МАКСИМ ГОРЬКИЙ И ИМПЕРАТОРСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК. (По неофициальным документам)

Жизнь замечательных людей (ЖЗЛ). Биографии известных белорусов и не только.

NEW БИОГРАФИИ ЗНАМЕНИТЫХ ЛЮДЕЙ


БИОГРАФИИ ЗНАМЕНИТЫХ ЛЮДЕЙ: новые материалы (2022)

Меню для авторов

БИОГРАФИИ ЗНАМЕНИТЫХ ЛЮДЕЙ: экспорт материалов
Скачать бесплатно! Научная работа на тему МАКСИМ ГОРЬКИЙ И ИМПЕРАТОРСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК. (По неофициальным документам). Аудитория: ученые, педагоги, деятели науки, работники образования, студенты (18-50). Minsk, Belarus. Research paper. Agreement.

Полезные ссылки

BIBLIOTEKA.BY Беларусь глазами птиц HIT.BY! Звёздная жизнь KAHANNE.COM Беларусь в Инстаграме


Автор(ы):
Публикатор:

Опубликовано в библиотеке: 2015-08-18
Источник: Историк-марксист, № 4(068), 1938, C. 53-74

Тридцать шесть лет назад состоялось избрание Максима Горького в члены Академии наук. Избрание это вызвало правительственные репрессии, большой шум в академических и литературных кругах и выход из Разряда изящной словесности Академии двух известных писателей (В. Г. Короленко и А. П. Чехова). Официальная сторона избрания в настоящее время выяснена всесторонне: разысканы почти все документы, связанные с "академическим инцидентом"1 . Но за сухим текстом официальных документов скрыта не менее интересная закулисная сторона дела. В переписке, дневниках и черновых набросках лиц, принимавших непосредственное участие в выборах и в их кассировании, отражена жизнь общественной верхушки того времени: тревога академиков, волнение журналистов, раздражение полиции и возмущение придворных сфер... Вокруг выборов Горького велась глухая борьба, "покрывшая", по словам одного из борцов, "позором Академию".

 

Третьи выборы почетных академиков были предрешены еще 6 октября 1901 г. на соединенном заседании Отделения русского языка и словесности и Разряда изящной словесности. Тогда же было предложено всем ординарным и почетным академикам выставить кандидатов, сводный список которых и был оглашен председательствующим А. Н. Веселовским на заседании 14 февраля 1902 года.

 

Максим Горький мало подходил к академической среде2 . Ему в 1902 г. было всего 34 года. Конечно, он пользовался уже большой известностью, был признан как выдающийся талант критикой самых разнообразных направлений и был очень популярен в широких пролетарских и полупролетарских читательских кругах. Но, с другой стороны, его литературная деятельность длилась не более десятка лет. Его участие в "толстых" журналах началось только с 1895 года. Два тома его рассказов вышли лишь в 1898 году. Да и герои его произведений на тогдашних реакционеров буренинского типа производили неблагоприятное впечатление: были в их глазах "ложно возвеличенными фигурами босяков, бродяг, всяческих дрянных людей из низменных слоев жизни"3 . Сам автор - цеховой ремесленник (красильного цеха) по происхождению, скиталец, кочующий по России, политический поднадзорный, знакомый с обысками, арестами и тюрьмой с двадцатилетнего возраста, опасный агитатор, обвиненный в "бунте против верховной власти"4 , - мог ли он по тем временам претендовать на академическое кресло?

 

 

1 "Вестник Академии наук СССР" N 2 за 1932 год. Статья Г. А. Князева.

 

2 По академической традиции было принято выдвигать кандидатуры лиц преклонного возраста и умеренных политических взглядов.

 

3 "Новости" N 272 за 2 октября 1904 г. Статья В. В. Стасова о В. П. Буренине "Неизлечимый".

 

4 "Былое" N 12 за 1918 год, стр. 193 - 199. Материалы, собранные департаментом полиции, с примечаниями М. Горького; "Огонек" N 13 за 13 марта 1928 года. Статья А. Белозерова "За бунт против верховной власти".

