Раненая змея. Рассказ

Гада ас-Самман родилась в Дамаске в 1942 году, в 1960-м окончила филологический факультет Дамасского университета, в 1962-1963 годах читала в Университете лекции по английской литературе. Затем поступила в Американский университет в Бейруте и приступила к работе над диссертацией по литературе Великобритании. Ее отец был ректором Дамасского университета, занимал министерский пост. Под его влиянием она изучила Коран. С детства она владела французским языком, с 10-летнего возраста и английским.

Часть писательской и читательской среды Дамаска 60-х годов не приняла новаторской прозы Гады ас-Самман, что способствовало принятию ею решения о переезде в Бейрут. Там она стала владелицей издательства, в котором и печатались ее произведения. В середине 70-х от "малого жанра" - рассказа - она перешла к роману. "Бейрут-75" и "Кошмары Бейрута", написанные в первые годы гражданской войны в Ливане, были переведены на ряд европейских языков.

Писательница уверена, что подлинный критерий одаренности творческой личности - это проверка временем. Гада ас- Самман это испытание выдержала: и сейчас, почти 40 лет спустя после начала писательской деятельности, ее произведения читают. Гаду непременно называют в числе первых десяти наиболее видных художников слова в Сирии, хотя она не живет в ней. Секрет этого негаснущего интереса читателя - в ее постоянном стремлении к обновлению, к совершенствованию используемых ею изобразительных средств.

По арабским меркам, да и не только по арабским, Гада ас- Самман пишет отчаянно смело. В отношениях мужчины и женщины для нее нет запретных тем. С незаурядным мастерством психоаналитика она изображает внутренний мир своих героев, этот кипящий котел страстей, заставляя неравнодушного читателя сопереживать с ними. Женщина- писатель, она эмоционально защищает попираемое женское и человеческое достоинство своих героинь, находя при этом такие верные тона и яркие краски, что душой и сердцем отзывчивая женская читательская аудитория безоговорочно встает на ее сторону и вместе с ней взыскует отмщения и справедливого возмездия. Насколько персонажи ее произведений - это она сама? Писательница так отвечает на этот вопрос: "Герои моих рассказов - это смесь меня и других людей". Ее метод - наблюдать за своими героями в минуты переживаемых ими кризисов. Отсюда - нерв, напряженность в повествовании, тектонические смещения и вулканические выплески в поступках ее персонажей.

Сорок лет ас-Саман отдала писательскому труду. Итог - десятки опубликованных произведений: рассказы, повести, романы, стихи, публицистические статьи, мемуары. Воистину "на верность проверяются таланты". Довольна ли она всем созданным? "Не всегда, - отвечает писательница. - Но я не отрекаюсь ни от одного написанного мной произведения". Не отказывается, потому что каждое ее творение - плод истовой работы часто ценой самоотречения. Потому что, по ее убеждению, задачей художника слова является служение истине и служение свободе. Это и имела в виду известная сирийская писательница Видад Сакакини, писавшая в 60-х годах рецензию на сборник "Твои глаза - моя судьба", которая так напутствовала молодое дарование: "Желаю глазам, в которых живет судьба, естественных красок, а не искусственного подкрашивания".

Гада ас-Самман правдива до резкости, до эпатажа, смела, вольна, раскрепощена до вызова, но вместе с тем интеллектуальна, философична и целомудренна. Одним словом, она естественна.

ШУЙСКАЯ Н.М.

* * *

Крепче прижми ее к своей груди, мой верный супруг, крепче. Музыка горячит кровь, пробуждает желания, а тело твоей партнерши гибкое, как у змеи-искусительницы. Я сижу здесь же, в своем темном углу, я, твоя неподвижно застывшая жена. Тебе привычны мои наивные глаза, а твои друзья принимают за должное, что я тихо сижу и молчу, смиренно покорная, как кошка у обеденного стола.

