А ПРОШЛОЕ КАЖЕТСЯ СНОМ

"В нем как бы слились доброта бабушки, живость, непосредственность и хлебосольство матери, твердость, прямота, порядочность и смелость тетки и бесконечное доброжелательство, гостеприимство и дружелюбие всей этой семьи", - так вспоминал о писателе Викторе Некрасове друг его юности...

Нынешним июнем, 17-го, Виктору Платоновичу Некрасову исполнилось бы 90 лет.

В октябре 1987 года, когда из Парижа пришло известие о его кончине, - единственным в Советском Союзе изданием, дерзнувшим опубликовать некролог, была газета "Московские новости", редактируемая в то время Е. В. Яковлевым. Некрасов, хоть и доблестный защитник Сталинграда, побывавший "в самых адских котлах" Великой Отечественной, лауреат Сталинской премии, 30 лет в партии (вступил на фронте), - но... Опала за выступление на митинге, посвященном 25-летию трагедии в Бабьем Яру ("Антисемитизм... Утверждаю и настаиваю, что самая страшная форма его у нас, в Союзе. Это вершина, недосягаемая вершина лицемерия"), и за публикации в печати... 48-ми часовой обыск в его квартире, длительные допросы в КГБ, неприятности у его друзей... В результате - вынужденный отъезд в эмиграцию 12 сентября 1974 года...

Еженедельника "Московские новости" не было в списке газет и журналов, которые выписывала тогда наша областная партийная газета. Но нынешний ее редактор Александр Иванович Сахаров, думаю, помнит, как он в том, 87-м году по дороге из дома на работу покупал у киоскерши "Союзпечати" очередной свежий номер "МН" (по предварительной договоренности его оставляли специально для "Правды Севера", ведь и в розничную продажу эта газета поступала в очень ограниченном количестве) - и втихаря приносил к нам в редакцию, где трудился тогда ответственным секретарем.

И вот начало сентября 87-го - знакомое лицо Виктора Платоновича Некрасова в траурной рамке на последней странице "Московских новостей" и слова некролога как вызов, как поступок.

Мне разрешили забрать этот номер к себе домой, для мужа, Юрия Александровича Чебанюка. Для него это стало глубоко личным горем: киевский журналист в прошлом, он довольно близко знал Некрасова. Можно даже, пожалуй, сказать, что они дружили, несмотря на почти двадцатилетнюю разницу в возрасте. Так осторожно подбираю слова потому, что словно бы слышу от кого-то невидимого: "Ну, а с кем только Некрасов не дружил и в Киеве, и в Москве, и потом, в эмиграции?! Да несть числа его друзьям-приятелям повсюду! Бывал у него дома, хорошо помнит его маму, Зинаиду Николаевну? Да кто только не бывал у него дома, в гостеприимной квартире в здании Пассажа на Крещатике!"

Все это так. Но ведь каждому из его многочисленных друзей-приятелей Некрасов запомнился каким-то своим, отдельным проявлением дружбы или хотя бы доброжелательного интереса. Искренним - потому что фальшивить и притворяться он совсем не умел. Вот и Юрий Чебанюк до конца своих дней благодарно хранил в памяти свидетельства того, что автор прославленной повести "В окопах Сталинграда" был к нему душевно расположен. Вот одно из них.

"...Ежегодно 9 Мая к нему приезжали со всех уголков страны фронтовые товарищи. В середине шестидесятых на одну такую встречу попал я и еще двое невоевавших юнцов. В их числе был режиссер первого документального фильма по Некрасову, который назывался "Неизвестному солдату", Рафаил Нахманович. Отмечали День Победы в киевском корпункте "Литературной газеты". Занавешивались окна, зажигалась солдатская коптилка, сделанная из орудийной гильзы. Все приходящие приносили с собой только хлеб, тушенку и водку. Выпускалась очень остроумная фронтовая стенгазета; в котелках готовилась гречневая каша. В тот вечер шли одно за другим долгие воспоминания военной поры. И все называли друг друга по званию, так, к Виктору Платоновичу полагалось обращаться не иначе как товарищ капитан... А Некрасов как-то подтягивался и молодел. И сейчас особенно больно читать у Виктора Конецкого, как в Париже метался Виктор Платонович в поисках хоть одного воевавшего, чтобы по старой традиции отметить с ним 9-е Мая"...