 
стр. 53

 

Из ординарных академиков не нашлось ни одного, кто бы решился выставить кандидатуру Горького. Ни убежденные монархисты-реакционеры, впоследствии деятельные члены крайних правых организаций, ни старые либералы-шестидесятники, ни будущие кадеты и не подумали внести имя Горького в свои первоначальные избирательные записки. Кандидатура Горького была выдвинута тремя почетными академиками: В. Г. Короленко, В. В. Стасовым и известным юристом, сотрудником "Вестника Европы" К. К. Арсеньевым.

 

Никакой договоренности между членами соединенного собрания не было. Голоса разбились. Из 47 намеченных записками кандидатов 25 получили по одному голосу и дальнейшей баллотировке не подвергались. Баллотировать шарами было решено лишь тех, кто получил не менее двух голосов. Таких набралось 22 человека.

 

В баллотировке на заседании 25 февраля принимало участие 12 человек1 при 13 шарах2 . Иногородние не считались. По словам очевидца, "выборы шли так туго, как никогда, и так как требовалось две трети, т. е. 9 шаров белых при 4 черных, то по первому разу вышел только Сухово-Кобылин, получивший (хотя записан двумя голосами) 12 белых3 . Вейнберг, Веселовский (Алексей), Микулич, Головин, Евг. Марков - по 7. Михайловский, Мережковский; Салиас, Станюкович, Луговой - по 6, прочие - менее. Стали баллотировать всех с 8, 7 и 6 шарами, и вот только М. Горький получил 9, прочие - или опять 8 или даже менее, например Салиас - 4. Желая получить кого-либо из живущих в Петербурге, опять стали баллотировать с 8 шарами, и они получили меньше прежнего"4 .

 

Результаты выборов были неожиданностью для всех: для самих избирателей, для периодической печати и для правительства. Самые на первый взгляд надежные кандидаты, получившие первоначально от 7 до 10 голосов, уступили первенство писателям, кандидатуры которых были выдвинуты 2 - 3 записками. Да и оба избранника при их сравнении были так непохожи один на другого и по социальному происхождению, и по идеологии, и по возрасту. А. В. Сухово-Кобылин - 86-летний старец, аристократ, крепостник по натуре, скорбевший о разорении поместного дворянства и о гибели "этого благородного (и бесштанного) сословия", - какой контраст с Максимом Горьким! Естественно, что выборы обратили на себя внимание и стали предметом обсуждения в обществе и в печати.

 

Петербургская полиция сейчас же сообщила о результатах выборов градоначальнику генералу Н. В. Клейгельсу, который, в свою очередь, сделал доклад о происшедшем бывшей императрице Марии Федоровне и министру внутренних дел Д. С. Сипягину. Узнал о выборах и государственный секретарь В. К. Плеве, бывший директор департамента полиции и будущий преемник Сипягина. Каждый из этих сановников принимал свои меры. Сипягин затребовал из департамента полиции подробную справку "на Максима Горького". Плеве заехал к заведующему двором великой княгини Александры Иосифовны П. Е. Кеппену, довел до его сведения, что "в правительственных кругах сильно смущены избранием Максима

 

 

1 Семь ординарных и пять почетных академиков: президент Академии (он же почетный академик) Константин Романов, председательствующий А. Н. Веселовский, А. Н. Пыпин, А. А. Шахматов, В. И. Ламанский, Н. П. Кондаков, Ф. Е. Корш, А. И. Соболевский, А. Ф. Кони, А. А. Голенищев-Кутузов, К. К. Арсеньев, В. В. Стасов.

 

2 Два у председателя.

 

3 По протоколу от 14 февраля, подписанному 25 февраля, 10 белых и 3 черных.

 

4 Из письма Н. П. Кондакова к А. П. Чехову от 10 марта 1902 года. Ср. его же письмо от 18 февраля.

