КУЛЬТУРА И ИСКУССТВО (последнее)
"ТВОЕЙ ТРОПОЮ Я ПОЙДУ"
Актуальные публикации по вопросам культуры и искусства.
РАССКАЗ
Читателям нашего журнала уже хорошо известно творчество талантливой армянской писательницы Эльды Грин - на протяжении нескольких последних лет мы с удовольствием публикуем ее произведения.
Поэтическое звучание прозы Эльды, тонкая стилистика ее письма невольно покоряют душу - так человечны и исполнены доброты герои, которых описывает автор, так не хватает нам сегодня в жизни этой человечности и доброты.
Э. Грин - прозаик, психолог, судебный эксперт, журналист; много лет она преподает основы психологии в Ереванском университете. Жизнь ее перегружена трудом и семейными заботами, и тем не менее почти каждый год на прилавках ереванских книжных магазинов появляются новые книги Эльды Грин.
Дед мой был старый, под восемьдесят, но крепкий и статный. И зубы свои. Как-то выследил он в лесу браконьера: "Зачем дерево портишь?" "Ты же на пенсии, - ответил браконьер, - у нас новый лесничий, его и забота". Схватил дед браконьера за горло. "Думаешь, я старый беззубый волк?" - и оскалился. Браконьер заорал благим матом, бросился бежать.
Дед рассказывал мне эту историю раз двадцать, может, и больше, и мы всякий раз смеялись. "Топор впопыхах оставил, совсем новый, я его приберег".
- Врет он все, - говорила моя мать.
Но я верил деду. Думаю, в нашей семье один я и верил ему, И когда дед из своего леса приезжал к нам в город, я знал - он приезжает из- за меня.
- Врет все твой дед!
Так говорила мать, когда дед был далеко. Но когда он появлялся у нас в передней, всегда немного растерянный, она бросалась подавать ему чусты 1 , меняла в ванной комнате полотенца... Она старалась угодить свекру.
- Не забудь билеты в цирк купить, - наказывала она утром отцу.
Ей почему-то казалось, что деду, как и мне, нужен именно цирк. Мы усаживались с дедом недалеко от арены, и дед за два-три цирковых часа ни разу не улыбался. А когда на арену выводили в пух и прах разряженных дрессированных лошадей, собачек или медведя, глаза его становились и вовсе грустными. На обратном пути он сердито сплевывал, бурча: "Надо же! Так унизить зверье!" У него тоже был когда-то конь, Шарко, сильный, выносливый и гордый Шарко. На нем дед поднимался на самые высокие горы, объезжал лесные угодья. Лес тогда был густой и бескрайний, белка могла из Дилижана добраться по деревьям до Каракилиса, ни разу не соскочив на землю. А сейчас, уверял дед, ей пришлось бы скакать по земле, как паршивому зайцу. "И чтобы я когда-нибудь унизил своего коня! - восклицал дед. - Мы понимали друг друга без слов!"
Цирк и дед были несовместимы, но в каждый новый приезд деда мать посылала нас не в оперу, не в театр, а только в цирк. У матери моей была целая система устоявшихся взглядов, привычек, ценностей. К примеру, она не выносила деревенской жизни и леса. "Там скучно", - говорила она, и этот аргумент не подлежал пересмотру. Летом мы неизменно выезжали на море - иного отдыха мать не признавала. Все мои уговоры хоть разочек поехать к деду вызывали лишь кривую усмешку. Мать предопределила и мое будущее: она прочила мне карьеру дипломата или на худой конец юриста. Я же мечтал стать, как мой дед, лесником. По вечерам, забравшись в постель, я видел густой и бескрайний лес, рыжую белку, отправившуюся по деревьям в путешествие из Дилижана в Каракилис...
И все же судьба, как мне тогда казалось, сжалилась надо мной - я увидел дедушкин лес. Мать с отцом поехали по туристической путевке за границу, а меня согласились послать к деду. Правда, вначале мать хотела, чтобы я побыл с теткой и ее детьми в Сочи, но я заупрямился.
- У дедушки мне будет очень, очень хорошо, вот увидишь, - уговаривал я мать.
И она сдалась, скорее всего благодаря предвыездным хлопотам, не оставившим места ни для чего другого.
Когда мы с дедом подъезжали к его деревне, солнце уже садилось. Из окна автобуса я жадно наблюдал за игрой изумруда, золота, сиреневых теней, узнавал речку, о которой мне дед много рассказывал, "Скалу моллы", с которой была свя-
--------------------------------------------------------------------------------
1 домашние туфли (арм.)
--------------------------------------------------------------------------------
зана таинственная история, даже кое-какие деревья.
- Это тот самый карагач? - спросил я деда, показывая на большое высохшее дерево, черневшее среди яркой зелени.
- Тот самый, - отозвался дед.
- И ты не знаешь, почему он сохнет?
- Никто не знает, - вздохнул дед.
- Но ведь рядом река, воды сколько хочешь, - сказал я.
- Все равно карагач сохнет повсюду...
Дед снова вздохнул - это была самая грустная тема для разговора.
Впоследствии я убедился: карагач действительно сох повсюду.
- Посмотри, - говорил дед, подводя меня к шатким перилам балкона, - посмотри на эти горы.
- Они похожи на барашковые папахи чабанов, - отвечал я.
Дед смеялся, но тут же становился серьезным.
- Потому что их покрывает лес! Но те черные пятна, видишь? Это чахнет карагач...
Зловеще-черные пятна зачахшего карагача уродовали зеленые склоны, и у меня больно сжималось сердце.
Дед вдруг замыкался в себе, потом так же неожиданно начинал петь, тихо, под нос. Эти переходы от вздоха к песне казались мне странными, хотя песня деда тоже была как вздох. "Твоей тропою я пойду, и приведет меня тропа..." Тропа приводила деда к "большому дереву в лесу, что там стоит уже века...". Усевшись в тени дерева, дед затягивал песню своих предков, а дерево, склонившись к нему, рассказывало "сказку прежних дней...".
Я уже тогда чувствовал, что эта единственная песня деда и добра, и мудра. Сам я знал много песен, но песня моего деда была и моей главной.