(Чебанюк прочел об этом в "Последней встреч", опубликованной в "Огоньке", N 35 за 1988 год, при редакторе Виталии Коротиче, тоже, как известно, киевлянине. Позднее свой рассказ о Некрасове в эмиграции Конецкий включил в свою документальную повесть "Париж без праздника").

А еще благодаря Виктору Платоновичу Юре посчастливилось слушать песни Александра Галича, когда тот приезжал в Киев, в домашней обстановке, в дружеской компании. Галич был близким другом Некрасова и до того, как их обоих, в один и тот же год выдворили в эмиграцию, и после... В Париже, после его гибели Некрасов опубликовал очерк "Саша Галич".

(Чебанюк, в свою очередь, любил знакомить "классика" /так в Киеве заглаза называли лидера "Литературы лейтенантов"/ со своими друзьями-приятелями, которых у него тоже было множество. Его с Некрасовым роднила удивительная коммуникабельность. А еще - неутомимое любопытство, живой интерес к каждому новому знакомому и "необыкновенная легкость в обращении с людьми любого положения и происхождения" (так писал Некрасов о своей любимой бабушке в посвященном ей рассказе "Алина Антоновна").

"Юрка! Мы с тобой условились встретиться во вторник - в этот день мне хочется тебя поцеловать. 12.XI.66. В. Некрасов". Накарябанная залихватски и не вполне разборчиво подпись автора на своей книге путевых очерков, подаренной Чебанюку, свидетельствует о приподнятом и любвеобильном настроении дарителя...

Среди других некрасовских книг в нашей семейной библиотеке особый интерес представляет эта маленькая, сделанная с тонким, строгим вкусом книжечка "Первое знакомство. Из зарубежных впечатлений" - в ней все рисунки, фотографии, оформление выполнены самим автором. Некрасов ведь закончил архитектурное отделение Киевского строительного института. Теперь трудно судить, каким бы он стал архитектором, - но художник и фотограф, бесспорно, талантливый. Столь памятная Чебанюку дарственная надпись невольно контрастирует с четкими буквами заголовка на суперобложке (некрасовским почерком), с иллюстрирующими текст миниатюрными рисунками, сделанными пером, - лаконичными, изящными, очень выразительными...

Не состоялись, к сожалению, другие его книги с автографами: к концу 60-х, когда в одном из московских издательств был готов к печати двухтомник некрасовских произведений, и Виктор Платонович обещал подарить его Чебанюку, - набор рассыпали... И уже повсюду Некрасову перекрывали путь к читателю, даже в "Новом мире", где он долгие годы являлся желанным автором. Впрочем, там уже не было Твардовского... После его смерти в декабре 71-го Некрасов написал воспоминания о нем "И всегда - человеком", которые приняли в печать в одном из ленинградских журналов - но потом исключили из мартовского номера 73 года. А на следующий год, после его вынужденного отъезда из страны, - книги Некрасова (их и так-то выпускали самыми маленькими для того времени тиражами) стали изымать из библиотек...

"Як умру, то поховайте..." Его "поховали" не на "Вкраини милой", а в Париже, на русском кладбище Сен-Женевьев- дю Буа, "подзахоронив" в могилу некой Ромы Семеновны Клячкиной (там все теснее становится, места не хватает). Прошло четыре года - наступил 91-й... Одна за другой, щедрыми тиражами, стали выходить у нас книги Некрасова с его прежними и новыми произведениями (все тринадцать лет эмиграции он очень плодотворно работал), отыскались в Ленинградском ЦГАЛИ его воспоминания о Твардовском... И о самом Викторе Платоновиче тогда было рассказано немало на страницах различных изданий. Но среди тех, кто хорошо знал и помнил "классика", уже не было в живых его киевского друга, писателя-фронтовика Леонида Волынского (того самого, который участвовал в спасении картин Дрезденской галереи), известного украинского поэта Максима Рыльского и более молодого литератора, тоже киевлянина Гелия Снегирева...