 
стр. 54

 

Горького в почетные академики", и затребовал памятную книжку Академии, надеясь отыскать в ней имена и других неблагонадежных лиц. В высших, придворных сферах быстро нарастало общее возмущение. В доме N 6 по Гродненскому переулку, в салоне редактора-издателя "Гражданина", камергера князя В. П. Мещерского члены правительства обменивались мнениями с представителями реакционных общественно-литературных кругов. Для них Горький был "предводителем революции". "В его повестях (им) везде слышались протест и бодрость. Его босяки как будто говорили: "Мы чувствуем в себе огромную силу, и мы победим"1 . Оставить Горького в академической среде казалось невозможным. Впечатления посетителей салона ярко отражены в N 17 "Гражданина" от 3 марта. Заметка "Правительственного вестника" (N 48 от 1 марта) об избрании Горького так их поразила, что у них "помутилось в глазах". Им "показалось, что они читают в бреду и видят не то, что напечатано, а то, что замерещилось", и они "испугались своего бреда".

 

"Гражданин" была газета, которую читал Николай II. Его раздражение дошло до крайних пределов и вылилось в собственноручно написанном 5 марта письме на имя министра народного просвещения П. С. Банковского. "Известие о выборе Горького в Академию наук произвело на него, как и на всех благомыслящих русских, прямо удручающее впечатление". Он был "возмущен" действиями "почтенных мудрецов", доставивших почетное звание академика молодому автору "коротеньких сочинений", подчеркивал нахождение Горького "под следствием", недопустимость его избрания в "теперешнее смутное время" и поручал объявить об отмене выборов по его повелению. Получив письмо Николая, Ванновский обратился к Константину Романову с просьбой назначить ему час для экстренного личного доклада, но президент Академии предпочел сам заехать 6 марта к министру. "Я предчувствовал, что речь будет о М. Горьком, - записывает в дневник Константин, - и не ошибся... Он (Николай II) поручает министру передать Академии свое повеление об отмене избрания. Мы согласились с Петром Семеновичем2 , что лучше убедить государя взять назад свое решение, ввиду того, что лучше не пользоваться в данном случае государевым именем, а устранить избрание Горького в силу закона о состоящих под следствием". "Это происшествие", по собственному признанию Константина Романова, "немало его встревожило", и он вместе с Ванновским немедленно выработал текст трех "высочайших повелений": о признании выборов недействительными, об огорчении Николая II, об обязательном конфиденциальном сообщении министрам народного просвещения и внутренних дел имен кандидатов в почетные академики до назначения выборов и о пересмотре положения о Разряде изящной словесности3 .

 

В тот же день, еще до поездки к Ванновскому, Константин Романов встретился на выставке с императрицей Марией Федоровной, которая "отвела его в сторону и высказывала сетования по поводу избрания Горького", указав, что "ей об этом с негодованием говорил градоначальник Клейгельс"4 . 6 же марта в департаменте полиции, по распоряжению Д. С. Сипягина, спешно составляли для Николая II справку "на Максима Горького".

 

В четверг, 7 марта, вышел N 18 "Гражданина", направленный против нового академика. "Наднях мы праздновали юбилей Гоголя, - писалось

 

 

1 Суворин. А. С. "Дневник", стр. 294. М. и П. 1923.

 

2 Ванновским.

 

3 См. запись в дневнике Константина Романова от 6 марта 1902 г. и протокол заседания Отделения русского языка и словесности от 11 марта 1902 года.

 

4 "Красный архив" за 1931 год. Т. 44, стр. 136 - 137.

 
стр. 55

 

в "Речах консерватора", - и апофеозом праздника... было избрание в почетные академики императорской российской Академии Максима Горького... Невольно, узнав об этом qui pro quo, я подумал: "А что, если бы в дверях до выборов показалась фигура гоголевского городничего, выбрали бы мы Максима Горького?" - "Нет, - сказало мне чутье, - не выбрали бы, и, наверно, один из бессмертных сказал бы: "Ишь, какое кулачище некультурное, чего доброго, возьмет и треснет".

