Воспоминания. НАКАНУНЕ И В ДНИ ПЕРВОЙ РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Мемуары, воспоминания, истории жизни, биографии замечательных людей.

NEW МЕМУАРЫ, ЖИЗНЕОПИСАНИЯ

Все свежие публикации

Меню для авторов

МЕМУАРЫ, ЖИЗНЕОПИСАНИЯ: экспорт материалов
Скачать бесплатно! Научная работа на тему Воспоминания. НАКАНУНЕ И В ДНИ ПЕРВОЙ РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ. Аудитория: ученые, педагоги, деятели науки, работники образования, студенты (18-50). Minsk, Belarus. Research paper. Agreement.

Полезные ссылки

BIBLIOTEKA.BY Беларусь глазами птиц HIT.BY! Звёздная жизнь KAHANNE.COM Мы в Инстаграме
Система Orphus

Автор(ы):
Публикатор:

Опубликовано в библиотеке: 2016-11-25
Источник: Вопросы истории, № 10, Октябрь 1969, C. 120-134

В иркутской тюрьме

 

Май 1904 года. Воскресенье. Этот день мы решили с моим товарищем революционером Андреем Знаменским провести за городом, подышать ароматом буйно растущих весенних трав, поглядеть на расцветающий багульник. Загородной прогулке способствовало и напоминание старого ссыльного Яна Погоржельского о нашей очереди читать недавно полученный в Иркутске последний номер "Искры", в котором была напечатана статья В. И. Ленина. Кроме нас, были и другие товарищи. Хорошо мы провели тот день. Прочитали статью из "Искры", набрали цветов, пили вскипяченный на костре чай. Когда возвращались, договорились, что следующее воскресенье проведем так же, соблазнив подобной прогулкой еще кое-кого из товарищей.

 

Прошло два дня. Ночью меня разбудила Надя, сестра Андрея: "Жандармы! Вставайте!" Но было уже поздно... В комнату вошли жандармский ротмистр Карпов (фамилию его я узнал при составлении протокола), два жандарма и околоточный надзиратель. "Ваша фамилия?" - обратился ротмистр ко мне. Я назвал. "Вставайте, одевайтесь". Это было сигналом к обыску. Жандармы начали переворачивать постель, перебирать книги. Под подушкой нашли журнал "Работник", который я читал вечером накануне и не спрятал в укромном месте (впрочем, это "укромное место", отдушина в печи, оказалось ненадежным для хранения нелегальных изданий, как вскоре я убедился). Обыск проходил во всей довольно большой квартире, которую занимал отец Знаменского - главный бухгалтер управления Забайкальской железной дороги (этот пост считался очень высоким в министерстве путей сообщения). Жандармы ничего не обнаружили, если не считать двух-трех листовок, оказавшихся где-то под скатертью, номера легального журнала "Правда" и "Работника". Но вот жандармы оживились. Подтянулся ротмистр. В дверях комнаты появился щеголеватый жандармский офицер с пушистыми длинными усами и властным видом. "Ну, что нашли?" - обратился он к Карпову. Тот показал на "трофеи", лежавшие на столе. Взглянув на них, новый жандармский чин, оказавшийся, как вскоре выяснилось, начальником Иркутского охранного отделения ротмистром Гавриловым подошел к печи, засучил рукава синего мундира, отворил заслонку и извлек из отдушины один за другим небольшие свертки, в которых находились номера "Искры", книга В. И. Ленина "Что делать?", переизданная Сибирским социал-демократическим союзом статья Ильича "С чего качать?", брошюра "Песни революции" и т. д. Затем Гаврилов увел Карпова и околоточного из моей комнаты, а нас с Андреем оставил под присмотром двух жандармов. Разговаривать нам было запрещено. Но все же нам удалось обменяться несколькими фразами. Еще раз напомнили друг другу: "От всяких показаний отказываемся". Прошло некоторое время, и Гаврилов появился в нашей комнате с новым "трофеем" в руках - посерьезнее листовок и брошюр. Он нашел в подвале за деревянной обшивкой противень с остатками гектографической массы, чернила для гектографии, две стопы чистой бумаги, предназначенной для печати. Нам казалось,

 

 

Владимир Васильевич Максаков (1886 - 1964)-один из старейших участников русского рабочего революционного движения, ученый-коммунист, один из организаторов и руководителей архивного дела в СССР, видный советский педагог. Воспоминания В. В. Максакова, публикуемые здесь, повествуют о первых годах его революционной деятельности.

 
стр. 120

 

что все это было так хорошо законспирировано, что никто и никогда не сможет ничего найти. Возникло подозрение, что кто-то подсказал жандармам о наличии "вещественных доказательств". Теперь мы ожидали еще одной неприятности. В том же месте, но с другой стороны находились издания махаевской литературы. Эти издания мы предполагали уничтожить или хотя бы зарыть где-нибудь подальше, так как они нам были не нужны, а взяты лишь на временное хранение. Но ни того, ни другого не было сделано. Так и осталась эта литература за стенкой подвала. К счастью, Гаврилов, по-видимому, обрадовавшись находке гектографа, успокоился и не стал осматривать стены подвала (все это пролежало на месте до выхода "на волю" Андрея Знаменского. Он был освобожден из тюрьмы раньше меня и постарался побыстрее избавиться от опасного чужого "имущества").

 

Было раннее утро, когда нам было приказано собраться, взяв смену белья и верхнее платье. Вывели нас на улицу, где уже поджидали две извозчичьи пролетки. Нас привезли в иркутскую тюрьму. В тюремной конторе были соблюдены какие-то формальности, нас тщательно обыскали, и вскоре за нами захлопнулась дверь, ведущая во двор тюрьмы. Затем мы оказались в каком-то коридоре: налево - пара окон с решетками, направо - двери, обитые железом, с большими засовами и с еще большими замками. Загремели ключи, отворилась одна камера, затем другая. Нам "предложили" их занять. Опять громыхание засовов, захлопывание тяжелых дверей, звон ключей, и я остался один. Камера была почти четырехугольная, маленькая, с небольшим оконцем с железной решеткой. Из рассказов товарищей я знал, что в иркутской тюрьме две "секретки": старая и новая. Новая - только что отстроенная. Было очевидно, что я попал в старую "секретку". Присел на табуретку, слушаю. Время от времени раздается звон ключей, громыхание засовов и дверей, шепот. В двери "глазок", постоянно открытый. В нем видна только белая стена напротив и изредка мелькают какие-то тени. Вдруг "глазок" закрылся, и послышался голос: "Заключенный! В глазок и в окно не заглядывать, не шуметь и не говорить!" И как бы в ответ на это послышался голос одного из товарищей, которого я хорошо знал: "Товарищи, кого сегодня привели, назовите фамилии". Раздались громкие голоса: "Григорьев!", "Шнейдерман!", "Знаменский!". Я назвал свою фамилию. Но тут послышался шум, грохот, крики: "Молчать!". И все смолкло. Прошло некоторое время. Слышу за стеной стук, довольно явственно. О перестукивании в тюрьмах я знал. Знал и элементарную азбуку для перестукивания. Прислушиваюсь к настойчивым звукам. Улавливаю повторяющиеся цифры: 25, 43, 34, - а после интервала: 23, 14, 15, 42. Быстро восстанавливаю в памяти порядок азбуки, делю буквы на клетки и т. д. Но без карандаша это трудно сделать. Царапаю чем-то на известке стены. Получается. Скоро устанавливаю, что сосед спрашивает: "Кто здесь?" Прикидываю, как будет звучать моя фамилия, и отстукиваю: 32, 11, 24 и т. д. В ответ громкий стук. Прихожу к выводу, что меня поняли. Тогда стучу: "Кто вы?". Получаю ответ: 13, 21, 43, 34, 54, 25, 24, 38, то есть "Ветошкин". Михаила Кузьмича я знал по рассказам. Он учитель, был арестован, кажется, в феврале, за три месяца до нашего ареста. Трудно передать, как легко стало у меня на сердце. Рядом товарищ, держит со мной связь. Вскоре после длительного стука с большими интервалами, чтобы не попасться надзирателям, Ветошкин сообщил мне, что сегодня ночью привезли в тюрьму человек 15, часть из которых поместили в новую "секретку", а часть, как и меня, в старую.