Впоследствии я убедился еще в одном - многое из того, что дед мне рассказывал, было действительно выдумкой. Остались в прошлом и его лесничья сторожка, и его лесничья слава. Теперь он жил в деревне, в домике на окраине, и присматривала за ним соседка, тетка Тушик, которая, хоть и была младше деда, казалась намного старше него. Его конь Шарко давно околел, только седло и стремена, висевшие в сарае под девственным слоем пыли, остались памятью о нем. Правда, у деда был пес, черный дворняга Баклан, но, на мой взгляд, он тоже, как и собачки в цирке, был довольно-таки унижен, поскольку конура его соседствовала с уборной, с цепи его никогда не спускали, вид у него был неопрятный и какой-то потерянный, а дворовый петух бесстрашно таскал прямо у него из-под носа кусочки еды.
В лес дед тоже не ходил, я имею в виду тот лес, который он называл большим. Его каждодневный обход начинался с задов своего дома, вверх по пригорку до первой полянки, иногда второй, или небольшого участка между деревьями, где он выращивал картофель.
- У большого леса теперь новый хозяин, - объяснил мне дед, - но и маленький лес - это часть большого леса, как, впрочем, и одно- единственное дерево.
Обычно дед отправлялся в поход с утра - ив любую погоду. Взяв узелок с едой, я карабкался за ним наверх. Тетка Тушик умилялась.
- Патван-джан, внук-то твой в тебя пошел, - говорила она деду. - Другие дачники, чуть дождь, и нос не высунут из дому, боятся туфли испачкать, а этот по грязи, по грязи... Может, лесником станет, а?
Слова тетки Тушик были лучшей похвалой для меня, и я еще рьянее карабкался по вязко-скользкой тропинке наверх. Как я радовался синим и белым колокольчикам, мокрым от дождя или росы, лакированно-желтой куриной слепоте, сияющей в любую погоду, маку, легкомысленно пускавшему на ветер свои алые лепестки! Как радовался каждой травинке, каждому дереву на нашем недолгом пути! Ведь все это было частью большого леса! "Твоей тропою я пойду..." - пел я и чувствовал - деду это нравится.
- Геворк, может, ты и вправду лесником станешь? - спрашивал дед, улыбаясь при одной этой мысли.
В доме все звали меня Жокой, и оттого, что дед называл меня Геворком, я чувствовал себя взрослее. И серьезнее, что ли.
Отчего же сохнет карагач? Даже ночью, проснувшись, я думал об этом. Заботы деда, похоже, передавались и мне. Деревушка деда ютилась на скате горы, внизу. В ущелье шумела небольшая речка, а на другой противолежащей гряде зеленел лес. На краю его тоже чах карагач. Наш карагач. Казалось, добраться до него было совсем нетрудно - только речку перейти и чуть-чуть подняться по отвесному склону. Даже глядя в окно, я различал его сухие ветви. Они казались мне руками, простертыми к небу, и, когда дул сильный ветер, руки-ветви вздрагивали, оживали, будто пытались что-то объяснить, молили о чем-то. Я подолгу смотрел на эту пантомиму, а в ушах звучал голос Деда:
- Окопаю карагач со всех сторон, взрыхлю землю и полью. Чистой водой полью, из родника. Обрежу ветви, а ствол смажу особым раствором, и оживет дерево. Не сразу, конечно. А на следующую весну вдруг увидим - листочки прорезываются. Карагач, когда зеленеет, красив... Человека и то оживляют. А древо разве нельзя?
У меня перехватывало дыхание.
- Ну, оживи! - просил я его. - Оживи карагач!
Так повторялось каждый вечер.
- Хоть один оживи, тот, что виден из нашего окна!
Но дед умолкал, подвигал к себе миску с мацуном 2 , в который крошил хлеб, чтоб размок, как он говорил, "справил свадьбу". И глядя, как он ест эту мацунно-хлебную кашу, которая годилась разве для беззубой тетки Тушик, я с болью думал, что все же он очень старый, мой дед... Наевшись, дед долго смотрел в темное окно, потом изрекал, вроде говорил самому себе:
- Когда эту проклятую ГЭС уберут из-под нашего носа?.. Даже дуб чахнуть стал...
Но однажды я все же уговорил его. Вечер был густой, непроницаемый, я взял фонарь, и мы пошли в сарай, где хранились "лесные инструменты" деда. Ни гор, ни нашего карагача различить было нельзя. Глухо и надоедливо ворчала-жаловалась в ущелье речка. "И вместе с деревом большим я тихо песню запою..." - напевал дед. Луч фонаря выхватывал в сарае то пыльные доспехи Шарко, то связки сухих душистых трав, то оплетенные паутиной старые кувшины... Наконец дед отложил, что нам должно было понадобиться наутро: лопату, кирку, садовые ножницы, нож, ведро... Дворняга Баклан залаял было, когда мы возвращались в дом, но, узнав нас, звякнул цепью, затих. "А звон ветвей расскажет сказку прошлых дней", - пели мы с дедом.
Ночью мне снился карагач. Весь в розовых и сиреневых цветах, он протягивал ко мне ожившие руки-ветви, а над ним кружились удивительные птицы...
Рассвет был прозрачным и легким. Я быстро оделся и пошел в соседнюю комнату будить деда. Но постель его была пуста. Я обежал двор, заглянул в сарай - дед был там.
- Дедушка, я готов!
- Косить пойдем, - сказал он каким-то примирительно- извиняющимся тоном. - Тушик просила... корова у нас... Сейчас самое время траву косить...
- А карагач? - воскликнул я, пораженный.
Дед пробормотал что-то невнятное. Глаза наши встретились, и дед понял: больше я его об этом никогда не попрошу. Он повернулся ко мне спиной, как провинившийся ребенок, и долго возился с косой и граблями, громыхал ведром...
Потом мы пошли наверх, по нашему обычному каждодневному пути.
Дед косил траву три дня. И все три дня я думал только об одном: "Дед знает, как оживить карагач, а делать ничего не делает, только обещает. Какой же он после этого лесник?" Мы поднимались высоко, кругом были деревья и душистые поляны, дед косил красиво и легко, а от запаха скошенной травы пьянела, кружилась голова - а перед моими глазами стоял карагач, наш карагач, и иссохшие его руки-ветви вздрагивали, молили...
Но за три дня никто из нас даже словом не обмолвился о карагаче, будто и не было его совсем.
- Вот липа, - говорил дед. - Она и в городе у вас растет. Потрогай листья, чувствуешь, какие они шелковистые, ласковые? Капли дождя скатываются с них, кап-кап... Это дерево-капельница. И дерево-лекарь...
Я упрямо молчал.
- А вот дуб, годичные кольца у него ярче, чем у других деревьев, по ним удобно узнавать, сколько ему лет. Но я и так знаю: этому дубу лет триста, не меньше. Я старый, а дуб еще старей. Умей он говорить, сколько б рассказал тебе и веселого, и грустного...