 

Сильное озлобление и страх вызвали в правительственных кругах доставленные к 6 марта в Петербург провинциальные газеты, откликнувшиеся на избрание Горького.

 

Так, "Саратовский дневник" писал, что "секрет" успеха кандидатуры Горького "заключается в том, что Горький, родившись в рядах того общественного класса, который лишь недавно выступил у нас на общественную арену и уже завоевал внимание и симпатию передовых людей, явился представителем и истолкователем бытовых особенностей и нужд этого класса"1 . Саратовским "почитателям Горького" хотелось признать его даже "истолкователем будущих судеб и исторического значения рабочего класса". "Вот почему, - с их точки зрения, - торжество Горького можно было рассматривать как торжество не только его самого, но и того класса, представителем которого он является, и нельзя было не видеть в избрании его в почетные академики знамения времени".

 

И не в одном Саратове, но и в Екатеринославе, и в Новочеркасске избрание Горького было встречено с полным сочувствием. "Еще вчера, - сообщал "Приднепровский край"2 , - никто не мог бы предсказать, что Максим Горький будет избран почетным академиком. Его молодость, исключительное положение в кругу литературном, его общественные связи, симпатии и антипатии, его нежная привязанность к тому, что не в чести у жизни и ее господствующих сил, - все это, казалось, надолго должно было закрыть перед ним двери Академии. Случилось обратное: в лице Максима Горького русские академики признали и почтили молодую Россию". В таком же благожелательном для Горького тоне написана и передовая статья "Донской речи". "Академия наук, - сказано здесь, - удостоив г. Пешкова избрания в почетные академики, обнаружила не только беспартийность, каким качеством, как известно, не отличается старейшая французская академия, но и проявила чуткость и внимание к общественному мнению. Приветствуя это избрание, Следует пожелать, чтобы и впредь наша Академия венчала высоким званием почетного академика лучших русских людей, пользующихся любовью и уважением в широких кругах общества"3 .

 

Провозглашение Горького "истолкователем будущих судеб и исторического значения рабочего класса", признание в нем представители "молодой России", "нежно привязанного к тому, что не в чести у жизни и ее господствующих сил", естественно, должно было встревожить правительство. Отсюда спешный доклад Д. С. Сипягина Николаю II о политической неблагонадежности Горького, вызвавший известную резолюцию: "Более чем оригинально"4 . Отсюда письмо В. К. Плеве к П. Е. Кеппену5 с указанием на необходимость "инвалидировать избрание по несоответствию избранного общим требованиям, предъявляемым в почетные звания избираемым". Отсюда его указания, что нахождение под гласным надзором полиции, безусловно, лишает Горького права "состоять на государствен-

 

 

1 "Саратовский дневник" N 50 за 3 марта 1902 года.

 

2 "Приднепровский край" N 1473 за 3 марта 1902 года.

 

3 "Донская речь" N 58 за 3 марта 1902 года.

 

4 "Былое" N I за 1917 год, стр. 84 - 85. Справка на Горького составлена в департаменте полиции 6 марта, доклад Николаю состоялся, невидимому, 7 марта.

 

5 Помечено 7 марта.

 
стр. 56

 

ной и общественной службе" и принимать участие в "публичной деятельности". Отсюда и настоятельный совет Плеве президенту Академии - на основании сведений, собранных министром внутренних дел, объявить в Разряде изящной словесности о недействительности состоявшихся выборов.

 

Власти серьезно беспокоились и по многим признакам всецело разделяли точку зрения В. П. Мещерского, что влияние Горького в провинции достаточно сильно и что недаром многие земцы лелеют опасные мечты готовить на общеобразовательных курсах "учителей для крестьянских школ в духе нынешнего века и почетного академика Максима Горького"1 .

