчин, царящих в "традиционных" алжирских семьях и по сей день. (Малике Моккедем, сумевшей вопреки воле братьев стать врачом, и Лейле Маруан, получившей, несмотря ни на что, высшее филологическое образование в Университете, это особенно больно, ибо Алжирская война за независимость обещала и алжиркам свободу.) В романах тунисок героини все чаще сталкиваются с попытками исламистов восстановить незыблемость мусульманский морали (в стране, где к статусу женщины сразу же после обретения независимости (1956 г.) власти отнеслись наиболее либерально). Вспышки исламизма, происходящие весьма болезненно, показывают особую силу женщин, "взявших слово", ибо оно - свидетельство из уст самих пострадавших, или их сестер, обреченных на "безмолвие" и бесправие.

Всплеск "женской литературы" - и новеллистики, и поэзии, и романистики - как в Магрибе, так и в Европе, в среде североафриканской эмиграции и среди представителей второго поколения "иммигрантов" ("бёры") на исходе 70-х гг. XX в. (если начать отсчет с повести Зулики Буккорт "Растерзанная плоть"²²), был достаточно парадоксален (на фоне усиления тенденций исламизма), кроме того, вполне закономерен: воплощение стагнации внутренних конфликтов мусульманского общества женщины-писатели, словно отстраняясь от окружающей реальности, преодолели социальный и конфессиональный барьер. Он отделял их от возможности стать в один ряд с художниками-мужчинами, которые эту реальность по-своему уже давно запечатлели. Сумев воспользоваться пусть скудными дарами независимости, реальность собственного мира, смысл своего существования и предназначения женщины пытались выразить сами. И это была не только эволюция социальная, но и художественная: картина мира, развернутая в литературе Магриба с середины XX в., была дополнена и особыми красками, и особой остротой "женского взгляда", выражающего свое понимание жизни и смерти, любви и ненависти, смысла эпохи и истории своих народов.

Женщины вошли в литературу и как живые свидетели основных конфликтов современности (всё творчество Ассии Джебар, начиная с 50-х гг. XX в. до XXl столетия, ее книги: "Нетерпеливые", "Дети нового мира", "Наивные жаворонки", "Любовь и фантазия", "Оран, мертвый язык", "Оставшаяся не захороненной" и др.²³ - написаны по "горячим следам" и Алжирской войны за независимость (1954 - 1962 гг.), и новой, гражданской, разразившейся в стране под натиском исламистов в конце 80-х гг.). Они стали и "носителями" живой повседневности, исполненной конфессиональных, этнических, социальных и политических противоречий, от которых женщины страдают особо. Это у них на глазах убивают их детей, это им подкидывают в корзине отрезанную голову мужа рассвирепевшие "стражи морали" в годы гражданской войны в Алжире (книга Латифы Бен Мансур "В год затмения солнца"²⁴ почти автобиографична). Память женщин исполнена видениями чудовищных расправ с партизанами в горах Алжира в годы антиколониальной борьбы, и память не прощает предателей: рассказы матерей о своих мужьях, фотографии и документы отцов, отдавших жизни за свободу, заставляют и по сей день "стучать пепел" в сердцах их дочерей (яркий пример - повесть Маиссы Бей "Послушайте горы...").

Но эта повседневность зависима и от бессмысленных попыток отцов выдать своих дочерей замуж насильно, лишить любви, а значит и жизни. И дочери бегут из дома или сходят с ума, затравленные. Земля начинает дрожать и разверзаться под их ногами, поглощая всё, что заставляло их страдать, забыть прошлое, начать новую жизнь (Маисса Бей запечатлела это в романе "Только не возвращайся!"). Любопытно отметить, что вечный символ свободы - море - превращается в одном из рассказов М. Бей в обыденное пространство жизни героини на побережье во время летних каникул. Оно тоже становится источником особой боли: время свободы, способствуя любви, заставляет героиню нарушить запрет, тайно встречаться со своим возлюбленным, а потом испытать муки позора и унижений (как и героиню Лейлы Маруан в ее книге "Девушка и мать", которая оказалась жертвой, замученной почти до смерти собственной семьей). И это происходит тридцать лет спустя после того, как другая героиня из книги туниски Дж. Хафсийи "Пепел на заре", бросая вызов традиции и условностям, живет свободно. Она встречает каждую свою любовь как зарю нового дня жизни и расстается со старой, как с надоевшей, наскучившей обыденностью...