Я слушал молча.
- А это деревце не спутай с елочкой. Это будущая красавица сосна. Но сейчас у нее опасный период - ее может обидеть всякое зверье...
По глазам деда я видел: он ждет, чтобы я простил его. И чтоб вконец не расстроить его, спросил:
- А тигры в этом лесу водятся?
- Какой же лес без тигров? - обрадовался дед, хвастливо засмеялся и принялся было рассказывать давно известную мне историю, приключившуюся с ним из-за тигра, но тут же осекся. И песня, которую он было начал, тоже оборвалась. Карагач ждал, а дед не шел. Дед понял, что именно об этом я думаю, и осекся...
Кончив косить, дед решил отоспаться.
- Утром поздно встану, - сказал он.
Рассвет был таким же прозрачным и легким, как все эти последние дни, а может, еще прозрачнее и легче. Дед спал, легонько похрапывая. На противолежащем склоне ясно вычерчивались кудрявые кроны деревьев. Карагач стоял неподвижно - весь в ожидании. Я бесшумно оделся, спустился к речке, бившейся о камни, прошел мимо ромашки, которая, несмотря на этот шум, еще спала, прикрыв белыми лепестками, как шалашиком, желтый глазок, мимо мяты, уже проснувшейся, пахучей, бодрой и стройной, как часовой в остроконечной шапочке, и, разувшись, держа в руке тапочки на кожаной подошве, осторожно перебрался по камням на тот берег. Надев снова тапочки, я стал подниматься в лес, в большой лес. Склон был еще круче, чем казался издали, и я хватался за кустики, ветки, траву, чтоб не сорваться. Кожаная подошва тапок отполировалась, скользила по палым листьям - их на земле было, пожалуй, больше, чем на деревьях. Карагач тоже пока не был виден, но я все шел,
--------------------------------------------------------------------------------
2 кислое молоко (арм.)
--------------------------------------------------------------------------------
спотыкаясь, продираясь сквозь какие-то заросли... После повалившегося огромного дуба, который я обошел, идти стало еще труднее, похоже, склон поднимался уже совсем вертикально, ноги, листья, земля - все скользило вниз, я делал нечеловеческие усилия, чтобы удержаться. Шаг, еще шаг... И вдруг я очутился на краю обрыва. В лицо ударил свежий ветер, шум речки, бившейся внизу о камни, оглушил. Я стоял, боясь шелохнуться, малейшее движение - и я полетел бы в пропасть. И тогда, сам того не сознавая, я лег плашмя, я умудрился лечь и зарылся пальцами в землю, чтоб удержаться. Тело мое оцепенело, замерло. Только пальцы жили и действовали, нащупывая корни трав, цепляясь за них... Не помню, сколько я пролежал так - минуту, вечность.
- Не бойся! - услышал я вдруг голос деда.
Я поднял глаза. Дед стоял надо мной, широко расставив ноги в своих выцветших шароварах.
- Дай руку!
Какая-то удивительная могучая сила с легкостью оторвала меня от земли и поставила на ноги.
- Упрямый щенок! - в сердцах сказал дед. - В прошлом году отсюда бычок сорвался, в позапрошлом - коза...
Он потащил меня обратно, крепко держа за руку.
- Лес надо любить с умом! - сказал Дед.
Я еле поспевал за его мягким, вкрадчивым шагом; дед вроде и не спешил, но мне казалось, он идет предельно быстро. По лицу его я видел - он порядком перепугался.
- Дедушка, там дуб лежит, мертвый, ты был прав, дуб тоже чахнет, верно? - сказал я.
Дед посмотрел на меня уголком глаза, и я пожалел, что заговорил: как бы он не подумал, что я заискиваю. И тут, при этой самой мысли, я споткнулся, ноги заскользили по земле, поехали, я не удержался, шлепнулся, потянув за собой деда; дед тоже упал, оторвался от меня и покатился по скату... Я зажмурился в немом ужасе, услышав глухой стук, оборвавшийся крик...
- Дедушка! - закричал я. - Дедушка Патвакан!
Меня била дрожь. Ухватившись за упругую гнущуюся ветку какого- то деревца, я встал, обхватил руками ствол, посмотрел, куда скатился дед. Он лежал на земле шагах в пятнадцати от меня, странно, неуклюже упершись туловищем в широкий ствол дерева. Лицо его, повернутое ко мне, было неестественно бледным, седые волосы на фоне буро-желтых листьев и травы казались совсем белыми. Дед судорожно двинул рукой, стараясь приподняться. Он был жив!
Я заплакал.
- Геворк? - слабо позвал дед. - Ге-ворк!
Я стал пробираться к нему.
- Стой! - сказал дед удивительно спокойно. - Что-то с ногой... встать не могу... Покричи, позови людей на помощь... Зови людей, Геворк!
Я стал кричать.
Это был самый хмурый, горестный год в моей жизни. Меня отвезли в город, деда - в больницу райцентра: у него оказался перелом ноги. Лежал он долго - кость никак не срасталась. Отец ездил к нему, приезжая, рассказывал: "Старые уже кости, не срастаются, и все тут". Как я молился, чтоб дед встал на ноги. Мой дед! Когда молодым был, на своем Шарко все леса объездил, густые и бескрайние, белка тогда из Дилижана отправлялась по деревьям в Каракилис, ни разу не соскочив на землю. И чтоб дед хоть раз унизил своего коня! А теперь он сам унижен, не может ходить, и всему этому виною я.
Я возненавидел себя и свое упрямство.
По ночам, как наяву, мерещился тот злосчастный день, когда тайком перебрался через речку и пошел в большой лес. Рассвет, запахи цветов и трав, шум речки, сырая прохлада леса перемежались с жуткими образами сохнущего карагача, земли, ускользавшей из-под ног, тянувшей вниз, вниз... Стоило мне представить, как я почти висел над пропастью, цепляясь за скользящую, неверную землю, и у меня на миг слабели, отнимались ноги. Я плакал по ночам, вспоминая лицо деда, проступавшую сквозь дубленую кожу бледность, седые волосы на фоне желтых листьев, оборвавшийся крик и слова: "Что-то случилось с ногой..."
Нога деда в конце концов срослась, но он отказался приехать к нам в город. Отец сказал, что он не хочет даже вставать с постели, лежит целыми днями в своей комнате и смотрит в окно. Потому что срастись-то нога срослась, но стала теперь на четыре сантиметра короче другой. Дед хромал. Но он не мыслил себя хромым! Я понимал его. А отец сказал: "Так он долго не протянет".