 

Сводка вырезок из провинциальных газет, представленная президенту Академии2 , должна была раздражить его. Он написал бумагу таврическому губернатору с просьбой немедленно отобрать у проживающего в Кореизе Горького академическое извещение об его избрании. Тщетно отговаривал его от этого поступка акад. А. Н. Веселовский, утверждавший, что бумага станет известна Горькому, когда он уже успеет прочесть в газетах о кассации выборов, и что "извещение об избрании теряет, таким образом, всякое значение"3 . Президент упорно стоял на своем. Но, впутывая всю Академию в дело кассации, Константин Романов не пожелал взять ответственность за аннулирование выборов лично на себя.

 

9 марта президент получил от П. С. Ванновского записку с разрешением напечатать в "Правительственном вестнике" выработанный текст сообщения о кассации выборов Горького. 10 марта этот текст был напечатан, и сейчас же президенту было сделано Ванновским строгое замечание, что сообщение появилось не от имени Академии наук. Президенту было предложено снестись с министром внутренних дел, который может сделать распоряжение о перепечатке сообщения в других газетах уже от имени Академии. Константин, как известно, немедленно обратился к Д. С. Сипягину, результатом чего были циркулярные предписания столичным и провинциальным газетам о перепечатке сообщения в желательном для Ванновского виде. Вместе с тем Константин решил ускорить развязку неприятного дела. Узнав, что директор департамента общих дел министерства внутренних дел В. Ф. Трепов, только что назначенный таврическим губернатором, еще не успел выехать к месту назначения, Константин постарался повидаться с ним и лично вручил ему бумагу за своей подписью с просьбой выполнить щекотливый акт изъятия от Горького злополучного извещения. Кроме того 9 марта на заседании Отделения русского языка и словесности он заблаговременно предупредил его членов об ожидавшемся приказе Николая II и о предстоящей кассации выборов.

 

Наконец, наступил знаменательный в истории Академии день - 11 марта. Распубликованное утром во всех крупных газетах сообщение от имени Академии наук о кассации выборов произвело впечатление внезапно разорвавшейся бомбы. Все пришло в движение. Заволновались в литературных кругах; даже в чопорной и холодной академической среде было нарушено равновесие. А. Н. Веселовский получил следующее письмо от знаменитого математика, академика А. А. Маркова:

 

"Милостивый государь Александр Николаевич! Сегодня в газетах напечатано весьма странное заявление от имени Академии наук: о кассации выбора одного лица в почетные академики. По наведенным мною справкам это объявление сделано вами без ведома непременного секретаря. Поэтому я покорнейше прошу вас принять во внимание, что никто

 

 

1 "Гражданин" N 18 за 7 марта 1902 г., стр. 19.

 

2 Сохранилась в делах президиума Академии.

 

3 Письма А. Н. Веселовского без даты и от 8 марта.

 
стр. 57

 

не имеет права делать подобных заявлений от имени Академии без ведома общего собрания. Если это заявление действительно сделано вами, то я покорнейше прошу вас сделать соответствующую поправку в газетах, чтобы на Академию (на I и III отделения) не падало никакой ответственности за незаконную кассацию. Этот случай заставляет меня поставить вопрос о неправильности положения о выборах почетных академиков".

 

Письмо Маркова не предвещало ничего хорошего, и Веселовский выехал на соединенное собрание II отделения и Разряда изящной словесности с неприятным сознанием безвыходности создавшегося положения.

 

Заседание происходило в необычных условиях и в необычном месте - у президента. "Вчера нас собралось, - рассказывает В. В. Стасов, - 12 человек в Мраморном дворце, так как великий князь был немножко нездоров. Он начал с того, что прочитал нам три высочайших повеления, сообщенных ему министром народного просвещения: 1. то самое, что напечатано в газетах под названием "От Академии наук" (говорят, что первоначально оно должно было быть напечатано от имени императора, но потом его отговорили); 2. (конфиденциально) что государь император очень сожалеет, что Академия выбрала Горького; 3. что Академия должна пересмотреть и переделать устав Разряда (т. е. нашего отдела) при Отделении русской литературы и что впредь, раньше баллотировок в почетные члены Академия должна представлять фамилии баллотируемых - в министерство народного просвещения и в министерство внутренних дел.