Танцуй с ней с тем же пылом, с каким ты танцевал со мной, когда мы обручились, пять лет тому назад. Шепчи ей на ушко нежные слова, которые ты обычно повторяешь, не вникая в их смысл. Как я мучилась, когда ты прижимал к груди очередную соперницу! Скажи ей: "Люблю запах твоих черных волос, люблю твои карие глаза". Ах, нет, прошу прощения: "Люблю твои светлые волосы, твои глаза цвета меда". Не перепутай (по привычке) и лучше не вспоминай, что твоя прежняя возлюбленная была смуглолицей. Как же шумно! Какая громкая музыка! О, что за музыка! Все вокруг танцуют, прыгают.

Я тоже так танцевала когда-то в нашем бедном квартале в тот день, когда руководство школы проводи-

Рассказ сирийской писательницы Гады ас-Самман "Раненая змея" был напечатан в ее первом сборнике рассказов "Твои глаза - моя судьба" (1962).

стр. 63

ло встречу с родителями учеников. Все веселились и поздравляли друг друга. Я отделилась ото всех и стала вдруг танцевать, охваченная искренним стихийным порывом. Мое тело извивалось змеей в безупречной непорочности и безмятежном наслаждении. Я чувствовала, как музыка проникает в мое тело, и оно приходит в движение. Так я выражала свои тайные чаяния, более того, желания, подавляемые робостью. Я не осмеливалась взглянуть ни на одного молодого человека, боялась даже посмотреть на Хассана. Я призналась, что люблю его, только после нашей с ним свадьбы...

Дворец с богатым убранством обернулся обманом, раскрашенной гробницей. Что привело меня сейчас в это страшное место? Как я сегодня в свой день рождения оказалась среди этих скачущих и дико орущих людей? А этот тип, мой муж, почему он прижимает к себе размалеванную пустышку и зарывается лицом в ее светлые волосы? Я чувствую, как атмосфера всеобщего веселья поглощает меня, я растворяюсь в ней, исчезаю...

Больше я не в силах молчать. Я кричу громко, что есть мочи: "Прекратите этот бедлам, безумцы! Убирайтесь! И возьмите с собой моего неверного мужа, вместе с его новой куклой! Я вас ненавижу, ненавижу! Я не такая, как все вы, и не смогу стать одной из вас... Я бедная наивная женщина. И я хочу вернуться в школу к своим маленьким ученикам". Я кричу снова и снова, однако никто не оборачивается в мою сторону. Меня никто не слышит. Я немая, немая, как бессловесные камни. Как манекен. Мои голосовые связки повреждены, они порваны. Я не могу уже выражать свои ощущения обычным способом. Но, к сожалению, я не утратила способность чувствовать боль. Мне бы безмолвие богов! Но я не обрела еще их суровости и могущества.

Прижимай ее крепче, мой господин. Твоя жена сегодня нема как могила. Она не станет докучать тебе, ни словом не упрекнет. Она никогда уже не спросит, почему всего через несколько недель после свадьбы ты решил спать в отдельной комнате. Она не спросит тебя с горечью, как и в тот день, когда ты впервые изменил ей: "Почему ты так поступил, любимый, почему?!"

А эта чаровница, которую ты выбрал себе сегодня, чтобы сделать ее моим палачом, чтобы танцевать с ней у меня на глазах, пылко прижимать ее к себе, - она ничуть не более красива, чем я. Только я простодушна и неуклюжа, а она умеет кокетливо двигаться, изгибаясь стройным станом, и возбуждать волнующим шепотом... Она знает, как и когда отдавать себя, и знает, как вырвать тебя у меня на то время, пока другая не вырвет тебя у нее. И все это у меня на глазах, а глаза мои по-прежнему наивны и будто не проливают слез. Я одинока, как одинока лишь смерть. И я кричу снова и снова: "Я же здесь, любители забав и развлечений! Но вы не хотите слышать моих беззвучных рыданий и моего безмолвного крика? Я здесь, в своем темном углу, вижу и слышу вас и страдаю страшно, до безумия. Я здесь, вы что, не слышите? Я же женщина, разве вы не понимаете?" Меня не слышит никто, ведь я немая. Однако я не утратила своей женской сути и человеческой способности ревновать. Это осталось во мне, хотя год назад у меня случилось расстройство речи. Натяжение голосовых связок ослабло, и они провисли. Я стала унылой молчальницей, безмолвной, как труп, как стена, как пол комнаты, по которому так игриво передвигаются сейчас ноги моего мужа.