 

За нарушение тюремного порядка большинство новичков перевели в новую "секретку". В старой остался только я и Шнейдерман: нам не хватило там камер. От Михаила Кузьмича я узнал также, что здесь, в старой "секретке", сидят политические В. Л. Шанцер, К. А. Попов, А. И. Ширямов и некоторые другие, направляемые в Александровский централ, а оттуда с весенней партией арестантов в Якутскую ссылку. Как я выяснил впоследствии, К. А. Попов - старый партийный работник, социал-демократ, позднее работал в Иркутске (после амнистии 1905 г. ), а затем в Омске. Во время гражданской войны был в Иркутске, допрашивал Колчака в качестве заместителя председателя губчека. Умер в Москве, будучи профессором кафедры истории КПСС в МГУ. В. Л. Шанцер, старый марксист, большевик, после возвращения в 1904 г. из Якутской ссылки работал в Москве под кличкой "Марат", был арестован накануне Декабрьского вооруженного восстания. После освобождения работал в Омске вместе с В. В. Куйбышевым и К. А. Поповым, а затем находился в эмиграции.

 
стр. 121

 

А. И. Ширямов, освобожденный по амнистии, возглавил в Октябрьские дни 1917 г. одну из боевых дружин Иркутского комитета РСДРП, потом работал в Омске, Барнауле, на Дальнем Востоке и в Иркутске. В Иркутске возглавлял местный военно-революционный комитет. По приказу ВРК, им подписанному, в 1920 г. был расстрелян "верховный правитель" Колчак. Впоследствии он много лет работал в Главполитпросвете, умер в 1955 г. в Москве.

 

Михаил Кузьмич организовал доставку мне книг, так как первое время - до допроса и решения, на каких основаниях я буду "содержаться" в тюрьме, - передача книг и даже получение их из тюремной библиотеки мне не разрешалось. Снабжение меня книгами было организовано так. М. К. Ветошкин брал на прогулку с собою одну из книг (первая из них была, твердо это помню, "Вестник всемирной истории и литературы" с обширной статьей Ветринского "А. И. Герце", его друзья и знакомые", которую я прочитал с большим интересом) и незаметно от надзирателя прятал ее под пол караульной будки, стоявшей во дворике, где происходили прогулки политических. Во время своих прогулок я незаметно извлекал книжные дары Михаила Кузьмича.

 

Но самым интересным во время сидения в старой "секретке" были своеобразные политзанятия. Организовали их заключенные в новой "секретке", пользуясь разрешением открывать на ночь форточки в дверях камеры. Разрешение это было получено после длительной борьбы и голодовки, вызванных тем, что стены камер новой "секретки" были совершенно сырыми. Их только что выстроили, оштукатурили к, не дожидаясь того времени, когда просохнет штукатурка, заселили политическими. Своими легкими товарищи начали высушивать мокрые стены камер. Начались головные боли, одышка, ревматические заболевания суставов. Врачи из тюремной инспекции, и те признали, что камеры непригодны для заключенных. Однако в течение продолжительного времени эти протесты ни к чему не приводили. Прославившийся своей жестокостью смотритель тюрьмы Савицкий и тюремный инспектор Зайцев не обращали внимания даже на доклады своих подчиненных. Но голодовки и бурный протест с требованием вызвать губернатора сделали свое дело. В новой "секретке" на ночь, после проверки и смены караула, надзирателям разрешалось открывать форточки "для просушивания". Этим и воспользовались заключенные для переговоров между собой. Дежурные надзиратели в отсутствие "старшего" смотрели сквозь пальцы на эту вольность. Разумеется, это было связано с материальной заинтересованностью надзирателей (за разрешение вести переговоры они получали от нашего старосты определенное вознаграждение из сумм, получаемых с воли от Красного Креста). Любопытное, хотя и несколько страшноватое зрелище представляли головы товарищей, высунувшиеся в форточки дверей. Я как-то был вызван в тюремную контору и вышел оттуда после проверки, когда уже форточки были открыты. Впечатление, когда меня проводили по коридору, создалось такое, будто висят гильотинированные головы. Меня подгоняли, чтобы я не задержался у какой-нибудь двери. Головы улыбались, что-то кричали, но не было видно ни рук, ни ног. До сих пор у меня сохранилась эта картина в памяти. Голова высовывалась в форточку с трудом. При повороте ее влево или вправо видны были только выступы стены, в которую вделана дверь. Соседа по камере, конечно, не видно. Напротив - стена или зарешеченное окошко во дворик для прогулок заключенных. Так, не видя друг друга, ведут разговор между собою заключенные. Но вот где-то хлопнула дверь, послышался звон ключей, грохот засовов - идет "старший". Все головы исчезают в камере. Мертвая тишина. Бормотание рапорта, шаги. Тени скользят мимо камеры, и снова звон ключей, грохот засовов, хлопанье дверей. И опять тишина. И вновь высовываются головы...

 

"Вольности" новой "секретки" были использованы и в старой "секретке". Были длительные переговоры нашего старосты со смотрителем, угрозы с обеих сторон, подготовка к голодовке. Староста новой "секретки" заявил смотрителю, что в случае голодовки заключенных в старой "секретке" новая "секретка" также начнет голодовку. И разрешение было получено. В первую ночь мы буквально не могли наговориться. Стоял невообразимый гул. Всем хотелось перекинуться словом с друзьями, часто сидевшими на расстоянии 10 - 15 камер (всего камер в старой "секретке" было 15, а в новой - 20, Столько же и заключенных, желавших поговорить друг с другом). Ста-

 
стр. 122

 

роста К. А. Попов навел порядок уже на другой день. Была установлена очередность разговоров. Первые два часа были даны для общих бесед, сообщений и докладов, которые организовывал староста. Через несколько дней после наступления "вольностей" староста предложил использовать эти часы для "политзанятий". Руководителями занятий были талантливые люди: тов. Марат (В. Л. Шанцер) - адвокат по профессии, образованный марксист, прекрасный оратор; К. А. Попов - вдумчивый, опытный пропагандист, лектор, человек большой эрудиции. Их доклады остались навсегда в памяти сидевших в 1904 г. в старой "секретке". Трудно передать незабываемое впечатление, которое произвели на меня, тогда еще очень молодого революционера, оба пропагандиста, хотя я до этого был в кружке весьма талантливого пропагандиста Г. И. Крамольникова. Лекции Шанцера и Попова расширяли кругозор слушателей в области всемирной истории (Шанцер), истории революционного движения в России (Попов). Позднее мы часто с М. К. Ветошкиным вспоминали этих лекторов - наших первых наставников в области марксистско-ленинской теории. Должен сказать, что от Шанцера мы впервые тогда получили более обстоятельное, конкретное представление о роли В. И. Ленина как признанного вождя социал-демократической партии, теоретика и организатора. "Что делать?", "С чего начать?", "К деревенской бедноте" и многие статьи из "Искры" мы, разумеется, изучали еще до тюрьмы. Знали мы и о роли В. И. Ленина на Втором съезде партии. Но вот от Шанцера лично я, например, узнал, что автор книг "Развитие капитализма в России" и "Что делать?" - одно и то же лицо. Попов в этом отношении был более сдержан, а наши старые иркутские товарищи на эту тему с нами совсем не говорили, а высказывать какие-либо предположения на этот счет было не принято в те времена.

 

Скоро, однако, закончилось мое пребывание в тюремном "университете" с таким квалифицированным профессорско-преподавательским составом. Иркутскую тюрьму начали освобождать от старых "политических". Часть из них переводили в Александровский централ, в том числе и наших профессоров, а также Ветошкина, Ширямова, Гостиловского и др., а нас, арестованных 19 мая, - в новую "секретку". От Шанцера и Попова я получил большой список литературы для тюремного самообразования по философии, истории, политической экономии и распрощался с ними.

 

С Шанцером я уже больше не встречался, а с Поповым работал в ноябре - декабре 1905 г. в Иркутском комитете. Через двадцать лет мы встретились с ним в Москве. В то время он был ректором Института красной профессуры. С 1932 г. - опять совместная работа, в стенах Московского государственного историко- архивного института в качестве заведующих кафедрами. С М. К. Ветошкиным я близко сошелся в Москве, когда, как и он, работал над изучением истории сибирского большевистского подполья. Ветошкин был профессором кафедры истории КПСС в Московском университете.