Наступило лето. Я окончил пятый класс и несколько дней ходил с матерью по магазинам, помогая ей делать покупки - мы собирались в Сочи. Был назначен день отъезда, забронированы билеты.
- Я поеду к деду, - неожиданно не только для родителей, но и для самого себя сказал я.
Мать укладывала чемоданы и принялась было возражать, но отец, прикрикнув на нее, тоже неожиданно сказал:
- Решай сам, ты уже взрослый.
Я ехал в автобусе, набитом народом, держа на коленях авоськи с едой и сменным бельем, кланяясь из окна речке, ивам, почти таким же серебристо-седым, как пшат 3 , как волосы моего деда, "Скале моллы", карагачу. Карагач сох повсюду.
Двор был запущен. Баклана на цепи не было, из пустой конуры выскочил вконец обнаглевший петух. Дверь дома была раскрыта настежь. Замирая, я вошел в комнату. Дед лежал на кровати, до неузнаваемости худой и совсем-совсем седой.
- Геворк! - воскликнул он с тихим изумлением и приподнялся на локте.
Я подошел, сел на край постели, молча положил на стул авоську с едой. В окно, в которое все эти месяцы смотрел дед, был виден кусочек большого леса и наш карагач. Казалось, за год он стал меньше и еще чернее, вроде и ветви обломались. Руки-ветви...
- Есть дерево, которое умирает медленно, годами, - сказал дед, словно продолжая только что начатый разговор, - другое умирает сразу. Иногда так случается с дубом. Летом стоит свежий, зеленый, осенью скинет листья, как и положено, а весною новые уже не выпустит... И нет дерева...
Не о себе ли говорил дед?
- Отчего? - выдохнул я.
- А кто его знает, - невесело сказал дед. - Из-за проклятой ГЭС, наверное. Или сухость подкралась снизу, земля потрескалась, сжалась в комочки, разорвала тонкие, нежные корни... Или болезнь какая, вирус, слыхал?
- И нельзя выяснить?
- Может, где и выясняют, а здесь...- Дед махнул безнадежно рукой. - Новый лесник, Волод, больше о жареной дичи беспокоится, толстый, как боров... да о девках...
Дед надолго замолчал. Он молчал даже тогда, когда тетка Тушик ввалилась, неся горячий спас 4 и только испеченный лаваш.
- Керы 5 Патвакан, никак это внук твой, Геворк, приехал? - шумела она.- Мужчиной стал! Наследник, а?
В сумерках дед, кряхтя, поднялся, пошел по нужде в сад. Он хромал даже сильнее, чем я ожидал.
Ночь тянулась бесконечно. Дед спал тихо, неслышно, приоткрыв рот. Похоже, отец мой был прав: долго он так не протянет. Баклана, оказывается, отравили мальчишки. Карагач больше ни от кого ничего не ждал.
Только я был, дед правильно тогда сказал, упрямым щенком. Я боялся, что утро никогда не придет. Но оно пришло.
В сарае, на том же месте, где оставил их в прошлое лето дед, лежали лопата, садовые ножницы, кирка и прочие "лесные инструменты". Я сложил их в мешок и спустился к речке. Она показалась мне еще взбалмошнее, чем раньше, но кто принимал ее всерьез! Перейти на тот берег было парой пустяков, подняться в лес тоже не представляло особой трудности. На ногах у меня были не какие- нибудь тапочки, кожаная подошва которых скользила по траве, как полированная, а надежные резиновые кеды, в руках я держал лопату, на которую опирался в трудных местах. Обойдя лежащий дуб, я сделал большой крюк, оставив далеко внизу и то место, где случилась с дедом беда, и обрыв, над которым я, цепенея, старался удержаться. Я шел немного другим и, наверное, более верным путем.
Я дошел до карагача.
И сразу понял, почувствовал всем своим существом полную беспомощность. Карагач был самым высоким среди деревьев, что росли вокруг. Но он был гнилой, и ветви сгнили. Черный памятник самому себе. По трухлявому стволу вереницей ползли муравьи.
Я опустил на землю мешок, прислонил к стволу лопату и сел рядом. Мелькнула догадка: все, что рассказывал дед, было выдумкой, несбыточной мечтой, сказкой, в которой сам дед выступал в роли волшебника. Я сидел на земле, еще сырой от утренней росы, не в силах что-то предпринять, опустошенный, потерявший цель. Ветерок шевелил листья деревьев, их шелест казался мне печальным. Лес был полон птиц, их голоса тоже казались печальными. Но потом как-то сразу полегчало, отлегло от сердца; вначале я почувствовал это облегчение, а уж потом осознал, что слышу песню деда. Или мне только показалось? Я поднял голову и от неожиданности вздрогнул. Дед приближался ко мне своей неслышной, вкрадчивой походкой лесного зверя, отощавшего за зиму лесного зверя. "Твоей тропою я пойду..." На исхудалом, выцветшем лице блуждала странная, загадочная улыбка.
Он остановился, бросил взгляд на карагач, на мои пожитки, на меня. Я встал. Глаза наши встретились.
- Упрямый щенок! - сказал дед. - Чего стоишь? Бери лопату! Здесь недалеко дубок растет, в неподходящем совсем месте, пересадить его надо, на солнышко. Тогда он станет огромным дубом и будет жить вечно.
Я взял лопату, дед взвалил на спину мешок с "лесными инструментами", и мы пошли. Шаровары на деде страшно болтались, но они были те же, что и в прошлом году, когда мы ходили косить, и рубаха, как и в прошлом году, была выпущена. Спуск был крутой и неровный, на земле пухлой периной лежало много, очень много палых листьев, и когда дед шел по лесу, вовсе не было видно, что он хромой.
г. Ереван
--------------------------------------------------------------------------------
3 небольшое дерево с узкими серебристыми листьями (арм.)
4 суп из кислого молока с пшеницей или рисом (арм.)
5 дядя (арм.)
Читателям нашего журнала уже хорошо известно творчество талантливой армянской писательницы Эльды Грин - на протяжении нескольких последних лет мы с удовольствием публикуем ее произведения.
Поэтическое звучание прозы Эльды, тонкая стилистика ее письма невольно покоряют душу - так человечны и исполнены доброты герои, которых описывает автор, так не хватает нам сегодня в жизни этой человечности и доброты.
Э. Грин - прозаик, психолог, судебный эксперт, журналист; много лет она преподает основы психологии в Ереванском университете. Жизнь ее перегружена трудом и семейными заботами, и тем не менее почти каждый год на прилавках ереванских книжных магазинов появляются новые книги Эльды Грин.