...Много лет тому назад мы, сотрудники областной молодежной газеты "Северный комсомолец", стали то и дело слышать в редакционных разговорах эти и другие, известные в Киеве имена. Начиная с осени 64-го, после того, как в среде архангельских журналистов высадился киевский десант - новый редактор Владимир Добкин, присланный из Москвы, но киевлянин в прошлом, и приглашенный им на должность ответственного секретаря Юрий Чебанюк...

И вот в мае 65-го, в праздничном номере "Северного комсомольца", посвященном 20-летию Победы в Великой Отечественной, был опубликован рассказ Гелия Снегирева "Роди мне три сына". Это щемящая душу исповедь одинокой красивой женщины, прошедшей всю войну, встретившей там - и потерявшей - свое женское счастье, своего мужчину... Надолго оставались в памяти подробности, детали, даже мелочи повседневного существования женщины в военном быту; их нельзя было выдумать, - только услышать от лично пережившей, испытавшей все это. "У войны не женское лицо" Светланы Алексиевич будет позже, лет через десять...

Рассказ Гелия Снегирева привез из Киева Юрий Чебанюк, хорошо знакомый с автором, который тогда заведовал сценарным отделом Киевской студии хроникально-документальных фильмов. Позже "Роди мне три сына" были напечатаны в "Новом мире", но в сильно урезанном виде. И все-таки, как писал потом Некрасов о Гелии Снегиреве, - "Это было событием... Напечататься у Твардовского было почище какого-нибудь "Знака Почета" за успехи в деле развития украинской советской литературы".

А со следующего года редактора Владимира Добкина забрали обратно в Москву. Чебанюк сделал первую из своих двух попыток преодолеть "северное притяжение", вернулся в Киев; там в сентябре 66-го он познакомил с Виктором Платоновичем Некрасовым и меня. Правда, назвать это личным знакомством могу лишь с большой натяжкой, поскольку происходило оно в очень оживленной компании, собравшейся на втором этаже "Гастронома" в центре Крещатика, в кафе, которое на киевском жаргоне называлось "Ливерпуль".

Но, вопреки рассказам о его лихости во время загулов Некрасов в тот вечер был трезв, интеллегентен, немного по- старомодному вежлив в общении, задумчив. Он пришел со своим гостем, известным правозащитником Петром Якиром (сыном расстрелянного в 37-м маршала, героя гражданской войны). 21 сентября 66-го года - как раз за неделю до того митинга в Бабьем Яру. Петр Якир, Владимир Войнович и другие приехали тогда из Москвы в Киев на День памяти о трагедии, не забытой за 25 лет. (Нынешней осенью будет 60-летие).

Маленькая киногруппа с Киевской студии хроникально-документальных фильмов постаралась запечатлеть на пленку все происходившее в тот день в Бабьем Яру. Инициатор и организатор этих съемок Гелий Снегирев потом за это поплатился. И за дружбу с Некрасовым, и за свою документальную повесть "Мама моя, мама", напечатанную за рубежом. Пытался отказаться от советского гражданства, обратился с резким смелым письмом к Брежневу, - умер в тюремной больнице в 1978 году. (Мне-то он запомнился еще благополучным, красивым, замечательно поющим под гитару на домашнем празднике у Юриного друга - в мае 72-го, в Киеве с цветущими каштанами).

Очерк Юрия Чебанюка о своем старшем товарище, знаменитом киевлянине - "Называйте меня просто Вика" - был опубликован в 89-м году в газете "Северный комсомолец" под рубрикой "Возвращенные имена". Начинался он так: "Если я видел по-настоящему свободного человека, хоть жить пришлось не только в сталинские и брежневские, но и в хрущевские времена, то это был Виктор Платонович Некрасов".

Да, свободного! - вопреки всему.