 

В новой "секретке" я очутился в камере N 16, рядом со А. А. Знаменским (камера N 15) и П. И. Быковым (камера N 17). О трагической судьбе Быкова вспоминаю следующее. Вольноопределяющийся Быков через А. И. Попова- Коновалова, расстрелянного в январе 1906 г. генералом-карателем Ренненкампфом, был связующим звеном между Иркутским комитетом и группой юнкеров, сочувствовавших нашей партии. Его арестовали. Из тюрьмы он написал кому-то записку, которая была перехвачена жандармами. Записка изобличала его в прямых связях с Иркутским социал-демократическим комитетом. Быков уже надеялся, что его освободят из тюрьмы, но эта злосчастная записка привела его на скамью подсудимых. С военным человеком, каким был Быков, расправа оказалась короткой. Военный суд, не имея в своем распоряжении почти никаких улик против Быкова, приговорил его, однако, к 12 годам каторжных работ. Неслыханный приговор! Для Быкова, еще молодого, не закаленного в борьбе революционера, проведшего больше года в одиночном заключении, нервируемого беспрерывными допросами жандармов, с подорванным здоровьем от долгого пребывания в сырой камере новой "секретки", каторжный приговор был, по существу, смертным приговором. Он сам и все его товарищи это хорошо понимали. Была слабая надежда на отмену жестокого приговора главным военно-судебным управлением в Петербурге. Была и другая надежда - спастись от неминуемой смерти в каторжных застенках бегством. Согласие от Иркутского комитета на побег было получено. Возник вопрос: каким путем осуществить этот побег? Решено было перепилить ре-

 
стр. 123

 

шетку в окне камеры с тем, чтобы через него попасть во двор для прогулок. Отсюда он должен был вместе с другим встретившим его здесь заключенным пробраться в другой двор, а оттуда через забор тюрьмы бежать на волю. Быков в общем одобрил план но при этом спросил, не будет ли это сопряжено с жертвами, не пострадает ли кто-либо из часовых или тюремных надзирателей. За себя он не опасался. "Даже смерть, только не каторга!" - говорил он. Но, не получив никаких заверений на этот счет, наотрез отказался бежать. А через несколько дней перестал отвечать на стук в стену. Уголовный, обслуживавший его камеру, сказал нам, что Быков пищу не принимает, целый день лежит неподвижно, сильно кашляет. Мы подняли тревогу, вызвали смотрителя, который распорядился направить его в больницу. Через несколько дней мы получили известие, что Быков скончался. Так была загублена жизнь молодого революционера. Иркутский комитет издал и распространил тогда же по городу специальную листовку, написанную одним из товарищей в тюрьме и переданную на волю.

 

Как и в старой "секретке", вечерами в новой "секретке" обсуждались различные вопросы, читались рефераты, доклады. Помню доклад о творчестве Леонида Андреева, вызвавший оживленную дискуссию. Докладчик примитивно изобразил Василия Фивейского из рассказа Л. Н. Андреева "Жизнь Василия Фивейского" как некий образ русской интеллигенции, не находящей себе места в классовых битвах, мечущейся между пролетариатом и буржуазией, не видящей правильного пути в этих битвах, уходящей из жизни и гибнущей. Автор доклада, считавшийся у нас ортодоксом-марксистом, заимствовал некоторые свои "теоретические" построения из только что появившегося в то время сборника "Очерки реалистического мировоззрения". Большинство из нас не так уж крепко были подкованы в вопросах философии и марксистского литературоведения и потому смогли лишь довольно робко отметить ошибки докладчика. Состоялись также доклады о Максиме Горьком, о положении рабочего класса на золотых приисках Сибири, о социалистах-утопистах и др.

 

Тюремная жизнь текла однообразно. Кто-то однажды посадил на каменистой почве дворика несколько подсолнечных зернышек, случайно попавших за решетку, и написал углем на стене около своего "огорода": "Осторожно! Посажены овощи!", "Овощи" сделались предметом огромного внимания всех выходивших на прогулку. И это вскоре погубило их. Кто-то написал на стене рядом с предостережением об осторожности: "Какие овощи?". Вслед за этим появились и другие записи: "Подсолнечники". "А почему только подсолнечники?". "Потому, что не посоветовались с вами", и т. д. Стена запестрела надписями, что явно нарушало "тюремные порядки". И не успели зернышки дать ростки, как тяжелые подошвы старшего надзирателя Сафарова затоптали "огород", а записи были стерты известкой. Так закончилось это "развлечение".

 

Поздней осенью мы узнали о провале склада литературы, находящегося в помещении библиотеки на Русиновской улице у заведующей библиотекой Е. И. Суворовой. Узнали, что Суворову посадили в женское отделение тюрьмы вместе с уголовными женщинами. Наш староста заявил от имени всех политических заключенных протест и потребовал перевести Суворову в новую или старую "секретку", где, как правило, содержались политические заключенные. Смотритель тюрьмы под предлогом, что в "секретках" содержатся только мужчины, сперва упорно не соглашался на перевод. Но под угрозой объявления голодовки пошел на это, предупредив, что камера Суворовой будет опечатана. Староста не возражал против этого смехотворного условия глуповатого смотрителя, и Суворова была торжественно, под гул голосов приветствий, выкрикиваемых в "глазки" дверей, помещена в одну из камер, на засов и замок, к двери которой была пристроена сургучная печать иркутской губернской тюрьмы. В первый же вечер мы узнали от Суворовой новости о военных событиях, о переменах в правительственных кругах, о вышедшей новой литературе, о настроениях в общественно-политических кругах. Разумеется, о партийных делах не могло быть и речи во время "публичной" информации. Только через перестукивание Суворова поведала соседу (Ковригину) о новых прокламациях Иркутского комитета, о пребывании в Иркутске какого-то товарища из центра и т. д. Эти сведения передавались по тюремному телеграфу только "избранным", то есть лицам, наиболее близким к Иркутскому комитету.

 
стр. 124

 

Крупным событием в нашей тюремной жизни было помещение зимой 1904- 1905 гг. в новую "секретку" нескольких "романовцев". Кого именовали "романовцами", известно теперь всем, кто знаком с историко-революционной литературой. Группа политических заключенных, направленных в Якутию, протестуя против введенных иркутским генерал-губернатором новых правил для ссыльных, заняла в Якутске дом некоего Романова, забаррикадировала его, запаслась продовольствием, огнестрельным оружием и решила не подчиняться новым правилам, не разъезжаться по улусам и другим назначенным для них "отдаленным местам" ссылки. В числе руководителей "Романовки" были: В. К. Курнатовский, старый большевик, впоследствии один из руководителей вооруженного восстания в Чите; А. А. Костюшко-Валюжанич, тоже большевик и тоже позднее активный участник вооруженного восстания в Чите; Л. Л. Никифоров, видный партийный работник Московской большевистской организации, и др. Как известно, при осаде "Романовки" солдатами был убит ссыльный рабочий Матлахов, имелись и раненые. Были жертвы и со стороны осаждавших. Суд приговорил почти всех "романовцев" к каторжным работам. Часть заключенных по совету адвокатов решила подать апелляционную жалобу. События в Якутске нашли большой отклик в России и за границей. Правительство вынуждено было пойти на уступку. Было назначено новое рассмотрение дела в иркутской судебной палате. Для этого "романовцев" направили из Якутска в Александровский централ и Иркутск. К нам в новую "секретку" попало, как я уже сказал, несколько "романовцев". Кстати сказать, правительственная "уступка" оказалась кажущейся. Иркутская судебная палата 5 апреля 1905 г. снова также приговорила "романовцев" к каторжным работам.

 

В числе находившихся в новой "секретке" "романовцев" был "лев", как его мы называли. О нем нельзя не сказать. Это уже упомянутый выше Лев Никифоров. В конце 1904 г., когда он попал в новую "секретку", в правительстве России произошли некоторые изменения. Министром внутренних дел был назначен Святополк-Мирский; наступила "эпоха доверия". Это сказалось на некотором оживлении общественной жизни. В либеральных кругах земцев и буржуазии заговорили даже о возможности "конституции". Появились газеты с оппозиционным душком. Кое-где организовывались банкеты земцев, выступавших с речами, в которых проскальзывали намеки на желательность конституции. Произошло незначительное ослабление и тюремного режима. У нас оно выразилось, в частности, в том, что на некоторое время открывались камеры, разрешалось общение друг с другом. Точно не помню, как это было обставлено, как будто "для проветривания и уборки камер", но хорошо помню, что я бывал в камерах у товарищей, где происходили даже небольшие совещания и просто дружеские разговоры.