Прижми же ее к своей груди, мой жестокий супруг. Обними ее соблазнительные плечи. И хотя они не более гладки и округлы, чем мои, она-то хорошо знает, как выставить напоказ свою красоту. А я, чей день рождения отмечается, я по- прежнему сижу в своем холодном углу, закутавшись в белую шаль, как в саван. Моя белая шаль... Ты помнишь ее? Подарок на нашу помолвку. В тот день ты дал мне клятву верности и сказал, что любишь запах моих черных волос. Я тогда не проронила ни слова, хотя не была немой. Трепетная бессловесность почиталась мною за правило поведения, а робость была моим неизлечимым недугом. Даже когда ты привозил на своей шикарной машине младшую сестренку в нашу школу, я не осмеливалась заглянуть тебе в лицо, хотя ты мне ужасно нравился. Я всегда любила тебя, за моим внешним спокойствием скрывается пылкая женская чувственность. Я ничего не говорила, не поднимала на тебя глаза, хотя ты проявлял ко мне интерес и предпринимал явные попытки увлечь меня. Я мечтала прижать тебя к груди и обдать жаром своего дыхания. Но я не сделала этого. Я была стеснительна и труслива. А ты привык получать любую женщину, которая встречалась тебе на пути. И когда ты обнаружил, что я единственная, на кого твои традиционные приемы не действуют, ты решил, что влюбился, хотя твои чувства были не чем иным, как страстным желанием заполучить меня. Это стало ясным по прошествии определенного времени. Состоялась наша помолвка. Жители квартала прозвали меня Золушкой. Сыграли свадьбу, заключив оказавшийся неудачным брак. Я оставила службу, присоединившись к тем, кому нет необходимости работать по праву рождения.

Все так же темпераментно гремит музыка. Прижми ее к своему стройному телу, укрой на своей широкой груди. Хотя горечь обиды застит мой взор, я не могу не видеть, насколько ты хорош собой: элегантный, изящный, привлекательный. Такой красивой бывает сверкающая мраморная гробница. Она вся переливается в лучах солнца. Но это внешняя красота. Внутри, в ее гниющей глубине копошатся прожорливые черви, до ужаса безобразные существа грызут всякое попадающее к ним тело. Эти черви, мой господин, все пять лет терзали мою душу, мою молодость, невинность, мои мечты, для которых кладбищем стало твое гнилое сердце. Эти черви, господин мой, погубили остатки моего голоса и продолжали точить мое горло болезнью, которая у врачей называется афазией, до тех пор, пока я не замолчала навсегда. И вот я сижу здесь, в своем темном углу, безмолвным манекеном, как монумент мученичества.

стр. 64

Немая или говорящая... Ничто не изменилось со времени нашего бракосочетания. Ты лишь менял, развлекаясь, кукол. Тебя не интересовали беседы с ними. Ты всегда был слишком тщеславен, чтобы любить, слишком убог, чтобы иметь сильные чувства, слишком примитивен, чтобы понимать. Ты так и не открыл для себя, что любовь требует способности чувствовать, сопереживать, сострадать. А ты никогда и не любил, да никогда и не полюбишь. Когда я разобралась во всем этом, я отступила. И вот сегодня настал день, когда я решила покончить со своей любовью к тебе. Почему я дрожу, почему боюсь одного этого слова, отчего кровоточащей раной болит сердце женщины, признавшей, что ее любовь потерпела крах? Почему это крушение наносит удар по ее достоинству и самой ее женской сути? Я потерпела поражение... проиграла... сдалась. Я одинока, я, несчастная, кричу, но никто меня не слышит. Я говорю громким голосом, но слова умирают прежде, чем слетают с моих губ. Я немая, но от этого не перестаю быть женщиной.