 

"Что тут было говорить? Конечно - молчание, молчание, молчание. Но еще ранее начала заседания мы друг с дружкой обо всем этом говорили, и тут узнали то, чего даже ни Кони, ни Арсеньев (наши юристы) никогда до сих пор не знали: а именно, что к статье 1035 есть особое огромное примечание, кажется, около 30 пунктов, где сказано (кажется, пункты 21 или 22 или 23), что над кем производится дознание по статье 1035, лишен права быть на службе или участвовать в каких бы то ни было ученых или иных собраниях. Каково, каково, каково?!! Но вчера тотчас произошли соображения и прения об изменении (вполне) устава нашего Разряда, и на-днях уже будет написана редакция новая особой комиссией из наших членов. Конечно, я не пожелал быть одним из редакторов. Довольно и без меня на то людей. Но по разным пунктам были разные предложения, довольно меня удивившие".

 

Далее Стасов сообщает, что Голенищев-Кутузов предлагал ввести порядок избрания, существующий в парижской Академии наук, - чтобы каждый желающий сам себя предлагал, а Арсеньев "вдруг затеял убеждать всех, что очень хорошо, резонно и полезно завести у нас членов-корреспондентов". Стасову показалось, что все, что он слышит, "никуда не годится", или "слишком пахнет еще XVIII веком и довольно карикатурно", или "дело совершенно пустое и ничтожное и гроша медного не стоит". "И пусть чорт бы побрал все "академичности" и "корреспондентства", - думал Стасов; ему было досадно, что так "раскудахтались" его коллеги, и он стал со свойственной ему горячностью проваливать их предложения. Ему не возражали и послушались, предложения отвергались. "Были и еще другие прения, - замечает Стасов, - ...А в общем все это вздор, пустяки и игрушки!!! Надо бы выйти вон оттуда"1 . И эта последняя мысль мелькнула не только у него одного.

 

Пока академики пересматривали устав Разряда изящной словесности, министерство внутренних дел принимало энергичные меры для оконча-

 

 

1 Письмо В. В. Стасова к брату Д. В. Стасову от 12 марта 1902 года.

 
стр. 58

 

тельной ликвидации избрания Горького. Исполняя просьбу президента, В. Ф. Трепов спешно телеграфировал в Симферополь своему помощнику Истинскому о необходимости отобрать у Горького официальное извещение об избрании его в почетные академики. Как известно, Максим Горький отказался вернуть уведомление, сославшись на то, что Академия должна непосредственно обратиться к нему с просьбой о возврате, указав причины. Копии письма Истинского и своего ответа ему Горький отослал интересовавшемуся делом В. Г. Короленко, который был очень потрясен всем происшедшим1 .

 

Научный и литературный Петербург продолжал волноваться этим делом. "У нас здесь много волнений по случаю эпизода с Горьким", - писал Н. К. Михайловский2 . "История с Горьким взволновала всех страшно", - вторил Михайловскому П. Ф. Якубович (Мельшин)3 . "Первое и Третье Отделение Академии4 в волнении, - сообщал Ф. Д. Батюшков, - так как им о высочайшей воле не было объявлено, а они видят себя скомпрометированными перед обществом"5 . "Справедливо возмущаются все, и между прочим, все академики, что объявление об этом напечатано от имени Академии". "Мы все чувствуем себя очень нехорошо", - жаловался А. А. Шахматов6 . "Выборы эти произвели большую сенсацию", - отмечал Н. Ф. Дубровин7 .