 

Бывал я и мои старые товарищи по тюремному заключению (Знаменский, Шнейдерман, Жарков и др.) в камере большевика Никифорова. Л. Л. Никифоров - высокий, грузный мужчина с темно-русой бородой - своим внешним видом несколько напоминал один из портретов Бакунина. Камера его была превращена в склад книг. Книги были на полу, под подушкой, на постели; на книгах Никифоров даже спал. Потом я узнал, что отец Никифорова имел какое-то отношение к книжному делу и аккуратно снабжал из Москвы сына новой литературой. Никифоров охотно беседовал с нами. От него лично я многое слышал о крупных работниках партии, писателях-марксистах. Тогда я узнал, что И. И. Степанов на самом деле Скворцов, а А. А. Богданов, автор "Краткого курса экономической науки", - врач Малиновский. Я также был информирован о том, что псевдоним арестованного вместе с Богдановым в Москве Руджева - Базаров, а А. И. Елизарова, тоже арестованная с ним, сестра В. И. Ульянова. Никифоров рассказывал об аресте членов только что созданного после неоднократных провалов Московского комитета партии. Только расположились, кто на стульях, кто на кровати и даже на полу и хотели приступить к распределению обязанностей, как в комнату ворвался бледный, расстроенный хозяин квартиры: "Полиция!". Участники несостоявшегося заседания комитета остались на своих местах: бежать было некуда... Вскоре все они оказались в различных местах, излюбленных жандармами для административной высылки "заведомо неблагонадежных" лиц. Многое рассказывал он о Втором съезде партии, о котором имел сведения от непосредственных участников съезда, давал яркие характеристики наиболее видных

 
стр. 125

 

делегатов съезда Сам о" был большевиком. В. И. Ленин уже тогда был для него непререкаемым авторитетом. Довольно четко характеризовал он лидеров меньшевизма. Обстоятельно рассказывал он нам и о своем отношении к "романовцам" - "апеллянтам"; осуждал самый факт подачи апелляционной жалобы. Мы знали, что многие "романовцы" считали, что Никифоров не имел морального права осуждать апеллянтов, так как сам он по суду получил сравнительно небольшое наказание. Это было вызвано только тем, что в момент перестрелки и убийства солдат Никифоров, направленный перед этим в качестве парламентера для переговоров с губернатором, отсутствовал в доме Романова. Вообще-то он считался и был фактически вместе с Курнатовским и Костюшко одним из руководителей Якутского протеста 1904 года. И сам Никифоров считал себя вправе определить свое отношение к апеллянтам так же, как и каждый из романовцев. Во всяком случае, мы, иркутяне, после бесед с Никифоровым нисколько не сомневались в том, что перед нами опытный, преданный делу революции человек, большевик, к голосу которого необходимо прислушиваться. Много раз впоследствии мы, встречаясь, вспоминали с чувством глубокого уважения о скромном, обаятельном московском большевике, безвременно ушедшем из жизни. Он умер в Москве в годы революционного подъема.

 

События 9 января 1905 г. укрепили в нас веру в правильность выбранного нами пути. О том, при каких обстоятельствах и как было воспринято в тюрьме известие о 9 января, следует рассказать более подробно. В памяти сохранились даже мельчайшие подробности тех дней. Слухи о шествии рабочих Петербурга к царю и о расстреле их проникли к нам через надзирателей. В первый же после этого день свидания с родными в числе других неожиданно был вызван и я. У меня свидания были весьма редки: родных в Иркутске не было, а "невест" не хватало для большого числа арестованных. Вызов на свидание означал что-то необычное. В это время начались хлопоты о моем освобождении до суда под залог. Решил, что очередная "невеста" послана с каким-либо вопросом, касающимся поисков залогодателя. На свидании оказалась жена одного из членов комитета, хороший товарищ Т. Д. Попова. Шум многих голосов мешал разговору через две решетки, поэтому я, сославшись на то, что пришедшая ко мне на свидание больна, плохо слышит, попросил у дежурного помощника смотрителя разрешение на личное свидание. Помощник разрешил личное свидание на пять минут. Этого было достаточно, чтобы во время мимолетного объятия успеть получить от Татьяны Дмитриевны небольшой бумажный сверток. Вместе с тем она сказала, что действительно в Петербурге было организовано шествие рабочих к царю попом Гапоном, в результате чего было много убитых и раненых. Она же сообщила, что накануне в гостинице состоялся банкет либеральной иркутской интеллигенции, на котором от имени Иркутского комитета выступил Гомер (кличка разъездного агитатора Сибирского Союза А. А. Мельникова, впоследствии одного из руководителей вооруженного восстания в Красноярске, осужденного на каторгу и после отбытия ее отошедшего от революционного движения). Простившись с "невестой", поверхностно обысканный надзирателями, я поспешил в новую "секретку" и по дороге в камеру во всеуслышание сообщил заключенным потрясающую новость, добавив при этом, что обо всех подробностях они узнают вечером. В свертке, полученном на свидании, я обнаружил вырезки из газеты "Восточное обозрение" с правительственным сообщением о 9 января, а на папиросной бумаге - письмо от Иркутского комитета с оценкой этого события. Иркутский комитет писал, что роль Гапоня нелепа, социал-демократы к шествию отношения не имели, но при всех условиях события 9 января имеют огромное революционизирующее влияние на массы. Начавшиеся повсеместно стачки свидетельствуют об этом.

 

Сговорился с товарищами, бывшими до тюрьмы членами комитета. Вечером решили огласить все вырезки из газет и сделать сообщение, в котором была бы дана оценка событий. Первое было поручено М. П. Ковригину, обладавшему громким голосом, а второе - Никифорову, который к тому времени считался признанным авторитетом в партийных вопросах и, ознакомившись с письмом комитета, одобрил его оценку событий 9 января. Прочитанные газетные сообщения произвели огромное впечатление на нас. Никифоров говорил, что это событие является проявлением большого революционного подъема в пролетарских массах, что за Кровавым воскресеньем вскоре последуют дни вооруженной борьбы, дни победоносного восстания рабочего

 
стр. 126

 

класса не под руководством какого-то тюремного попа, а под руководством партии пролетариата - РСДРП.

 

В марте 1905 г. некоторых из арестованных 19 мая 1904 г. (А. А. Знаменского, Д. П. Феденева, А. Л. Левашова, Т. Харитонову и меня) вызвали в судебную палату, помещавшуюся тогда на Тихвинской площади. Здесь каждому из нас вручили копии обвинительного акта, в котором нам предъявлялось обвинение по 126 ст. Уголовного Уложения в принадлежности к РСДРП - "преступному сообществу, поставившему своей целью ниспровержение существующего строя путем вооруженного восстания". Нам предложили расписаться в получении обвинительного акта и ознакомиться с томами следственного дела. В делах мы обнаружили, в частности, "те все наши тюремные письма на "волю" через тюремных надзирателей, которых подкармливали и заключенные и их родные, когда они приносили очередную "почту", были скопированы и вшиты в дело как вещественное доказательство того, что мы и в тюрьме не оставляли своих "вредных замыслов". Кстати сказать, некоторые товарищи были в письмах слишком откровенны: писали о присылке в тюрьму прокламаций, называли некоторые клички, даже фамилии бывших на воле товарищей и т. п. Эти сведения, усугублявшие "вину" арестантов, были использованы и жандармами и следователем, когда им было передано дело. Следует сказать, что вначале наше дело предполагалось передать, как это вообще происходило с делами о "государственных преступниках", на рассмотрение Особого совещания министерства внутренних дел, где обычно привлекаемые приговаривались к ссылке в административном порядке на срок до десяти лет. Но в конце 1904 г. был издан закон, по которому дела о "государственных преступниках" должны были рассматриваться судебной палатой или военно-окружным судом. Вот почему наше дело после предварительного дознания в жандармском управлении было передано следователю по особо важным делам иркутской судебной палаты.