Напрашивается вопрос: не превращает ли "женская литература" свой "дискурс" в нарочитое "заземление" проблем, уходя в глубь конкретной, частной жизни, "десакрализуя" прежние символы? Но ведь и в книге Маиссы Бей "Только не возвращайся!" море по-преж-

нему остается зовом освобождения (именно к нему, морю, бегут люди, спасаясь от землетрясения); а в книге Малики Мокеддем "Я начинаю"²⁵ море становится источником очищения, омовения души человека, пространством его свободы (как и в романе М. Диба "Беги к дикому берегу"²⁶ или уже упомянутом "Кто помнит о море").

Но и землетрясение из романов Диба, как и из других книг магрибинских писателей²⁷, из катаклизма как символа разъятия двух миров ("своего" и "чужого" у Диба, "старого и нового" у Хайреддина, а потом и у Маиссы Бей) тоже превращается именно в символ в творчестве Нины Бурауи: и как насильственного отторжения человека от родной земли, и как радикальных общественных трансформаций, происходящих в Алжире²⁸.

Очевидна не только эстетическая преемственность "женской литературы", но и ее способность владения "мужской" силой художественного письма, а порой и превосходством "мужской" способности глубоких обобщений, и необычайной проникновенности в человеческую психологию: "Раненый возраст" Нины Бурауи или "Жоржетт!" Фариды Бельгуль - прекрасные примеры этого умения писательниц виртуозно вести повествование и от лица "столетней старухи", и от имени маленькой девочки, не выдержавших свою встречу с Западом - с новым, другим, а на поверку оказавшимся просто чуждым им миром²⁹...

Эти два автора - представители уже многочисленной части литературы магрибинцев, родившихся во Франции. Их творчество, естественно, отличается от творчества собственно магрибинских писателей, живущих в Алжире, Марокко или Тунисе, несмотря на общность используемого языка. Однако вопрос о том, насколько "бёры"³⁰, уже практически интегрированные в западный социум и тесно связавшие свое творчество с его проблемами, относятся к "миноритарной" части французской литературы (и этнически, и эстетически) или же собственно магрибинской, развивающейся по "другую сторону моря", остается открытым. Определять "национальную принадлежность" литературы "бёров", как и делить магрибинскую по "двусоставности" географической, приходится каждый раз, исходя из конкретных и даже индивидуальных особенностей творческих устремлений авторов. Одни из них, несомненно, связаны с литературой магрибинских эмигрантов и по проблематике, и по настроению (очевидность ностальгических мотивов по утраченной родине, пусть даже "исторической"), как, например, в книгах Ахмеда Зитуни или Мустафы Кензи; другие, наоборот, отличаются характерными для иммигрантов из второго поколения (не просто "осевших", но родившихся на Западе) настроениями протестными, бунтарскими, связанными с неприятием западным обществом их почти агрессивно заявляемой "французскости". Ведь они, "бёры", имеют право называть Францию своей родиной, хотя их социализация здесь сопряжена с огромными трудностями, да и социопсихологический климат (недоверие, пренебрежение, а порой и шовинистические настроения со стороны коренных французов к арабам) способствует этому. Отсюда - непрекращающийся именно в литературе "бёров"-мужчин резкий критический настрой, высокий градус социально-политического реализма, затрагивающего в их произведениях основные, внутренние противоречия западного мироустройства его политической системы, проблем характера и способов интеграции иммигрантов "принимающим" их обществом³¹. Это не означает, конечно, уже некую "вращенность" литературы "бёров" в собственно французскую культуру, сегодня обретающую полиэтнический и поликонфессональный состав. Но то, что творчество их развивается в контексте общелитературного процесса Франции, - очевидно. Как и очевидно то, что оно - "поливалентно", ибо по-своему продолжает и художественную традицию, связанную с магрибинской. А она всегда отличалась и острым социальным критицизмом, и особой чувствительностью к проблемам конфессиональным, и особой причастностью своей к концепту средиземноморской "общности" с Францией. Их объединяет и "историческое прошлое", где была не только долгая колонизация, но и совместная борьба с фашизмом в годы Второй мировой войны.