А та, которую ты нашел на ярмарке тщеславия, которая способна оценить лишь вкус майонеза или икры, - не женщина. Вот она настоящая немая. Ей не приходит в голову использовать свой язык иначе, чем, пробуя икру либо майонез, или легкомысленно назначая свидание по телефону. Она пользуется им лишь для того, чтобы, проснувшись в полдень, пожелать доброго утра своей матери, сказав: "Hai, mama", или когда она выходит из дома после 10 вечера по своим делам, бросить: "Bye, mama". Или сказать своему шоферу, если он поцелует ее в лимузине или если прибавит скорости: "Stop, Jonie". А в остальном же она немая. А вот я с ранних лет трудилась, помогая отцу. Стены школы, где я работала, еще помнят мои восклицания, мои распоряжения и уроки, мой смех и девичьи песни, которые я разучивала со своими учениками. Нет, я-то как раз не немая. Мой голос оживает в хоре голосов десятков детей, которые сегодня поют мои песни, которые рассказывают истории, услышанные от меня. Он живет в их сердцах: я посадила его молодым саженцем в те годы и оставила, чтобы со временем он укоренился и окреп. Мой голос живет в их душах: он звучит в них моей искренней, простосердечной песней, радостным гимном молодости и света.

А когда мы поженились, мой господин, я оставила работу. Я ушла с изношенным, поврежденным горлом и с бредовыми надеждами найти свой оазис. Однако этот оазис оказался преисподней. А эта твоя жуткая ярмарка рабынь! Никогда не думала, что моя цена будет такой низкой. Хотя это понятно: ведь я простодушна и бедна. Но все равно я женщина. Я дошла до предела, но я не уйду так просто, как ты думаешь.

Прижми свою блондинку к груди, ты ведь начал уставать. Прижми ее крепко, грубо. Измучай меня, уничтожь. Я стала испытывать наслаждение от этих мук, я уже освобождаюсь от последних пут любви к тебе. Я обнажила перед тобой грудь: ударь же сильнее. Кровь все еще приливает к сердцу, и оно отвечает судорожной дрожью. В глубине его пока еще теплятся крупицы нежности. Я по-прежнему испытываю ужасную муку. Я растеряна, несчастна. А она смеется в твоих объятиях. Я только и слышу, что этот смех. Ты заигрываешь с ней, твое лицо возле самой ее шеи. Ты возбуждаешь соблазнительницу, которую держишь в своих руках, игривыми, но вместе с тем жадными прикосновениями. Твои друзья смотрят на меня в сладком ужасе. Они ждут от меня грандиозного скандала, так нужного им, чтобы дать пищу языкам. Они ждут, что я встану, подойду к тебе и попытаюсь оттащить тебя от нее, а ты замахнешься своей жестокой рукой и дашь мне пощечину. После чего с совершенным хладнокровием будешь продолжать ваш танец. А я останусь лежать на полу растерзанной и растоптанной.

Как же сладостна жгучая злоба, которая проникает в самые глубины моего существа! И как страшна змея, которая оживает в моей душе. Она впрыскивает яд в мое женское естество, уязвляя мое достоинство. А в сердце просыпается злобная тигрица, которая в предвкушении добычи хватает острыми когтями воздух. Теперь я не та, что прежде: во мне смешались змея и тигрица.

Прижми блондинку крепче, защити ее от меня: у меня большой соблазн ударить ее по щеке. По той щеке, которой ты касаешься сейчас своими губами, осыпаешь быстрыми жаркими поцелуями. Лучше бы ты вырвал когти проснувшейся во мне тигрицы. Но, скорее, я сама вырву их собственными зубами, гвоздями выколю свои глаза, чем позволю растоптать мое достоинство и мою женскую природу на виду у злорадствующих гостей, на виду у тебя.