Дед мой был старый, под восемьдесят, но крепкий и статный. И зубы свои. Как-то выследил он в лесу браконьера: "Зачем дерево портишь?" "Ты же на пенсии, - ответил браконьер, - у нас новый лесничий, его и забота". Схватил дед браконьера за горло. "Думаешь, я старый беззубый волк?" - и оскалился. Браконьер заорал благим матом, бросился бежать.
Дед рассказывал мне эту историю раз двадцать, может, и больше, и мы всякий раз смеялись. "Топор впопыхах оставил, совсем новый, я его приберег".
- Врет он все, - говорила моя мать.
Но я верил деду. Думаю, в нашей семье один я и верил ему, И когда дед из своего леса приезжал к нам в город, я знал - он приезжает из- за меня.
- Врет все твой дед!
Так говорила мать, когда дед был далеко. Но когда он появлялся у нас в передней, всегда немного растерянный, она бросалась подавать ему чусты 1 , меняла в ванной комнате полотенца... Она старалась угодить свекру.
- Не забудь билеты в цирк купить, - наказывала она утром отцу.
Ей почему-то казалось, что деду, как и мне, нужен именно цирк. Мы усаживались с дедом недалеко от арены, и дед за два-три цирковых часа ни разу не улыбался. А когда на арену выводили в пух и прах разряженных дрессированных лошадей, собачек или медведя, глаза его становились и вовсе грустными. На обратном пути он сердито сплевывал, бурча: "Надо же! Так унизить зверье!" У него тоже был когда-то конь, Шарко, сильный, выносливый и гордый Шарко. На нем дед поднимался на самые высокие горы, объезжал лесные угодья. Лес тогда был густой и бескрайний, белка могла из Дилижана добраться по деревьям до Каракилиса, ни разу не соскочив на землю. А сейчас, уверял дед, ей пришлось бы скакать по земле, как паршивому зайцу. "И чтобы я когда-нибудь унизил своего коня! - восклицал дед. - Мы понимали друг друга без слов!"
Цирк и дед были несовместимы, но в каждый новый приезд деда мать посылала нас не в оперу, не в театр, а только в цирк. У матери моей была целая система устоявшихся взглядов, привычек, ценностей. К примеру, она не выносила деревенской жизни и леса. "Там скучно", - говорила она, и этот аргумент не подлежал пересмотру. Летом мы неизменно выезжали на море - иного отдыха мать не признавала. Все мои уговоры хоть разочек поехать к деду вызывали лишь кривую усмешку. Мать предопределила и мое будущее: она прочила мне карьеру дипломата или на худой конец юриста. Я же мечтал стать, как мой дед, лесником. По вечерам, забравшись в постель, я видел густой и бескрайний лес, рыжую белку, отправившуюся по деревьям в путешествие из Дилижана в Каракилис...
И все же судьба, как мне тогда казалось, сжалилась надо мной - я увидел дедушкин лес. Мать с отцом поехали по туристической путевке за границу, а меня согласились послать к деду. Правда, вначале мать хотела, чтобы я побыл с теткой и ее детьми в Сочи, но я заупрямился.
- У дедушки мне будет очень, очень хорошо, вот увидишь, - уговаривал я мать.
И она сдалась, скорее всего благодаря предвыездным хлопотам, не оставившим места ни для чего другого.
Когда мы с дедом подъезжали к его деревне, солнце уже садилось. Из окна автобуса я жадно наблюдал за игрой изумруда, золота, сиреневых теней, узнавал речку, о которой мне дед много рассказывал, "Скалу моллы", с которой была свя-
--------------------------------------------------------------------------------
1 домашние туфли (арм.)
--------------------------------------------------------------------------------
зана таинственная история, даже кое-какие деревья.
- Это тот самый карагач? - спросил я деда, показывая на большое высохшее дерево, черневшее среди яркой зелени.
- Тот самый, - отозвался дед.
- И ты не знаешь, почему он сохнет?
- Никто не знает, - вздохнул дед.
- Но ведь рядом река, воды сколько хочешь, - сказал я.
- Все равно карагач сохнет повсюду...
Дед снова вздохнул - это была самая грустная тема для разговора.
Впоследствии я убедился: карагач действительно сох повсюду.
- Посмотри, - говорил дед, подводя меня к шатким перилам балкона, - посмотри на эти горы.
- Они похожи на барашковые папахи чабанов, - отвечал я.
Дед смеялся, но тут же становился серьезным.
- Потому что их покрывает лес! Но те черные пятна, видишь? Это чахнет карагач...
Зловеще-черные пятна зачахшего карагача уродовали зеленые склоны, и у меня больно сжималось сердце.
Дед вдруг замыкался в себе, потом так же неожиданно начинал петь, тихо, под нос. Эти переходы от вздоха к песне казались мне странными, хотя песня деда тоже была как вздох. "Твоей тропою я пойду, и приведет меня тропа..." Тропа приводила деда к "большому дереву в лесу, что там стоит уже века...". Усевшись в тени дерева, дед затягивал песню своих предков, а дерево, склонившись к нему, рассказывало "сказку прежних дней...".
Я уже тогда чувствовал, что эта единственная песня деда и добра, и мудра. Сам я знал много песен, но песня моего деда была и моей главной.
Впоследствии я убедился еще в одном - многое из того, что дед мне рассказывал, было действительно выдумкой. Остались в прошлом и его лесничья сторожка, и его лесничья слава. Теперь он жил в деревне, в домике на окраине, и присматривала за ним соседка, тетка Тушик, которая, хоть и была младше деда, казалась намного старше него. Его конь Шарко давно околел, только седло и стремена, висевшие в сарае под девственным слоем пыли, остались памятью о нем. Правда, у деда был пес, черный дворняга Баклан, но, на мой взгляд, он тоже, как и собачки в цирке, был довольно-таки унижен, поскольку конура его соседствовала с уборной, с цепи его никогда не спускали, вид у него был неопрятный и какой-то потерянный, а дворовый петух бесстрашно таскал прямо у него из-под носа кусочки еды.
В лес дед тоже не ходил, я имею в виду тот лес, который он называл большим. Его каждодневный обход начинался с задов своего дома, вверх по пригорку до первой полянки, иногда второй, или небольшого участка между деревьями, где он выращивал картофель.
- У большого леса теперь новый хозяин, - объяснил мне дед, - но и маленький лес - это часть большого леса, как, впрочем, и одно- единственное дерево.