С этой точки зрения понятна в их творчестве реакция при встрече героя их произведений с унижающим человеческое достоинство взглядом "чужого", и особая личность героя литературы "бёров" - мятежная, болезненно реагирующая на свою "отверженность" или маргинальность в мире. В нем есть только "зона", "окраина" большого города, где обитают иммигранты. Они чаще других встречаются с "теневой", неблагополучной стороной жизни, в основном обрекающей человека жить в замкнутом круге нищеты, необразованности, в надежде на случайные заработки или на почти невероятную удачу³². И основной конфликт, переживаемый героем произведений "бёров"-мужчин (Насера Кеттана, Мехди Шарефа, Азуза Бегага, Ахмеда Калуаза, Мунси и многих других), - это, прежде всего, конфликт своего "я" с миром "чужого", преимущественность оценки окружающего, внешнего, взаимоотношений "зоны" (и внутри нее) с остальным миром.

У "бёрок" - это только фон, усиливающий основной конфликт интеграции, в котором именно "свой" мир, мир восточной, "патриархальной" семьи, где выросли дети иммигрантов, не может окончательно вписаться в контекст западного общества. И это при том, что процесс реальной социализации именно женщин из среды "бёров" идет гораздо успешнее (они более востребованы на обычной, низкоквалифицированной работе). Но женщины-писатели сосредоточены именно на моментах столкновения, несовместимости восточных традиций жизни, сохраняемых эмигрантами и иммигрантами, с нормами республиканского устройства и морали французского социума.

Разность "своего" и "чужого" бёрки чувствуют особенно остро, ибо власть отца и братьев в мусульманской семье - стражей извечных религиозных запретов и устоев - остается незыблемой и в абсолютно другой среде (где все - и мужчины, и женщины - равны в правах). Эта среда постоянно подталкивает самих женщин к трансгрессии сферы "запретного", нарушению правил, диктуемых семьей, что постоянно приводит к кризису отношений между поколениями, а зачастую разрыву с семьей или даже смерти героинь произведений "бёрок" (см. уже отмеченные ранее книги Фериды Кессас, Зулейки Буккорт, а также Малики Вагнер, Тассидит Имаш, Айши Бен-Айссы, Сорейи Букеддены, Джюры, Лейлы Хуари и др.).

"Повести о жизни" - почти документальное свидетельствование о повседневности иммигрантов (причем воссозданной предельно реалистически, в отличие, скажем, от налета романтизма в некоторых романах об иммигрантках Тахара Бенджеллуна - "Опустив глаза" или "Сладкая каторга"³³. В этих произведениях патриархальная старина, семейные устои и повседневное существование девушки-иммигрантки отмечены (в отличие от его же трагической повести-притчи о североафриканцах-эмигрантах "Одиночное заключение"³⁴) присутствием оттенка излишней "оптимизации" судьбы магрибинки на Западе.

Это не означает наличия в литературе женщин-магрибинок только социального или конфессионального аспекта в рамках противоположности двух миров, в которых одновременно существует женщина. Литература отличается особым знанием женской души, глубоким в

нее проникновением, не преднамеренным, но естественным психологизмом. Эмоциональный фон является логическим следствием "прямого" рассказа от "первого лица", когда и автор, и героиня практически представляют единое целое. Произведения женщин заметно отличаются от "мужской" литературы показом "внутренних болезней" самого иммигрантского сообщества, зачастую ведущих к собственно интеграционным конфликтам в недрах западного мира.

Само по себе это чрезвычайно важно для литературы как формы общественного сознания. Не менее важно и то, что именно в "женской" литературе иммигрантов впервые возникает и продолжает исследоваться проблема самоидентификации (культурной, социальной, национальной) иммигрантов (этнических североафриканцев - арабов или берберов). Герои произведений живут в состоянии кризиса своего положения, обусловленного противоречиями двух миров или даже существованием в "нигде" (книги Сорейи Нини "Они говорят, что я - "бёрка"", Нины Бурауйи "Несостоявшийся мальчик", Лейлы Хуари "Лейла ниоткуда"³⁵), или вечной обреченности на иммигрантство, "ничейность" и даже изгойство (как в книгах Сакинны Букеденны "Гражданство: иммигрантка", Нины Бурауйи "Раненый возраст"³⁶ и др.). Но есть и другие варианты - в литературе ощущение своей равнопринадлежности и тому (своему, магрибинскому), и другому (западному, французскому) мирам (документальные книги кабильской певицы, избравшей сценический псевдоним Джюра (вершина горного хребта на ее родине, в Алжире), "Покрывало молчания", "Сезон нарциссов"³⁷; А. Бенайсы "Рожденная во Франции³⁸; "Между двух я" Суад Бельхаддад³⁹, как и лирическая повесть Софии Мумен "Мой отец - малыш "бико"⁴⁰).