 

В Полтаву и в Крым летели письма Ф. Д. Батюшкова и Н. П. Кондакова с подробным описанием заседания Разряда в Мраморном дворце и расстраивали Короленко и Чехова8 . "Весь этот эпизод очень позорен". "Академия нравственно убита", над ней "учинено грубое и оскорбительное насилие", "объявление о кассации выборов покрыло Академию позором, который гнетет и удручает"9 . "Никто не мог предвидеть, чтобы выборы могли вызвать такие репрессалии"10 . Допущено "незаконное вмешательство административного порядка со всем его произволом в дела Академии". Совершен "незаконный акт". Нанесено "оскорбление всем выбиравшим"11 . "Академию заставили прикрыть своим именем кассацию не понравившихся наверху выборов, кассацию, сделанную не ею, и от имени академиков" - без их ведома и согласия - было заявлено, "что они не знали, что творили"12 . Такие сетования раздавались из уст Н. Ф. Анненского, Шахматова и многих других. Но в то же время были попытки смягчить подобные речи и представить положение Академии не столь безотрадным. Представители "примирительно-оппортунистического" течения говорили, что бывают "forces majeures", против которых вооружаться так же бесполезно, как бить лбом об стену, что поэтому "с избирателей ответственность снята" и что "единственная неправильность, в которой повинился президент", - сообщение в газетах "приказа" "от имени самой Академии"13 .

 

 

1 Дерман, А. "Академический инцидент", стр. 17 - 18. Симферополь. 1923.

 

2 Там же, стр. 18. Письмо к В. Г. Короленко от 15 марта 1902 года.

 

3 Там же, стр. 30. Письмо к В. Г. Короленко от 22 марта 1902 года.

 

4 Отделения физико-математических наук и исторических наук и филологии.

 

5 Дерман, А. "Академический инцидент", стр. 31.

 

6 Письма к Ф. Ф. Фортунатову от 13 марта и В. Г. Короленко от 24 марта 1902 года. "Вестник Академии наук СССР" N 2 за 1932 г., стр. 42 и Дерман, А. "Академический инцидент", стр. 31. Симферополь. 1923.

 

7 Письмо к И. И. Янжулу от 29 марта 1902 года. "Вестник Академии наук СССР" N 2 за 1932 г., стр. 42.

 

8 Дерман, А. "Академический инцидент", стр. 21 - 22, 25 - 26. "Вестник Академии наук" N 2 за 1932 г., стр. 42.

 

9 Там же, стр. 13, 19.

 

10 Письмо Н. П. Кондакова к А. П. Чехову от 8 апреля 1902 года.

 

11 Короленко, В. Г. Письма, стр. 203 - 204. 1922.

 

12 Дерман, А. "Академический инцидент", стр. 28.

 

13 Там же, стр. 22, 24.

 
стр. 59

 

О так называемых "сферах" ходили самые невероятные слухи. То "вследствие столкновений с Банковским, Драгомировым и еще с кем-то Сипягин подавал в отставку и отставка его принята"; то президент Академии, попавший в "драматическое положение", "берет вину на себя"; то он же чувствует себя "сконфуженным" и смущенным1 и т. д.

 

Академики оказались выбитыми из колеи. Но быть "подавленными позором" (А. С. Фаминцын), жаловаться, что "в Академии нет умных людей" (Ф. Е. Корш), обижаться, что "II отделение держит все в секрете" (Н. Ф. Дубровин), впадать в расстройство и растерянность (А. А. Шахматов) - вот все, на что они были способны2 . И каждому было ясно, что Академия ничем (серьезно) не отзовется на нанесенное ей "оскорбление", что от нее "нельзя ожидать какого-нибудь коллективного шага после полученной пощечины". Мысль, что "против высочайшей воли" невозможно что-либо предпринять, повидимому, была свойственна многим3 . "Отношение к происшедшему петербургских академиков только вколачивало гвозди в крышку гроба учреждения" (Н. Ф. Анненский)4 . И заранее можно было сказать, что в среде товарищей по Академии протестующий Короленко "не встретит ни малейшего сочувственного отклика"5 . Единственная надежда могла быть на почетных академиков, не связанных с Академией ни чинами, ни окладами. Однако и они, за малыми исключениями, склонны были занять "срединно-примирительное положение" (например К. К. Арсеньев), что мешало им быть "чуткими и верными истолкователями общественного настроения"6 . Между тем говорили, что заседание 11 марта было "бурное", хотя оно было молчаливым; предостерегали, что "готовится протест в Общем собрании", хотя собирался выступать один А. А. Марков7 .