 

1905 год на улицах Иркутска

 

Вскоре Знаменский, а затем и я были освобождены под залог до суда. На воле я сразу же ушел с головой в партийную работу. Наиболее серьезным было поручение комитета о распространении в день суда над "романовцами" прокламаций. Руководство демонстрацией, ответственность за революционный порядок были возложены на Попова, тоже незадолго перед тем освобожденного из тюрьмы. Речь поручалось произнести одному из товарищей, бежавшему из ссылки, которого полиция в лицо не знала. Он должен был сразу же после демонстрации выехать из Иркутска. Накануне демонстрации с одним из товарищей я пошел посмотреть место будущих действий. Мне хотелось уточнить, где должны быть распространители листовок, откуда удобнее говорить оратору, куда собрать товарищей, которым поручено охранять оратора и отбить его от полиции в случае, если его попытаются арестовать. Нужно было установить путь следования арестованных "романовцев" к зданию суда с тем, чтобы расположить к ним ближе демонстрантов. Когда мы уже обошли здание, осмотрели его снаружи, узнали, где находится вход, через который проводят подсудимых, у здания появился отряд полицейских во главе с полицеймейстером и его помощником. Полицеймейстер меня, по-видимому, вспомнил: осенью 1903 г. меня вызывали в полицию после одного случайного столкновения с полицейским чином, и этот самый полицеймейстер Никольский тогда пригрозил мне высылкой из Иркутска, если я буду вызывающе вести себя по отношению к полиции.

 

Он подошел ко мне и спросил: "Что вы здесь делаете?". "Ничего, - ответил я, - иду в библиотеку". Городская публичная библиотека находилась как раз позади здания судебной палаты. "Немедленно уходите отсюда. Если не уйдете, я прикажу вас арестовать. Вас только что освободили из тюрьмы, а вы опять за свое". "Что это "за свое"? Разве здесь запрещено ходить? Никуда я отсюда не уйду!" - по-мальчишески крикнул я. Полицеймейстер махнул рукой: "И как вам неймется! Все время будете сидеть по тюрьмам". Надо полагать, осмотр площади перед зданием судебной палаты был вызван разработкой плана разгона демонстрации, о которой полиция как-то пронюхала. Это подтвердилось на следующий день, когда через 5 - 10 минут после начала демонстрации большие наряды полиции под командой пристава окружили всю площадь, а сам полицеймейстер оказался в вестибюле здания судебной

 
стр. 127

 

палаты, изредка появляясь во время речи нашего оратора на крыльце. Недалекий он был человек, хотя и с хитрецой. Так, 22 октября 1905 г., после получения Манифеста 17 октября, которым провозглашались "свободы", Никольский, находясь с нарядом полиции у входа в Общественное собрание, увидав группу товарищей, только что освобожденных по амнистии из тюрьмы, бросился к одному из них с объяснениями и словами: "Поздравляю, поздравляю! Ну вот, зачем же нужны были прокламации, демонстрации, когда сам государь дает нам свободы..." А в конце декабря 1905 г., узнав о массовом вооруженном восстании, об убийстве своего помощника Драгомирова, он объявился больным и оставил иркутскую полицию без начальства. Этим, кажется, и кончилась карьера полицеймейстера.

 

Демонстрация прошла успешно. Около 5 - 7 часов вечера у здания начала собираться публика. Много было учащихся. Когда раздался возглас оратора: "Товарищи!", - из окна судебной палаты послышались крики: "Долой самодержавие!". Возгласы "романовцев" были подхвачены собравшимися на площади, а затем наш оратор произнес краткую, но яркую речь, клеймившую самодержавие за расправу со своими политическими противниками. На всю площадь прозвучало приветствие оратора "романовцам" и возгласы "Долой самодержавие!", "Да здравствует вооруженное восстание!". В толпе раздалось пение "Марсельезы", "Вы жертвою пали". Полиция бездействовала, и тогда собравшиеся двинулись по близлежащему переулку к Большой улице. Уже темнело. Приказчики, закончив работу в магазине, и пешеходы с тротуаров присоединились к демонстрантам, которые пошли с песнями по направлению к Ангаре. Вскоре на извозчике появился популярный певец баритон Брагин, незадолго до этого передавший часть сбора со своего бенефиса Иркутскому комитету. Переговоры с ним вела Л. И. Серебрякова. Популярность его, как прекрасного исполнителя Онегина, Демона, дон Жуана, Риголетто, была огромна. Поравнявшись с демонстрантами, он встал в пролетке, поприветствовал идущих и вместе со всеми стал петь революционные песни. Все это вдохновляло молодежь.

 

Демонстранты шли во всю ширину площади. На всем пути летели в воздух листовки. Но вот кто-то сказал, что впереди казаки и конные городовые. Часть демонстрантов и примкнувшие прохожие начали расходиться. Но основное ядро продолжало путь по направлению к театру. У Средне-Амурской улицы появились казаки. Защелкали нагайки. Послышались крики избиваемых, возмущение публики. Некоторые пытались дать отпор, бросая в казаков камнями. Но было ясно: борьба неравна. Часть демонстрантов отступила назад, а здесь наткнулась на скопление городовых и вынуждена была бежать на 3-ю Солдатскую и другие прилегающие улицы. Люди, идущие во главе демонстрации и в первых ее рядах, прорвались к театру, но здесь их ждала засада: городовые. Демонстранты бросились переулками к Ангаре, миновали дом генерал-губернатора и намеревались вернуться к центру города. А здесь их поджидал взвод казаков. С криками набросились они на толпу и начали нещадно взбивать нагайками всех, кто оказался перед ними. Впервые я и мои товарищи из числа распространителей литературы получили крещение казачьими нагайками. До тех пор мы о нагайке слышали только, распевая популярную в то время студенческую песню с припевом: "Нагаечка, нагаечка, нагаечка моя, вспомни ты, нагаечка, 8 февраля" (день избиения казаками студентов на улицах Петербурга). Пели мы эту песню, не вдумываясь в смысл. Теперь мы испытали на себе, что скрывалось за этим своеобразным мазком казачьей плети. Озверевшие казаки избивали нас жестоко. На теле долго не заживал кровавый рубец. Как уцелело мое лицо, я просто не знаю. Мы спаслись в сквере перед театром, перебравшись через невысокую его ограду.

 

В то время, как происходила расправа над демонстрантами, из здания судебной палаты на площадь, где перед этим началась демонстрация, была выведена вся группа "романовцев". В окружении конвойной команды и конных городовых "романовцев", сопровождаемых родными и товарищами, переулками, в обход людных улиц, повели в тюрьму. И здесь слышались звуки марша "Вы жертвою пали" и "Марсельезы". Их пели и сопровождавшие "романовцев" и сами "романовцы". Полиция и жандармы, встревоженные слухами о возможных массовых побегах, не запрещали пение, спешили скорее довести подсудимых до тюрьмы.

 

Уличная демонстрация 5 апреля, в день суда над "романовцами", была первым в Иркутске открытым революционным выступлением, организованным Иркутским коми-

 
стр. 128

 

тетом партии. Все население было возмущено расправой над мирной демонстрацией. Самые "благонамеренные" обыватели выражали сочувствие "романовцам", осужденным снова на каторгу, и участникам демонстрации - жертвам жандармско-полицейской расправы. На "сборных листах" Иркутского комитета появились цифры пожертвований на оружие. Молодежь предлагала свои услуги комитету, готова была выполнять всякое рискованное поручение. Легче стало находить пристанище для бежавших из ссылки, квартиры для собраний.

 

По-своему, тихо и мирно решили отметить "романовский" процесс и иркутские либералы. О самих "романовцах" они не очень думали. Их привлекли известные столичные адвокаты Зарудный и Переверзев, приехавшие в Иркутск в качестве защитников подсудимых. Их "героизм" и решили отметить иркутские либеральные краснобаи. Дня через два-три после описанной демонстрации в Общественном собрании был устроен банкет в честь приезжих гостей. Планировались слащавые речи иркутских балалайкиных, а потом шампанское и прочее для избранных. Иркутский комитет решил направить своих представителей на банкет с тем, чтобы они показали бесплодность либеральных разглагольствований в то время, когда страна накануне революции и вооруженного восстания. После открытия банкета кто-то прочитал адрес, в котором превозносились смелость и самоотверженность столичных адвокатов. Когда аплодисменты стихли, слова попросил оратор, направленный сюда социал-демократическим комитетом. Устроители запротестовали: "Кто вы, от имени кого выступаете?". "А вот услышите", - отвечал тот. Пока шло это препирательство, нарушившее "мирное" течение банкета, вдруг раздался топот многочисленной толпы, и в зале появился полицеймейстер во главе с внушительным отрядом солдат и городовых. Все проходы были заняты этими непрошеными гостями. В зале поднялся неимоверный шум. Слышались возгласы наших товарищей: "Долой самодержавие!", "Долой полицию!". Смущенные распорядители банкета начали уговаривать полицеймейстера дать им возможность мирно закончить банкет. Но тот был непреклонен. А когда продолжились речи, он скомандовал бить в барабан. Не удалось либералам тихо и гладко, мирно, без шума провести так хорошо продуманный в пику социал- демократам банкет. Иркутский комитет в очередном номере "Летучего листка" в статье заклеймил подобные формы "борьбы" с царским самодержавием.