Прижми к груди ее, мою соперницу. Я стала испытывать звериное, мучительное наслаждение, следя за твоими действиями. Ты поступаешь несправедливо, безжалостно. Я сижу, вцепившись руками в подлокотники кресла, чтобы удержаться, не вскочить и с отвращением не плюнуть тебе в лицо. Вот так, вдруг, я почувствовала, что ненавижу тебя... Разбей сердце, которое жило когда-то любовью к тебе. Пусть моя душа обагриться кровью, пусть исторгнет вопль, так, чтобы в ней уже ничего не оставалось, что могло бы назвать само твое имя. Животное! Вонзай свои клыки в мою грудь. Я бедная, несчастная, без друзей. Я не могу кричать. Никто не услышит моих сдавленных стонов. Но никто и не насладится зрелищем моей гибели. Прижми ее к своему сердцу, а в мое - по самую рукоятку вонзи свой нож.

Нет, нет, не приглушайте музыку. Я уже привыкла к ней. И для меня она звучит как похоронный марш, под который вы танцуете. Змея, притаившаяся внутри моего существа, начала изгибаться и вытягиваться. Смейтесь. И смотрите на меня. Я больше ничего не чувствую. Светлые волосы чаровницы рассыпались по твоим плечам. А твоя рука скользит по ее тонкой талии и обнимает ее стройный стан. Твои губы касаются ее маленького

стр. 65

ушка и что-то шепчут. Я знаю, что ты шепчешь: "Давай выйдем на балкон, любимая. Луна сегодня такая же яркая, как твое сияющее лицо". Точь-в-точь, как ты говорил мне в день нашей свадьбы. Я оказалась права, - вы вышли на балкон. Нет сомнения, что ты сейчас целуешь ее. Со сдавленным вздохом ее губы ищут твои. А я, твоя убогая жена, по-прежнему сижу в своем темном углу, твоя белая шаль, подобно савану, покрывает мои плечи и шею. Как бы я хотела закричать, пожаловаться, высказаться. Но гневные слова застыли в кровавой ране моего горла. Мой крик страшен, бессловесен, подобен предсмертному хрипу жертвенного животного, стону калеки, объятого пламенем.

Музыка ревет. Все взгляды устремлены на меня. Я чувствую, что взорвусь, разлечусь в воздухе мельчайшей пылью и пеплом, если что-нибудь сейчас не сделаю. Если не расскажу, как страдаю. Если бушующий вулкан не извергнется, а сдавленный стон не прорвется криком. Змея заворочалась внутри моего существа и угрожающе подняла голову. Неожиданно я встаю с кресла. В крови звенят тысячи первобытных голосов. Да, я немая, моя жизнь загублена, но я жива. Меня переполняет огромная энергия.

Вдруг я услыхала звуки барабанного боя в языческом храме, затерянном в пустыне. Они становились все громче и громче, призывая к ритуальному жертвоприношению у каменного алтаря, обагренного кровью. Видение, возникшее в моем сознании, вызвало приступ буйства у меня в груди. Змея начала извиваться. Ритм барабанного боя все ускорялся. А я по-прежнему не двигалась. Змея стала проявлять недовольство. Она взбунтовалась. Рука потянулась, чтобы сбросить шаль, а нога сначала поднялась, чтобы наступить на нее, а потом сделать шаг вперед. Моя шаль - подарок к помолвке, мой саван теперь валяется под ногами. Но нет, я должна сесть. Я глупая немая. Змея внутри меня протестует: ведь ты женщина, которую ранили. Я делаю шаг вперед и чувствую, как ритм барабанного боя овладевает всем моим телом. Змея повела свой танец с величайшим ликованием.