Обычно дед отправлялся в поход с утра - ив любую погоду. Взяв узелок с едой, я карабкался за ним наверх. Тетка Тушик умилялась.
- Патван-джан, внук-то твой в тебя пошел, - говорила она деду. - Другие дачники, чуть дождь, и нос не высунут из дому, боятся туфли испачкать, а этот по грязи, по грязи... Может, лесником станет, а?
Слова тетки Тушик были лучшей похвалой для меня, и я еще рьянее карабкался по вязко-скользкой тропинке наверх. Как я радовался синим и белым колокольчикам, мокрым от дождя или росы, лакированно-желтой куриной слепоте, сияющей в любую погоду, маку, легкомысленно пускавшему на ветер свои алые лепестки! Как радовался каждой травинке, каждому дереву на нашем недолгом пути! Ведь все это было частью большого леса! "Твоей тропою я пойду..." - пел я и чувствовал - деду это нравится.
- Геворк, может, ты и вправду лесником станешь? - спрашивал дед, улыбаясь при одной этой мысли.
В доме все звали меня Жокой, и оттого, что дед называл меня Геворком, я чувствовал себя взрослее. И серьезнее, что ли.
Отчего же сохнет карагач? Даже ночью, проснувшись, я думал об этом. Заботы деда, похоже, передавались и мне. Деревушка деда ютилась на скате горы, внизу. В ущелье шумела небольшая речка, а на другой противолежащей гряде зеленел лес. На краю его тоже чах карагач. Наш карагач. Казалось, добраться до него было совсем нетрудно - только речку перейти и чуть-чуть подняться по отвесному склону. Даже глядя в окно, я различал его сухие ветви. Они казались мне руками, простертыми к небу, и, когда дул сильный ветер, руки-ветви вздрагивали, оживали, будто пытались что-то объяснить, молили о чем-то. Я подолгу смотрел на эту пантомиму, а в ушах звучал голос Деда:
- Окопаю карагач со всех сторон, взрыхлю землю и полью. Чистой водой полью, из родника. Обрежу ветви, а ствол смажу особым раствором, и оживет дерево. Не сразу, конечно. А на следующую весну вдруг увидим - листочки прорезываются. Карагач, когда зеленеет, красив... Человека и то оживляют. А древо разве нельзя?
У меня перехватывало дыхание.
- Ну, оживи! - просил я его. - Оживи карагач!
Так повторялось каждый вечер.
- Хоть один оживи, тот, что виден из нашего окна!
Но дед умолкал, подвигал к себе миску с мацуном 2 , в который крошил хлеб, чтоб размок, как он говорил, "справил свадьбу". И глядя, как он ест эту мацунно-хлебную кашу, которая годилась разве для беззубой тетки Тушик, я с болью думал, что все же он очень старый, мой дед... Наевшись, дед долго смотрел в темное окно, потом изрекал, вроде говорил самому себе:
- Когда эту проклятую ГЭС уберут из-под нашего носа?.. Даже дуб чахнуть стал...
Но однажды я все же уговорил его. Вечер был густой, непроницаемый, я взял фонарь, и мы пошли в сарай, где хранились "лесные инструменты" деда. Ни гор, ни нашего карагача различить было нельзя. Глухо и надоедливо ворчала-жаловалась в ущелье речка. "И вместе с деревом большим я тихо песню запою..." - напевал дед. Луч фонаря выхватывал в сарае то пыльные доспехи Шарко, то связки сухих душистых трав, то оплетенные паутиной старые кувшины... Наконец дед отложил, что нам должно было понадобиться наутро: лопату, кирку, садовые ножницы, нож, ведро... Дворняга Баклан залаял было, когда мы возвращались в дом, но, узнав нас, звякнул цепью, затих. "А звон ветвей расскажет сказку прошлых дней", - пели мы с дедом.
Ночью мне снился карагач. Весь в розовых и сиреневых цветах, он протягивал ко мне ожившие руки-ветви, а над ним кружились удивительные птицы...
Рассвет был прозрачным и легким. Я быстро оделся и пошел в соседнюю комнату будить деда. Но постель его была пуста. Я обежал двор, заглянул в сарай - дед был там.
- Дедушка, я готов!
- Косить пойдем, - сказал он каким-то примирительно- извиняющимся тоном. - Тушик просила... корова у нас... Сейчас самое время траву косить...
- А карагач? - воскликнул я, пораженный.
Дед пробормотал что-то невнятное. Глаза наши встретились, и дед понял: больше я его об этом никогда не попрошу. Он повернулся ко мне спиной, как провинившийся ребенок, и долго возился с косой и граблями, громыхал ведром...
Потом мы пошли наверх, по нашему обычному каждодневному пути.
Дед косил траву три дня. И все три дня я думал только об одном: "Дед знает, как оживить карагач, а делать ничего не делает, только обещает. Какой же он после этого лесник?" Мы поднимались высоко, кругом были деревья и душистые поляны, дед косил красиво и легко, а от запаха скошенной травы пьянела, кружилась голова - а перед моими глазами стоял карагач, наш карагач, и иссохшие его руки-ветви вздрагивали, молили...
Но за три дня никто из нас даже словом не обмолвился о карагаче, будто и не было его совсем.
- Вот липа, - говорил дед. - Она и в городе у вас растет. Потрогай листья, чувствуешь, какие они шелковистые, ласковые? Капли дождя скатываются с них, кап-кап... Это дерево-капельница. И дерево-лекарь...
Я упрямо молчал.
- А вот дуб, годичные кольца у него ярче, чем у других деревьев, по ним удобно узнавать, сколько ему лет. Но я и так знаю: этому дубу лет триста, не меньше. Я старый, а дуб еще старей. Умей он говорить, сколько б рассказал тебе и веселого, и грустного...
Я слушал молча.
- А это деревце не спутай с елочкой. Это будущая красавица сосна. Но сейчас у нее опасный период - ее может обидеть всякое зверье...
По глазам деда я видел: он ждет, чтобы я простил его. И чтоб вконец не расстроить его, спросил:
- А тигры в этом лесу водятся?
- Какой же лес без тигров? - обрадовался дед, хвастливо засмеялся и принялся было рассказывать давно известную мне историю, приключившуюся с ним из-за тигра, но тут же осекся. И песня, которую он было начал, тоже оборвалась. Карагач ждал, а дед не шел. Дед понял, что именно об этом я думаю, и осекся...
Кончив косить, дед решил отоспаться.
- Утром поздно встану, - сказал он.
