ИСТОРИЯ - ЭТО НЕ ПРЕДМЕТ, А ЖИЗНЬ

Актуальные публикации по вопросам истории и смежных наук.

NEW ИСТОРИЯ

Все свежие публикации

Меню для авторов

ИСТОРИЯ: экспорт материалов
Скачать бесплатно! Научная работа на тему ИСТОРИЯ - ЭТО НЕ ПРЕДМЕТ, А ЖИЗНЬ. Аудитория: ученые, педагоги, деятели науки, работники образования, студенты (18-50). Minsk, Belarus. Research paper. Agreement.

Полезные ссылки

BIBLIOTEKA.BY Беларусь глазами птиц HIT.BY! Звёздная жизнь KAHANNE.COM Мы в Инстаграме
Система Orphus

Автор(ы):
Публикатор:

Опубликовано в библиотеке: 2019-06-21

По сути, наша вспомогательная по отношению к писательскому творчеству специальность в том и состоит, чтобы грамотно передавать чужие мысли. И уж во всяком случае, изложить умную чужую мысль - это возможно, лучше, чем высказать "свое мнение". У людей, еще задолго до нас размышлявших о прошлом и будущем, полезных нам мыслей немало. Свобода этих размышлений, не вполне привычная, поначалу может обескураживать. Они могут даже казаться озорством, какою-то насмешкой над историей, над общими для передовых граждан тревогами, над непреложными для жизни законами. Поначалу может еще и казаться, что мысль давнего времени и принадлежит только этому времени. Тогда поддержка, которую получаешь сегодня издалека, бывает неожиданной. Но поучительность долгосрочной мысли от этого еще красноречивей.

Да, может быть, загвоздка в том, что вдохновенный художник иной раз будто не признает никаких учено созданных историй, что над самим собой, над всем самобытно живым не хочет поставить никаких высших воль и повелений. Что лица, что стихии - не указ художнику. Он и сам стихия, и отчета не даст никому. Этого ли склада художник может сказать что-то падежное о суровых законах мира, особенно нам с нашей

стр. 79


строгостью в таких вопросах? Разве что наобум. В начале 1836 г. Пушкин писал: "И мало горя мне, свободно ли печать морочит олухов, иль чуткая цензура в журнальных замыслах стесняет балагура". Вот что такое все "громкие права, от коих не одна кружится голова"; и хотя уж тут никак не скажешь, что до наших забот это не имеет никакого касательства, многих из нас это, возможно, покоробит. Однако отступим еще ближе к пушкинскому финалу, когда поэтом было сказано последнее и подлинно завещательное слово. "О Муза, будь послушна..." все ставит окончательно на свои места. Что, кстати, Пушкин изложил уже и тогда, когда только вступал в разумную зрелость, причем как раз в виде закона для писания истории. Ведь Пимен в "Годунове" говорит буквально то же.

Наличие единого закона для всех, его преобладание над суетой прихотей, долговременность его действия, да и сама дальномерность видения, при которой и закон, и одно событие, и крупная их цепь постигаются одинаково четко, - это и умные, и вполне современные мысли Пушкина как о творчестве, так и о работе историка. Это мысли об их схожем, в конечном счете, предмете. Если вспомнить замечание Николая I, это мысли самого умного человека в нашем государстве. Разве не высокий и, что называется, не методологический ум в пушкинской оценке труду Карамзина: "Несколько доводов в пользу самодержавия, красноречиво опровергнутые верным общим ходом рассказа". Прямое руководство для наших сегодняшних усилий. Общая верность дальномерного рассказа о прошлом сегодня в цене как никогда. Она связана с тем выбором долгосрочного пути, который иначе как выбором на роковом рубеже не назовешь.

Умный человек XX в., писатель-интернационалист С. Гудзенко почувствовал после войны то, что полезно сравнить с нашим сегодняшним состоянием. "Мы не от старости умрем - от старых ран умрем". Это сказано про известное отдельное поколение бойцов, но распространимо на все советское и русское. Здоровое общественное образование, здравое общественное устройство может оказаться на грани смертного приговора или диагноза не оттого, что оно уже изжило свой смысл и замысел, а из-за обилия ран, нанесенных ему еще на взлете, в пору вполне возможного роста. К тому же самому исходу может подвести и донимающее кого-то стремление: раны, которым самое время заживать, - непременно все больше и больнее расковыривать.

Ответственное дело историка (ответственность перед тем, что было, и за то, что будет) в залечивании ран прошлого. Это дело, для которого была предназначена сказочно известная мертвая вода: нужно точное воссоздание состава того, что многажды рассекалось, нужно предельно плотное, без изъятий и подстановок, сращение. Нужна ясность: как то, что мы застаем в обезображенном виде, существовало в действительности, иначе и дальнейшая жизнь невозможна. А каково дело писателя? Считают, что у него ответственность иная: спрыскивать хотя бы и целое, но без художественного касания все-таки мертвое тело уже живой водой - видеть прошлое в его собственно человеческих измерениях и достоверно одухотворенных, какими они и сами были, личных судьбах. Об особой необходимости этого, чтобы жизнь продолжалась и впредь, спору, разумеется, нет. Но едва ли и историк не способен вносить такое очеловечивающее и оживляющее начало в свой труд.