Но глубоко пережитое состояние своей личностной дискомфортности⁴¹ в условиях и восточной, и западной цивилизации, эта проблема самоидентификации именно в творчестве женщин исследована достаточно всесторонне. Она обретает некий жизнеутверждающий вектор, особо ярко проявленный в творчестве Джюры и в книге Софии Мумен. Ее героиня выходит замуж за француза, а позже во время беременности ее пытаются убить братья. Пережив трагедию или поняв все драматические перипетии судьбы эмигрантов-родителей, женщины трезво выбирают путь жизни - обычной, простой, на той земле, где они уже живут. И здесь звучат оптимистические ноты - надежда на счастье, на новую весну и "сезон нарциссов", на рождение детей, которые построят новый, обязательно светлый и радостный мир.

Ну а те, что из жизни ушли, или она их убила, останутся не просто упреком, горестным напоминанием, но и уроком для тех, кто эту жизнь у них отнял.

И когда сегодня именно у магрибинок появляются собственные исследования своей "женской литературы"⁴², или женской судьбы мусульманки в современном мире⁴³, или же когда они сами отвечают на вопрос, в чем же особенность их творчества, то они отвечают, что "просто пишут жизнь". Во имя самой жизни. Во имя свободы. Не совершая при этом ни особого акта повстанчества, ни мужества, ни подвига, не претендуя на "мужскую силу", не объявляя себя "феминистками", не совершая ни акта "высвобождения своей сущности" (la delivrance), не доказывая никому своего превосходства. Быть художником и быть женщиной. Оставаться ей и знать, что главное - это жизнь, которую надо сберечь от насилия и разрушения, и непременно дать взойти росткам новой жизни⁴⁴.

¹ Cheick Ould. Miriem dans les palmes. Oran, 1936; Dris Chraibi. Le passe simple. Р., 1954; Un ami viendra vous voir. Р., 1967; La civilisation, ma mere. Р., 1972; Mort au Canada. Р., 1975; Yacine Kateb. Nedjma. Р., 1956; Memmi Albert. Agar. P., 1955; Boudjedra Rachid. La repudiation. Р., 1969; L'insolation. Р., 1972; A. Wahhab Meddeb. Talismano. Р., 1979; Phantasia. Р., 1987; Tlili Mohammed. La montagne de Lion. Р., 1988; Benjelloun Tahar. L'enfant de sable. Р., 1985; La nuit sacree. Р., 1989 и др.

² См. сб. стихов алжирца Малека Хаддада "Несчастье в опасности" (Le Malheur en danger. Р., 1956).

³ Об этом характере воспитания сыновей в магрибинских семьях см.: "Приложения" в исследовании "Женский портрет на фоне Востока и Запада". М., 2006.

⁴ В этом плане романы алжирца Рашида Буджедры (почти все - от "Отвержения" и "Солнечного удара" до "Тления" и "Дождя" - наглядный пример именно таких "уроков жизни". О писателе см. подробно в работах: Магриб: франкоязычные писатели 60 - 70 гг. М., 1980; Для берегов Отчизны дальной... М., 1992; Литература Алжира. М., 1993; От Сахары до Сены. М" 2001 и др.

⁵ Dib M. La grande maison. Р., 1952.

⁶ Dib M. L'incendie. Р., 1954.

⁷ Dib M. Oui se souvient de la mer. Р., 1952.

⁸ La danse du roi. Р., 1964.

⁹ См. роман Мимуни Р. Тягость жизни ("Une peine a vivre". Р., 1991).

¹⁰ Taos Amrouche M. Jacinte noir. Р., 1947; La rue des tambourins. Р., 1960.

¹¹ Debeche Dj. Aziza. Alger, 1955.