Рассвет был таким же прозрачным и легким, как все эти последние дни, а может, еще прозрачнее и легче. Дед спал, легонько похрапывая. На противолежащем склоне ясно вычерчивались кудрявые кроны деревьев. Карагач стоял неподвижно - весь в ожидании. Я бесшумно оделся, спустился к речке, бившейся о камни, прошел мимо ромашки, которая, несмотря на этот шум, еще спала, прикрыв белыми лепестками, как шалашиком, желтый глазок, мимо мяты, уже проснувшейся, пахучей, бодрой и стройной, как часовой в остроконечной шапочке, и, разувшись, держа в руке тапочки на кожаной подошве, осторожно перебрался по камням на тот берег. Надев снова тапочки, я стал подниматься в лес, в большой лес. Склон был еще круче, чем казался издали, и я хватался за кустики, ветки, траву, чтоб не сорваться. Кожаная подошва тапок отполировалась, скользила по палым листьям - их на земле было, пожалуй, больше, чем на деревьях. Карагач тоже пока не был виден, но я все шел,
--------------------------------------------------------------------------------
2 кислое молоко (арм.)
--------------------------------------------------------------------------------
спотыкаясь, продираясь сквозь какие-то заросли... После повалившегося огромного дуба, который я обошел, идти стало еще труднее, похоже, склон поднимался уже совсем вертикально, ноги, листья, земля - все скользило вниз, я делал нечеловеческие усилия, чтобы удержаться. Шаг, еще шаг... И вдруг я очутился на краю обрыва. В лицо ударил свежий ветер, шум речки, бившейся внизу о камни, оглушил. Я стоял, боясь шелохнуться, малейшее движение - и я полетел бы в пропасть. И тогда, сам того не сознавая, я лег плашмя, я умудрился лечь и зарылся пальцами в землю, чтоб удержаться. Тело мое оцепенело, замерло. Только пальцы жили и действовали, нащупывая корни трав, цепляясь за них... Не помню, сколько я пролежал так - минуту, вечность.
- Не бойся! - услышал я вдруг голос деда.
Я поднял глаза. Дед стоял надо мной, широко расставив ноги в своих выцветших шароварах.
- Дай руку!
Какая-то удивительная могучая сила с легкостью оторвала меня от земли и поставила на ноги.
- Упрямый щенок! - в сердцах сказал дед. - В прошлом году отсюда бычок сорвался, в позапрошлом - коза...
Он потащил меня обратно, крепко держа за руку.
- Лес надо любить с умом! - сказал Дед.
Я еле поспевал за его мягким, вкрадчивым шагом; дед вроде и не спешил, но мне казалось, он идет предельно быстро. По лицу его я видел - он порядком перепугался.
- Дедушка, там дуб лежит, мертвый, ты был прав, дуб тоже чахнет, верно? - сказал я.
Дед посмотрел на меня уголком глаза, и я пожалел, что заговорил: как бы он не подумал, что я заискиваю. И тут, при этой самой мысли, я споткнулся, ноги заскользили по земле, поехали, я не удержался, шлепнулся, потянув за собой деда; дед тоже упал, оторвался от меня и покатился по скату... Я зажмурился в немом ужасе, услышав глухой стук, оборвавшийся крик...
- Дедушка! - закричал я. - Дедушка Патвакан!
Меня била дрожь. Ухватившись за упругую гнущуюся ветку какого- то деревца, я встал, обхватил руками ствол, посмотрел, куда скатился дед. Он лежал на земле шагах в пятнадцати от меня, странно, неуклюже упершись туловищем в широкий ствол дерева. Лицо его, повернутое ко мне, было неестественно бледным, седые волосы на фоне буро-желтых листьев и травы казались совсем белыми. Дед судорожно двинул рукой, стараясь приподняться. Он был жив!
Я заплакал.
- Геворк? - слабо позвал дед. - Ге-ворк!
Я стал пробираться к нему.
- Стой! - сказал дед удивительно спокойно. - Что-то с ногой... встать не могу... Покричи, позови людей на помощь... Зови людей, Геворк!
Я стал кричать.
Это был самый хмурый, горестный год в моей жизни. Меня отвезли в город, деда - в больницу райцентра: у него оказался перелом ноги. Лежал он долго - кость никак не срасталась. Отец ездил к нему, приезжая, рассказывал: "Старые уже кости, не срастаются, и все тут". Как я молился, чтоб дед встал на ноги. Мой дед! Когда молодым был, на своем Шарко все леса объездил, густые и бескрайние, белка тогда из Дилижана отправлялась по деревьям в Каракилис, ни разу не соскочив на землю. И чтоб дед хоть раз унизил своего коня! А теперь он сам унижен, не может ходить, и всему этому виною я.
Я возненавидел себя и свое упрямство.
По ночам, как наяву, мерещился тот злосчастный день, когда тайком перебрался через речку и пошел в большой лес. Рассвет, запахи цветов и трав, шум речки, сырая прохлада леса перемежались с жуткими образами сохнущего карагача, земли, ускользавшей из-под ног, тянувшей вниз, вниз... Стоило мне представить, как я почти висел над пропастью, цепляясь за скользящую, неверную землю, и у меня на миг слабели, отнимались ноги. Я плакал по ночам, вспоминая лицо деда, проступавшую сквозь дубленую кожу бледность, седые волосы на фоне желтых листьев, оборвавшийся крик и слова: "Что-то случилось с ногой..."
Нога деда в конце концов срослась, но он отказался приехать к нам в город. Отец сказал, что он не хочет даже вставать с постели, лежит целыми днями в своей комнате и смотрит в окно. Потому что срастись-то нога срослась, но стала теперь на четыре сантиметра короче другой. Дед хромал. Но он не мыслил себя хромым! Я понимал его. А отец сказал: "Так он долго не протянет".
Наступило лето. Я окончил пятый класс и несколько дней ходил с матерью по магазинам, помогая ей делать покупки - мы собирались в Сочи. Был назначен день отъезда, забронированы билеты.
- Я поеду к деду, - неожиданно не только для родителей, но и для самого себя сказал я.
Мать укладывала чемоданы и принялась было возражать, но отец, прикрикнув на нее, тоже неожиданно сказал:
- Решай сам, ты уже взрослый.
Я ехал в автобусе, набитом народом, держа на коленях авоськи с едой и сменным бельем, кланяясь из окна речке, ивам, почти таким же серебристо-седым, как пшат 3 , как волосы моего деда, "Скале моллы", карагачу. Карагач сох повсюду.