Мои глаза вдруг загорелись необыкновенным, дьявольским огнем. Рука поднялась, чтобы освободить водопад черных волос, они тяжело упали на мои обнаженные плечи, рассыпались. Рука потянулась снова: на этот раз, чтобы снять и отбросить в сторону туфли. Мне показалось, что они угодили в лицо моему мужу, от чего я испытала наслаждение. Все смотрят на меня в растерянности и страхе. Музыка играет по- прежнему. Я чувствую, что я красива, красива своим бунтом, своим протестом, красива пугающим демоническим блеском в глазах. Мое тело начинает извиваться и раскачиваться. Змея приходит в возбуждение. Как необыкновенно волнующе, красноречиво заговорила каждая часть моего тела. Я увидела, что мужчины жадно пожирают меня глазами, а в глазах женщин зависть и изумление: каким образом пришла в движение статуя?

Как выразить боль? Мое страдание стекает каплями пота со лба. Змея внутри меня переводит дух, а я танцую с первобытной дикостью, с горячностью, с мукой, с вызывающим бесстыдством. Подрагивающая грудь вздымается и опускается. Развевающаяся одежда обнажает ноги при каждом повороте. Своим танцем я говорю окружающим о безумном вихре, который подхватил меня. Я говорю каждой клеточкой своего тела, которое мечется и страдает. Змея в упоении. Пространство вокруг меня наполнено шумом и бредом. Присутствующие безумными, голодными, лихорадочными взорами ощупывают мое тело. Вдруг мои глаза остановились на тебе, мой господин. Я вижу, что ты смотришь на меня, и в твоем взгляде непреодолимое желание. Но я не стану обращать на тебя внимание. Я продолжаю танцевать. В танце я даю выход своим страданиям, своей ненависти. Я кричу, жалуюсь, в танце мои стенания и мои рыдания.

Но вот я успокоилась. Змея уснула. Но проснулась тигрица. Музыка умолкла. Закончился и мой танец.

Все окружили тебя и поздравляют с красавицей-женой, к которой вернулась ее веселость. Я знаю, что ты спешишь их выпроводить. Ты думаешь о пире, о котором раньше и не подозревал, с новой женщиной, в которую перевоплотилась твоя несчастная немая жена. О теле, которое ты будешь терзать сегодня ночью, чтобы наутро бросить его. Я улыбаюсь, внутренне издеваясь над тобой. Во мне по- прежнему бунтует тигрица, показывая свои когти. Все расходятся. Я поднимаюсь к себе в комнату. Ты следуешь за мной с вожделением быка. Как упоительно видеть лихорадочный голодный блеск в твоих глазах! А на твоем лице неутоленную юношескую пылкость. Однако твоя униженная немая жена отныне и впредь будет спать одна. Удовлетворенная, отмщенная. Что? Ты приближаешься к ней? Нет, мой господин, больше ты не будешь меня терзать. Дверь моей комнаты будет закрыта. Я останусь немой, таинственной, непонятной, как сфинкс. Я не заговорю, кроме как языком танца, чтобы вызвать волчий вой и уничтожить тебя, мой супруг, избалованный ребенок, который привык получать любые понравившиеся ему игрушки, которые он ломал без сожаления.

Выйди из моей комнаты, мой господин. Тигрица начинает показывать клыки, а моя рука отводит тебя с дороги. Как сладостно видеть унижение, растерянность, страдание в твоих глазах! Как упоителен жар неутоленного желания, который горит и сжигает тебя! Да, я твоя красивая немая жена и я выставляю тебя из своей комнаты и запираю дверь.

И вот я одна. Закрываю глаза, чтобы заснуть. Я ощущаю в лунном парке змею, которую со всех сторон подстерегает опасность. Она глубоко прячет свое смертоносное жало, пропитанное убийственным ядом, сворачивается кольцом, засыпает.

Собираю остатки душевных сил. Прячу свою ненависть и свой яд. Я пытаюсь заснуть... Не могу... Пытаюсь молиться... Но ведь я немая...

Перевод Н.М. ШУЙСКОЙ