¹² DjebarA. Lasoif. Р., 1957.

¹³ HafsiaJ. Cendre a l'aube. Tunis, 1975.

¹⁴ См. полную библиографию в альманахе Plurial N 15: Le Recit feminin au Maroc. Rennes, Presse universitaire, 2005.

¹⁵ О них подробно: Прожогина С. Иммигрантские истории. М., 2001.

¹⁶ Marouan L. Lajeune fille et la mere. Р., 2005.

¹⁷ Mokeddem M. L'interdite. Р., 1993.

¹⁸ Mokeddem M. Les reves et les assassins. Р., 1997.

¹⁹ См.: его роман "Траур собак" (Le deuil des chiens. Р., 1998) или более ранний - "Сумерки солнца" (Le soleil des obscurs. P., 1992).

²⁰ Kessas F. Beur's story. Р., 1990 ("бёры" - североафриканцы, родившиеся во Франции).

²¹ Bahechar S. Ni fleurs, ni couronne. Casablanca, 2000.

²² Boukkort Z. Le corps en pieces. Р., 1976.

²³ См.: Assia Djebar. Les Impatients. Р., 1958; Les enfants du nouveau monde. Р., 1962; Les alouettes naives. Р., 1967; L'Amour, la fantasia. Р., 1985; Oran, langue morte. Р., 1997; La femme sans sepulture. Р., 2002.

²⁴ Latifa Ben Mansour. L'annee de l'eclipse. Р., 2001.

²⁵ Mokeddem M. N'zid. Р., 2001.

²⁶ Dib M. Cours sur la rive Sauvage. Р., 1964.

²⁷ См.: Khair-Eddine M. Agadir. Р., 1967; Krea H. Le seisme. Alger, 1962.

²⁸ См.: Bduraoui N. Seisme, 2000; Le garcon manque. Р., 2001. О мотивах "катаклизма" в литературе Магриба см.: Любовь земная. М., ИВ РАН 2004.

²⁹ Bouraoui N. L'age blesse. Р., 1998; BelgoulF. Georgette! Р., 1986. Об этих романах подробно в исследовании "От Сахары до Сены". М., 2001.

³⁰ Напомним об этом неологизме: "бёр" (фр. beur) - на верлане, "языке наоборот", означает "араб" (используются в обратном порядке согласные звуки).

³¹ О книгах "бёров" см. в работах: Между мистралем и сирокко. М., 1998; Восток на Западе. М., ИВ РАН, 2003; готовится к печати "Вошедшие в храм Свободы" и др.

³² Сами "бёры"-писатели (за редчайшими исключениями) обычно в большинстве случаев являются авторами одной-двух, максимум - трех книг, поэтому не считают и себя "выбившимися в люди", "поднявшимися вверх" по социальной лестнице. О "среднем" классе в среде "бёров", "избранных судьбой" удачниках см.: Bernard Philippe. La creme des beurs. Р., 2004.

³³ Benjelloun T. Les yeux baisses. Р., 1991; Les raisins de la galere. Р., 1997.

³⁴ La reclusion solitaire. Р., 1976.

³⁵ Nini S. Lis disent que se suis une beurette. Р., 1983; Bouraoui N. Le garcon manque. Р., 2001; Houari L. Leila de nulle part. Р., 1993.

³⁶ Boukhedenna S. La nationality: immigree. Р., 1988; Bouraoui N. L'age blesse. Р., 1998.

³⁷ Djura. Le voile de silence. Р., 1990; La saison des narcisses. Р., 1993.

³⁸ Benaissa A. Nee en France. 1990.

³⁹ Belhaddad S. Entre deux "je". Р., 2001.

⁴⁰ Moumen S. Mon pere, le petit bicot. Р., 2005.

⁴¹ Об этой проблеме см.: "Чужое: опыты преодоления". М., 1999.

⁴² Mosteghanemi Ahlem. Algerie. Femme et ecriture. Р., 1985.

⁴³ Fadela M'Rabet. Une femme d'ici et d'alleurs (La liberie est son pays). Р., 2005.

⁴⁴ Siham Benchekroun. Ctre une femme, etre marocaine; Ecrire. - in: Le Recit feminin au Maroc. Pluriel, N 15, р. 17 - 23.