Пусть мала соизмеримость величия Пушкина и Гудзенко. Но оба они по-своему напоминают, что история - это, собственно, не предмет, а жизнь. Как не задуматься и о многозначности живого, и притом человеческого, начала в историческом событии, в историческом писании, в историческом выборе. Социализм (по крайней мере тот социализм, частью которого мы сегодня являемся) по вовлеченности в стратегического разряда мировую драму имеет право на тактику. Он имеет право

стр. 80


на обходный маневр, на точно просчитанное отступление. Но он лишен права, если не хочет уйти со сцены в молодом возрасте, на оцепенение в растерянности. И тут недостаточно всего лишь нащупать ногами надежную дорогу; людям надо уметь, люди должны знать, как именно следует сообща двигаться по ней. Человеческая жизнь, вовлеченная в историю, или же жизнь одного поколения настолько кратка в сравнении с крупными историческими мерами, что можно не только стоять, но даже и всю жизнь двигаться по твердому вроде бы пути - и не заметить ни разу, что ты идешь, например, не вдоль него, а поперек; что ты приближаешься разве что к обочине и даже при полной очевидности мерного переступания ногами не прибавляешь ни шага к общему должному продвижению.

У общества есть разные возможности выхода из прошлого, где ему было нанесено много ран. Выбор делается людьми, и у них он определяется как степенью их причастности к тому целому, о котором мы сейчас рассуждаем, так нередко и особенностями самого целого. При изобилии опасностей и при некоторой оправданности многих чисто личных тактик общий выход для нас только один: развиваться дальше все-таки на своей, не зря столь долго складывавшейся основе и с охраной этой основы от растерзания. И чтобы не было смазывающих эту истину обманчивых передвижений по верной дороге, но только поперек пли назад, историческая мысль должна многое еще почерпнуть у мыслителей-художников.

Здесь уже говорилось, и совсем не без оснований (В. Оскоцкий), о значении исторического мышления нашего крупнейшего прозаика В. А. Каверина. Лев Толстой напоминает как раз о том, что и лежит в основании общего хода истории. Когда в дневнике 1874 г. он сетовал на работу Соловьева, что "все, по истории этой, было безобразие в допетровской России: жестокость, грабеж, правёж, грубость, неумение ничего сделать", то недоумение классика понятно. Ибо "как же так ряд безобразий произвели великое, единое государство?" Тем более понятен и вывод, у нас принятый повсеместно: "Не правительство производило историю". Понятно и другое настояние Толстого: что без слова о тех, кто производил - хотя бы и грабившееся, кто складывал воедино - хотя бы и растаскивавшееся, кто "блюл святыню религиозную, поэзию народную" - хотя бы и многократно поруганные, без слова об этом история великой страны немыслима.

Разве не заметно, сколько исторические труды задолжали тому жизнедеятельному человеческому веществу, которое и до сих пор, а поставляет- таки то, что можно разбазаривать? Я не могу поверить даже и сочувственным словам, звучавшим сегодня, что особая беда этого человеческого вещества в лишь недавнем, только что, выходе из состояния идиотизма. Я не могу поверить, что оно в таком состоянии пребывало и когда-то раньше. Историк неправ, когда снисходительствует к дикости основного двигательного вещества истории, когда уверяет, что люди недавнего прошлого были глупее и нелепее нас. Но историк прав, справедлив и человечен, когда настойчиво напоминает: многие из них могли бы быть сегодня не в могилах, а рядом с нами. Самодовольное отстранение от такой памяти означало бы, что мы столь же многого рискуем заново недосчитаться и в будущем.

Не самодовольное, не самоуспокоенное, не самодостаточное от иллюзий своей однодневной "современности" историческое сознание классического ранга требует нашей смиренной учебы. Сегодня очевидно: на создание высшего уровня ушло тысячелетие, и не может быть однодневным его воссоздание. Однако оно необходимо: суд о предмете не может быть ниже предмета, а именно высший уровень умов мы ухитрились утратить. Потому так и тяжело усваивать уроки прошлого, следить за умами прошлого. Утрачено высшее и в чисто кадровом составе науки, о чем совершенно обоснованную тревогу высказал сегодня Ф. Кузнецов. Во всех

стр. 81


этих отношениях наше собственное человеческое вещество надо еще долго возрождать и облагораживать.

С. А. НЕБОЛЬСИН (Институт мировой литературы АН СССР).


Комментируем публикацию: ИСТОРИЯ - ЭТО НЕ ПРЕДМЕТ, А ЖИЗНЬ


© С. А. НЕБОЛЬСИН • Публикатор (): БЦБ LIBRARY.BY

Искать похожие?

LIBRARY.BY+ЛибмонстрЯндексGoogle

Скачать мультимедию?

подняться наверх ↑

Новые поступления

Выбор редактора LIBRARY.BY:

Популярные материалы:

подняться наверх ↑

ДАЛЕЕ выбор читателей

Загрузка...
подняться наверх ↑

ОБРАТНО В РУБРИКУ

ИСТОРИЯ НА LIBRARY.BY


Уважаемый читатель! Подписывайтесь на LIBRARY.BY на Ютубе, в VK, в FB, Одноклассниках и Инстаграме чтобы быстро узнавать о лучших публикациях и важнейших событиях дня.