 

9 апреля в судебной палате над нами, обвиняемыми в принадлежности к Иркутскому комитету партии, состоялся суд. Следуя партийным директивам, мы отказались от всяких показаний. Мои сопроцессники, за исключением А. А. Знаменского, который был приговорен к 8 месяцам тюрьмы и отсидел свой срок во время предварительного заключения, после суда вернулись в новую "секретку". А меня, как несовершеннолетнего, оправдали. Так мы со Знаменским оказались на воле. Для нас началась жизнь, полная революционного накала.

 

...18 апреля, почти стихийно, в театре произошла новая демонстрация. Мы решили разбросать во время спектакля первомайские прокламации. Это сделать было удобно перед началом акта, когда в зале гасили электричество. "Распространители" сидели в разных концах балкона и галерки и ждали сигнала. Когда сигнал был дан, сверху в партер посыпались красные и белые листки. В зале произошло смятение. Оркестр смолк. Включили электричество. Листки кружатся в воздухе. Толпа расхватывает их. Часть публики, что побогаче одета, испуганно направляется к выходу. У дверей выстраиваются городовые. Неожиданно могучий голос с галерки начинает: "Отречемся от старого ми-ира...". Галерка и балкон подхватывают. В дверях - столкновение с полицией. Оказывается, полицеймейстер объявил всех находящихся на галерке арестованными.

 

Часть наших людей была внизу. Кто-то из них забрался на стул и громогласно объявил: "Мы, партер, не разойдемся до тех пор, пока не освободят задержанных на галерке!..". Заявление было встречено громом аплодисментов. Двери были закрыты. Публика уселась на свои места. Раздались революционные песни. Сидение затянулось за полночь. Часть публики начала засыпать, когда кем-то был предложен полицеймейстеру компромисс: отказаться от ареста и только переписать находившихся в галерее. Предложение было принято. Дело свелось к составлению длинного списка фиктивных фамилий, так как от подтверждения сведений документами мы отказались, заявив: "Кто же ходит в театр с паспортом в кармане!".

 
стр. 129

 

После этих двух выступлений для всех стало очевидным, что полиция оказалась бессильной в борьбе с растущим движением. Для характеристики общих настроений, царивших среди рабочих Иркутска, нелишне привести одну из многочисленных резолюций, принятых на рабочем собрании в марте 1905 года. "Мы, иркутские рабочие и работницы, - говорилось в ней, - собравшись по приглашению местного комитета Российской социал-демократической партии в количестве 40 человек и обсудив вопрос о современном положении рабочего класса, пришли к заключению: 1) вообще тяжелое положение рабочего класса стало невыносимым в последнее время благодаря войне; 2) виновником войны и бесправного положения рабочего класса является самодержавие; 3) единственный выход при настоящем положении как для нас, так и для всего рабочего класса один - уничтожение царской монархии путем народного восстания для созыва Учредительного собрания, избранного всеобщим, прямым, равным и тайным голосованием; 4) это Учредительное собрание прекратит войну, и только оно одно обеспечит народу политическую свободу в демократической республике, а рабочему классу возможность организоваться и бороться за социализм; 5) поэтому мы приветствуем призыв Сибирского социал-демократического союза к политической забастовке по линии Сибирской и Забайкальской железных дорог против царской монархии и войны и обещаем поддержать эту стачку во время народного восстания, мы примкнем к нему под знаменем Российской социал-демократической рабочей партии".

 

Лозунг "всеобщей стачки", брошенный в массы Сибирским союзом РСДРП, был подхвачен иркутской партийной организацией, которая повела энергичную работу в железнодорожном депо по организации забастовки. Первые вести о начавшейся стачке послужили сигналом для митингов и демонстраций. 31 июля среди бела дня по Большой Русаковской улице за город начали направляться группами иркутяне. Преобладала учащаяся молодежь. Было немало и рабочих. Такое движение не осталось незамеченным охранкою, которая мобилизовала все свои силы. Открыл митинг В. Охоцимский, который выступил с докладом на тему о всеобщей стачке. Когда были замечены первые наряды полиции, доклад пришлось прервать. Собравшимся была предложена резолюция с призывом поддержать бастующих, принятая единогласно. Тут же было решено идти в город и попытаться устроить демонстрацию.

 

На Большой улице к вечеру постепенно стали собираться демонстранты. Началось пение революционных песен. Группы объединились. К ним начали примыкать гулявшие. Демонстранты направились к Интендантскому саду. Здесь они выбросили красный флаг и потребовали от оркестра исполнения "Марсельезы". Внушительные размеры манифестации заставили полицию держаться в стороне. Когда уже совсем стемнело, к саду были стянуты военные патрули, с помощью которых полиция намеревалась захватить руководителей демонстрации. Но эта попытка окончилась неудачей.

 

9 августа забастовали рабочие иркутского депо. Перед тем они выработали и предъявили администрации требования. Местные жандармские власти по поводу этих требований сообщали следующее в департамент полиции: "Рабочие передали нач. депо политическую резолюцию с добавлением, видимо, для приличия экономических требований". Забастовка окончилась 16 августа, на этот раз она не переросла во всеобщую. Но мы прекрасно знали, что это была лишь репетиция перед предстоящей всеобщей всероссийской стачкой. И, как репетиция, забастовка удалась. Закончена она была организованно, по предложению Иркутского комитета РСДРП. События развивались таким бурным темпом, что иркутская администрация оказалась бессильной даже регистрировать их. Стихийно организовывались профсоюзы, создавались объединения буржуазной интеллигенции, созывались съезды общественных организаций. Всюду произносились пламенные речи, распространялись революционные воззвания. В воздухе пахло грозой.

 

...В первых числах октября около "Коммуны" (на 3-й Солдатской улице) я встретил кого-то из членов комитета, незадолго перед тем сложившего полномочия из-за внутрипартийных разногласий. Из краткой беседы с ним я понял, что надвигаются серьезные события и что в силу этого следует срочно принять необходимые меры для восстановления комитета. Собрание состоялось в присутствии одного из членов Сибирского союза, кажется, Суслова. На нем был избран представитель от общего собрания, который совместно с одним членом бывшего комитета и представителем Сибирского союза должен был составить ядро нового комитета, могущее путем кооптации

 
стр. 130

 

пополнить свой состав. На этом собрании о предстоящих событиях говорили мало. Было ясно для всех, что не сегодня-завтра Иркутск вслед за Европейской Россией должен начать всеобщую забастовку. Сомнений в возможности ее проведения не было ни у кого.

 

13 октября Иркутский комитет РСДРП принял решение о проведении стачки. В тот же день в депо Забайкальской железной дороги было устроено общее собрание рабочих и служащих, которое единодушно поддержало эту резолюцию. Я прекрасно помню этот день. Ночью было условлено, что на общее собрание я должен пойти вместе с Н. Н. Баранским (Николай Большой)1 .Баранский должен был выступить от имени Иркутского комитета с призывом присоединиться ко всеобщей стачке. Чуть брезжит рассвет. Хлопьями падает снег. Мы с трудом двигаемся по железнодорожным путям. Ноги вязнут в сугробах. Стороной обходим молчаливые фигуры городовых и железнодорожных сторожей. Спотыкаемся о рельсы, запушенные стрелки; пробираемся между грудами железного лома, полуразрушенными вагонами.

 

Темная пасть депо. Гул голосов. Кто-то истерически-нервным, слезливым голосом говорит: "Наша партия, убившая Сипягина, убившая Плеве, идущая во главе крестьян, зовет нас примкнуть ко всему страдающему, захлебывающемуся в слезах, рвущему цепи, многострадальному народу русскому...". Оратор неожиданно замолкает на самой высокой ноте. Его заслонила фигура Н. Н. Баранского. Он отстранил истеричного народолюбца эсера и попросту, "по- рабочему" рассказал о революционной борьбе в России. Рабочий класс берет за глотку самодержавие. Иркутский комитет партии поручил ему предложить рабочим депо примкнуть ко всеобщей стачке. Да здравствует всеобщая стачка! Да здравствует вооруженное восстание! Да здравствует рабочий класс и его партия! В толпу брошены сотни прокламаций комитета, принесенные нами. Жадно потянулись к ним рабочие. Запели "Марсельезу". Еще громче... Большой радостной толпой мы направились в город, чувствуя, что революция началась и у нас в Иркутске.