Двор был запущен. Баклана на цепи не было, из пустой конуры выскочил вконец обнаглевший петух. Дверь дома была раскрыта настежь. Замирая, я вошел в комнату. Дед лежал на кровати, до неузнаваемости худой и совсем-совсем седой.
- Геворк! - воскликнул он с тихим изумлением и приподнялся на локте.
Я подошел, сел на край постели, молча положил на стул авоську с едой. В окно, в которое все эти месяцы смотрел дед, был виден кусочек большого леса и наш карагач. Казалось, за год он стал меньше и еще чернее, вроде и ветви обломались. Руки-ветви...
- Есть дерево, которое умирает медленно, годами, - сказал дед, словно продолжая только что начатый разговор, - другое умирает сразу. Иногда так случается с дубом. Летом стоит свежий, зеленый, осенью скинет листья, как и положено, а весною новые уже не выпустит... И нет дерева...
Не о себе ли говорил дед?
- Отчего? - выдохнул я.
- А кто его знает, - невесело сказал дед. - Из-за проклятой ГЭС, наверное. Или сухость подкралась снизу, земля потрескалась, сжалась в комочки, разорвала тонкие, нежные корни... Или болезнь какая, вирус, слыхал?
- И нельзя выяснить?
- Может, где и выясняют, а здесь...- Дед махнул безнадежно рукой. - Новый лесник, Волод, больше о жареной дичи беспокоится, толстый, как боров... да о девках...
Дед надолго замолчал. Он молчал даже тогда, когда тетка Тушик ввалилась, неся горячий спас 4 и только испеченный лаваш.
- Керы 5 Патвакан, никак это внук твой, Геворк, приехал? - шумела она.- Мужчиной стал! Наследник, а?
В сумерках дед, кряхтя, поднялся, пошел по нужде в сад. Он хромал даже сильнее, чем я ожидал.
Ночь тянулась бесконечно. Дед спал тихо, неслышно, приоткрыв рот. Похоже, отец мой был прав: долго он так не протянет. Баклана, оказывается, отравили мальчишки. Карагач больше ни от кого ничего не ждал.
Только я был, дед правильно тогда сказал, упрямым щенком. Я боялся, что утро никогда не придет. Но оно пришло.
В сарае, на том же месте, где оставил их в прошлое лето дед, лежали лопата, садовые ножницы, кирка и прочие "лесные инструменты". Я сложил их в мешок и спустился к речке. Она показалась мне еще взбалмошнее, чем раньше, но кто принимал ее всерьез! Перейти на тот берег было парой пустяков, подняться в лес тоже не представляло особой трудности. На ногах у меня были не какие- нибудь тапочки, кожаная подошва которых скользила по траве, как полированная, а надежные резиновые кеды, в руках я держал лопату, на которую опирался в трудных местах. Обойдя лежащий дуб, я сделал большой крюк, оставив далеко внизу и то место, где случилась с дедом беда, и обрыв, над которым я, цепенея, старался удержаться. Я шел немного другим и, наверное, более верным путем.
Я дошел до карагача.
И сразу понял, почувствовал всем своим существом полную беспомощность. Карагач был самым высоким среди деревьев, что росли вокруг. Но он был гнилой, и ветви сгнили. Черный памятник самому себе. По трухлявому стволу вереницей ползли муравьи.
Я опустил на землю мешок, прислонил к стволу лопату и сел рядом. Мелькнула догадка: все, что рассказывал дед, было выдумкой, несбыточной мечтой, сказкой, в которой сам дед выступал в роли волшебника. Я сидел на земле, еще сырой от утренней росы, не в силах что-то предпринять, опустошенный, потерявший цель. Ветерок шевелил листья деревьев, их шелест казался мне печальным. Лес был полон птиц, их голоса тоже казались печальными. Но потом как-то сразу полегчало, отлегло от сердца; вначале я почувствовал это облегчение, а уж потом осознал, что слышу песню деда. Или мне только показалось? Я поднял голову и от неожиданности вздрогнул. Дед приближался ко мне своей неслышной, вкрадчивой походкой лесного зверя, отощавшего за зиму лесного зверя. "Твоей тропою я пойду..." На исхудалом, выцветшем лице блуждала странная, загадочная улыбка.
Он остановился, бросил взгляд на карагач, на мои пожитки, на меня. Я встал. Глаза наши встретились.
- Упрямый щенок! - сказал дед. - Чего стоишь? Бери лопату! Здесь недалеко дубок растет, в неподходящем совсем месте, пересадить его надо, на солнышко. Тогда он станет огромным дубом и будет жить вечно.
Я взял лопату, дед взвалил на спину мешок с "лесными инструментами", и мы пошли. Шаровары на деде страшно болтались, но они были те же, что и в прошлом году, когда мы ходили косить, и рубаха, как и в прошлом году, была выпущена. Спуск был крутой и неровный, на земле пухлой периной лежало много, очень много палых листьев, и когда дед шел по лесу, вовсе не было видно, что он хромой.
г. Ереван
--------------------------------------------------------------------------------
3 небольшое дерево с узкими серебристыми листьями (арм.)
4 суп из кислого молока с пшеницей или рисом (арм.)
5 дядя (арм.)
Опубликовано 08 марта 2014 года
Новые статьи на library.by:
КУЛЬТУРА И ИСКУССТВО:
Комментируем публикацию: "ТВОЕЙ ТРОПОЮ Я ПОЙДУ"
подняться наверх ↑
ССЫЛКИ ДЛЯ СПИСКА ЛИТЕРАТУРЫ
По стандарту ВАК Республики Беларусь
Стандарт используется в белорусских учебных заведениях различного типа.
По ГОСТу Российской Федерации
Для образовательных и научно-исследовательских учреждений РФ
Прямой URL на данную страницу для блога или сайта
Предполагаемый источник
Полностью готовые для научного цитирования ссылки. Вставьте их в статью, исследование, реферат, курсой или дипломный проект, чтобы сослаться на данную публикацию №1394274914 в базе LIBRARY.BY.
подняться наверх ↑
ПАРТНЁРЫ БИБЛИОТЕКИ рекомендуем!
подняться наверх ↑
ОБРАТНО В РУБРИКУ?
Уважаемый читатель! Подписывайтесь на LIBRARY.BY в VKновости, VKтрансляция и Одноклассниках, чтобы быстро узнавать о событиях онлайн библиотеки.
Добавить статью
Обнародовать свои произведения
Редактировать работы
Для действующих авторов
Зарегистрироваться
Доступ к модулю публикаций