 

...События развертываются с кинематографической быстротой. Беспрерывные митинги. Толпы народа на улицах. Наша типография печатает листовки. А когда стачечный комитет, составленный из разношерстной компании представителей всех интеллигентских профессий, начал обнаруживать свою мелкобуржуазную сущность, по призыву партийного руководства было решено создать параллельный рабочий стачечный комитет, который фактически и возглавил стачечное движение.

 

17 октября. С утра стали распространяться зловещие слухи о готовящемся погроме. В полицейском участке организуется черная сотня. Возглавляет ее пристав Щеглов. Переодевают городовых, мобилизуют дворников, лавочников, мясников.

 

В клубе приказчиков организуется дружина. Создаются пятерки, десятки. На столах лежит оружие. Много молодежи. Шумно, беспорядочно. Деловито и спокойно командует социал-демократ Марк Минский, только что назначенный начальником дружины.

 

Получено известие: у здания управления дороги, где назначен митинг, собирается черная сотня. Надо подтянуть вовремя свои силы. Часть нашей дружины должна получить оружие в "Коммуне" на 3-й Солдатской улице. Спешим туда для установления связи. Толпы народа на базаре. Открыто ведется черносотенная агитация. В "Коммуне" людно. Записывают, кому выдается оружие. Не успели мы сообщить распоряжение Минского одному из "коммунаров", как вбежавший вслед за нами товарищ в сильном волнении, прерывающимся голосом выкрикнул: "Убили Виннера, Лагутина! Черная сотня окружила управление, скорее туда!".

 

Через пять минут мы были на месте. Толпа народа, солдат. Везут убитых, раненых. Озлобленные пьяные голоса. У многих в руках дубины... Мы протискиваемся к воротам управления. Во дворе сотни людей, пришедших на митинг. Выйти боятся. Чувствуется растерянность. На улицах слышны одиночные выстрелы. Наш начальник, кажется, Иванов, быстро соображает: "Попадем в капкан. Запрут ворота и нас живьем здесь возьмут или сожгут. Надо выбираться из ловушки". В воротах - пьяная, озверевшая толпа. Крики: "Бей их!", "Покажем свободу!", "Постоим за царя-батюш-

 

 

1 Николай Николаевич Баранский (1881 - 1961 гг.) - профессиональный революционер, после Октября - ученый, член-корресиондент АН СССР, автор рядз учебников по экономической географии СССР.

 
стр. 131

 

ку!". Иванов, с револьвером в руке, двинулся вперед... В него в упор стреляют раз, другой... Иванов, каким-то чудом оказавшийся невредимым, разрывает толпу хулиганов, за ним устремляются остальные. Под гул черной сотни и одобрение встретивших нас товарищей, дружинников из клуба приказчиков, идем в театр, где должен состояться митинг. На снегу кровь. Молча обходим места, напоенные кровью жертв революции.

 

Через три часа мы вышли из театра. На углу Большой Солдатской улицы навстречу нам из глубины переулка двигались толпы хулиганов, предводительствуемые высоким парнем, почему-то с колокольчиком в руке. Послышалась команда: "Дружина, вперед!" Защелкали выстрелы. Шедший впереди черносотенцев парень зашатался и упал. Хулиганы попятились. Еще нажим - бросились бежать, оставив десяток убитых и раненых. Их предводителем оказался выгнанный за пьянство псаломщик Канаровский. Вечером дружинники разбились на пятки. Организовали пункты Красного Креста...

 

Днем 18 октября полиция и солдаты окружили клуб приказчиков - один из центров, где происходили собрания, раздавалась литература, оружие. Дружинники были среди солдат. Солдаты из запасных охотно отвечали на вопросы, сочувственно принимали наши выпады против "фараонов" и офицеров. Было, однако, ясно, что они еще во власти казарменной дисциплины и сегодня активно с нами не пойдут. На наших глазах из клуба увели в тюрьму ряд товарищей. Получили вести об арестах в городской думе, на частных квартирах. Атмосфера становилась тяжелой. Власти явно переходили в наступление. Ночью стало известно, что с благословения генерал-губернатора графа Кутайсова черная сотня на следующий день устраивает молебен, после которого должны состояться крестный ход и избиение евреев, студентов- революционеров, рабочих. Комитет решил мобилизовать все силы для отпора.

 

В 4 часа утра на квартиру, где я ночевал с двумя товарищами, Соболем и Алявдиным, пришел секретарь комитета В. В. Виноградов (Владимирыч). Он разбудил меня и сообщил, что нужно немедленно распространить по всему городу извещение комитета о предстоящей черносотенной манифестации и погроме. Виноградов передал несколько тысяч листков, отпечатанных в нашей типографии. Надо было экстренно поставить на ноги всю мою "распространительную братию" (я ведал транспортом и распространением литературы). До рассвета оставалось два-три часа. За это время разыскать распространителей, передать им листки и распространить их было невозможно. Разбудили товарищей; принимаем решение самим взяться за распространение листков в городе, а в случае нападения - отстреливаться.

 

К 7 часам утра мы завершили свой обход. Побывали в Знаменском предместье, Порт-Артуре (поселок, где жили деповские рабочие), засыпали листовками центральные улицы города. На Амурской улице, около Общественного собрания, навстречу нам попался офицер. Когда не стало слышно его шагов, Алявдин бросил пачку листков. Ветер взметнул их вверх и веером разбросал по улице. Слышим выстрел, крик. Оглядываемся: к нам бежит офицер с револьвером в руке. Сворачиваем налево, но оттуда с 3-го полицейского участка бегут на выстрел полицейские. Направляемся к Общественному собранию - наперерез толпа солдат из соседней казармы. Выхватываем револьверы. Но толпа городовых, солдат и офицеров плотным кольцом окружает нас. Офицер почти в упор стреляет еще раз, тычет дулом револьвера в лицо, в бешенстве выкрикивает гнусные ругательства. Нас толкают, бьют, скручивают руки и волокут в участок.

 

Здесь нас встречает глава черной сотни пристав Щеглов. Составляют протокол. Нас выводят во двор, выстраивают, окружают солдатами и ведут в знакомую Иркутскую тюрьму. В холодном, огромном пересыльном бараке собралась разношерстная компания врачей, адвокатов, учителей. Были и рабочие. Беспрерывная дискуссия на тему о судьбах революции. Для нас во время этой дискуссии стало ясным больше, чем когда бы то ни было раньше, что в лице этих случайно попавших в тюрьму либеральных представителей мы имеем не попутчиков, а скорее врагов, что необходимо еще сильнее заострить борьбу против этих болтунов, при первом же дуновении реакционного ветерка готовых каяться, пресмыкаться перед начальством.

 

Нас освободили через три дня, по получении Манифеста. Прямо из тюрьмы привезли на митинг, созванный Иркутским комитетом партии. Море голов. Радостные, возбужденные лица, короткие пламенные речи. Председательствует по общему настоянию

 
стр. 132

 

Мандельберг, подчеркнувший, что он принимает это избрание как выражение доверия РСДРП, членом которой он является. Говорят Баранский, Знаменский, Иваницкий.

 

Через несколько дней Иркутский комитет официально, через газеты, организовал митинг, "посвященный" Манифесту 17 октября, на котором по предложению Баранского была принята следующая резолюция, определившая отношение социал-демократической организации к текущему моменту: "1) Манифест 17 октября не есть добровольный подарок, а уступка, вырванная у самодержавия с бою всероссийской политической стачкой, завоевание, купленное ценой крови. 2) Всеобщего, равного, прямого и тайного избирательного права Манифест не дает. Система сословных и многостепенных выборов, установленная Манифестом 6 августа для дворянства, купечества и крестьянства, остается в неприкосновенности. Каждый дворянин сохраняет по- прежнему столько же значения, сколько 60 крестьян. 3) Единственное изменение, внесенное Манифестом 17 октября в систему выборов, состоит в том, что к прежним 452 депутатам от дворян, купцов и крестьян будет прибавлено еще 20 депутатов от рабочих. Таким образом, крестьяне и рабочие будут играть в Думе исключительно декоративную роль. 4) За дворянством и купечеством по-прежнему обеспечено полнейшее и безусловное преобладание в Думе, поэтому и расширение прав этой Думы, обещанное Манифестом, является не расширением прав рабочего класса и народной бедноты, а исключительно расширением прав дворянства и купечества. 5) Обещая в Манифесте поделить всю власть с владельческими слоями буржуазии, правительство имело в виду приобрести себе союзников для борьбы с революционным движением рабочего класса. 6) Давая народу бумажку, правительство оставило штыки за собой. Обещая народу свободу на бумаге, оно продолжает проливать народную кровь. Призывая к успокоению, оно мобилизует тем временем повсюду черные сотни и организует самые возмутительные, самые ужасные зверства и погромы. 7) Но революция не кончилась, она еще продолжается. Она не может окончиться раньше, чем не будет достигнуто всенародное Учредительное собрание, пока не будет сломлена вконец и сметена с лица земли сила царского правительства. Очаги восстания, безработица в городах и голод в деревне не потухли и не могли потухнуть от царских обещаний... 8) Задача рабочего класса и всех, кто стремится к истинной народной свободе, должна заключаться в том, чтобы, не давая улечься революционному движению, направить его к окончательному уничтожению царской власти, к достижению самодержавия народа. 9) Поэтому всякого, кто теперь при продолжающемся восстании готов сложить уже оружие и принять участие в подкрашенной Манифестом 17 октября Государственной думе, мы объявляем предателем рабочего класса и изменником делу народной свободы. Всю ту свободу, которую вынуждено предоставить нам правительство теперь, мы возьмем, но возьмем не для того, чтобы примириться с ним, а для того, чтобы расширить свою борьбу против него. Мы будем готовиться, но не к участию к подкрашенной, фальшивой Думе, а к восстанию за всенародное Учредительное собрание на основе всеобщего, равного, прямого и тайного избирательного права".

 

На Луговой улице была снята квартира, в которой поселились Охоцимский (Петров), К. А. Попов и я, избранные членами Бюро Иркутского комитета РСДРП. Комитет благодаря кооптации увеличился до 25 - 30 человек. Необходимо было иметь более подвижной аппарат для повседневной работы. Такой аппарат и был создан в виде Бюро комитета. Бюро было своего рода "учраспредом" и "агитпропом". Сюда поступали требования на агитаторов. Отсюда давали "наряды" на выступления. В Бюро в особой книге регистрировались все события дня. Эта чрезвычайно интересная книга была мною сожжена в начале 1906 г., после разгрома организации. В помещении Бюро ночевали приезжие с мест. Тут же была устроена "читалка". Мы чуть ли не силой отнимали у приезжавших к нам железнодорожников "Новости жизни" и "Начало", которых не могли иначе получить. Иногда здесь устраивались заседания комитета. Но это было очень редко. Обычно заседания проходили в квартирах Юрховского, Филица и, кажется, Доринсена.

 

В Бюро мы начали вести учет членов организации, стали выдавать квитанции, удостоверявшие уплату членских взносов. Не раз в помещении Бюро мы собирались вместе с начальником дружины для обсуждения текущих вопросов (в ноябре - декабре начальником социал-демократической дружины был И. А. Локуциевский, его по-

 
стр. 133

 

мощником - В. А. Локуциевский). Был разработан устав дружины, намечены формы взаимоотношений начальника дружины с комитетом. Помню совещание с нашими профсоюзными деятелями - Бронтманом и Пшеславским. Они работали в Ремесленном клубе, где был создан своего рода Иркутский городской Совет профессиональных союзов. Нужно заметить, что в ноябре в Иркутске при содействии комитета было создано десятка полтора профсоюзов. За всякими запросами, справками, советами иркутяне обращались в Бюро. Последним днем деятельности Бюро было 31 декабря 1905 года.

 

Забегая вперед, отмечу, что на встречу Нового года пошел почти весь состав Иркутского комитета, все члены Бюро и даже работники "техники", что было верхом неконспиративности. Случайно избежало ареста 7 - 8 человек из состава комитета. На следующий же день рано утром я, обследовав с внешней стороны дом, где помещалось Бюро, и не заметив признаков обыска и засады, вместе с Мармантовым (если мне память не изменяет) пришел в помещение Бюро, уложил все вещи, сжег бумаги и вывез все имущество комитета на извозчике в квартиру, предложенную Мармантовым.

 

...Иркутский театр никогда не видал таких зрителей. Весь партер, ложи и, конечно, галерка и балкон были заполнены серыми солдатскими шинелями. Только шипели. Ни одного черного пятна. "Штатских" быть не должно... В солдатской шинели, далеко не на мой рост сшитой, сижу на балконе среди солдат. Первый солдатский митинг. Никакого начальства. Два-три офицера на сцене. Это выборные от гарнизона. Со сцены слышны пламенные речи, призывы к борьбе. Говорит по поручению комитета Генкин (кличка - Разин), бросает зажигательные речи какой-то вольноопределяющийся. С большим успехом выступает М. М. Константинов. Деповский рабочий Минак от имени рабочего класса России приветствует солдат.

 

Из театра солдаты выходят на парад-манифестацию рабочих депо. Торжественная встреча. Братание солдат и рабочих. Незабываемый момент. А перед тем кое-кто из военных врачей бегал к руководителям рабочей манифестации. "Уберите красные флаги. Солдаты могут отнестись к этому враждебно". Но крестьянин, одетый в солдатскую шинель, и рабочий депо встретились, как братья по борьбе. Под красным знаменем социал- демократического комитета впервые на улицах сибирского города стояли лицом к лицу рабочий и солдат. В разгар братания на Амурской улице появилась сотня казаков с красным флагом. Во главе их - казачий урядник Сизых. Он вывел сотню к восставшему народу. Бурные крики "Ура!". Приветствия.

 

Прибытие новых войск, уход запасных, провокации, колебания прапорщиков и врачей, принявших участие в солдатском движении, не дали возможности захватить пороховой склад, арсенал, арестовать генерала Ласточкина. Нужно также сказать, что Иркутский комитет РСДРП не овладел движением. Представители социал-демократии в этом комитете были в меньшинстве. В солдатских низах к голосу нашей группы очень прислушивались, но вырвать всю массу из-под влияния эсерствовавшего унтер-офицера Подкулинского (председатель стачечного комитета) и всей "верхушки" гарнизона группа не могла. Между тем в начале движения верных Ласточкину войск в Иркутске было не более двух сотен. Это прекрасно знали власти. Генерал-губернатор Кутайсов еще 5 ноября телеграфировал Дурново: "Брожение между войсками громадное, и если беспорядки будут, они могут кончиться только смертью тех немногих, которые еще верны государю. На войска рассчитывать трудно, а на население еще меньше. В общем положение отчаянное". К сожалению, это "отчаянное положение" властей не было использовано нами в полной мере... 4 декабря забастовка солдат окончилась. Снова разгул реакции. Генерал Ласточкин стягивал верные войска. В Питере Витте и Дурново снаряжали карательные экспедиции. С востока к походу готовился Ренненкампф, с запада - Меллер-Закомельский. Поднимала голову полиция. Заработала охранка. Начались первые аресты. 26 декабря в Иркутске было объявлено чрезвычайное положение. В 12 часов ночи полиция, жандармы, солдаты окружили дом на Детской площади и арестовали до 300 человек, большинство которых входило в состав местной социал-демократической организации. Среди арестованных был почти весь состав Иркутского комитета партии. Началось временное отступление сил революции...


Комментируем публикацию: Воспоминания. НАКАНУНЕ И В ДНИ ПЕРВОЙ РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ


© В. В. МАКСАКОВ • Публикатор (): БЦБ LIBRARY.BY Источник: Вопросы истории, № 10, Октябрь 1969, C. 120-134

Искать похожие?

LIBRARY.BY+ЛибмонстрЯндексGoogle

Скачать мультимедию?

подняться наверх ↑

Новые поступления

Выбор редактора LIBRARY.BY:

Популярные материалы:

подняться наверх ↑

ДАЛЕЕ выбор читателей

Загрузка...
подняться наверх ↑

ОБРАТНО В РУБРИКУ

МЕМУАРЫ, ЖИЗНЕОПИСАНИЯ НА LIBRARY.BY


Уважаемый читатель! Подписывайтесь на LIBRARY.BY на Ютубе, в VK, в FB, Одноклассниках и Инстаграме чтобы быстро узнавать о лучших публикациях и важнейших событиях дня.