 

В академическом кругу были попытки оправдать "необходимость, с легальной точки зрения, постановления о кассации выборов". Делались запросы о статье 1035-й Н. С. Таганцеву и К. К. Арсеньеву, разъяснявшим "юридическую сторону дела". "Законность распоряжения, вследствие которого выбор А. М. Пешкова признан недействительным", представлялась Арсеньеву "сомнительной", но даже и он, выдвигавший кандидатуру Горького и, следовательно, ему сочувствовавший, оговаривался, что в подтверждение кассации "можно сослаться на запрещение поднадзорным публичной деятельности". "Как бы оно ни было, - говорил он, - обжаловать это распоряжение нельзя, потому что некому жаловаться: оно идет от самой верхней инстанции"8 . Не юристам и не академикам "ссылка на какой-то параграф законов, что лицо, привлеченное к дознанию, лишено права участия в собраниях и т. д.", казалась лишь "формальной прицепкой к кассированию выборов". "Юридические соображения", приводимые для опорочения законности выборов, были в их глазах только "натяжками" и "софизмами", которыми немыслимо оправдать совершившийся факт. Из почетных академиков это мнение разделял В. Г. Короленко. "Дознание", с его точки зрения, не может служить

 

 

1 Дерман, А. "Академический инцидент", стр. 13 - 16, 31 - 32; Короленко, В. Г, Письма, стр. 203 - 204; "Вестник Академии наук" N 2 за 1932 г., стр. 42.

 

2 Письмо Шахматова к А. Ф. Кони от 18 марта 1902 г. и к Ф. Ф. Фортунатову от 20 марта того же года. См. Дерман, А. "Академический инцидент", стр. 31, и "Вестник Академии наук" N 2 за 1932 г., стр. 42.

 

3 Дерман, А. "Академический инцидент", стр. 15 - 16.

 

4 Там же, стр. 19 - 20.

 

5 Там же, стр. 30 (мнение П. Ф. Якубовича).

 

6 Там же, стр. 27 - 30.

 

7 Там же, стр. 19 - 32.

 

8 Там же, стр. 14, 21 - 22, 28.

 
стр. 60

 

"законным поводом для неутверждения каких бы то ни было выборов"; "дознание - не следствие и для Академии необязательно"1 .

 

В связи с юридическими толкованиями кассации выборов возникал вопрос, состоится ли утверждение Горького в звании академика, когда дознание будет закончено и он будет реабилитирован2 . Этот вопрос разрешался положительно теми академиками, которые хотели прекратить шум, вызванный кассацией, и успокоить волнующихся товарищей. "Вероятно, многое изменится, - заверяли они сомневающихся, - и Короленко подаст мысль об утверждении выборов, как только дело о Горьком кончится, и к нему нельзя уже будет применять ст. 1035. Об этом, понятно, до времени надо держать в секрете, но недоразумение, вероятно, разойдется"3 .

 

Несмотря на эти успокоительные речи шум не стихал, и пожар разгорался. "Факт избрания нельзя уничтожить", - говорили за стенами Академии. "...Он состоялся и перейдет в историю; станут достоянием истории и последствия"4 . "Почета, оказанного Горькому выбором, все равно не устранить", - утверждал Короленко5 . "Я вовсе не поклонник Горького, - заверял Л. Н. Толстого В. В. Стасов (поставивший в своем бюллетене Горького на седьмом месте, а на первом - П. Н. Милюкова), - и меня мало интересовало, будет ли он, или нет, сделан академиком... Но поступки с ним мне мало нравились. Я взял да перестал туда (в Академию) ходить"6 . Н. П. Кондаков, голосовавший за Горького исключительно вследствие отсутствия других, для него подходящих кандидатов, подчеркивал значение нападок газет и журналов на "босяцкую" литературу и старался убедить А. П. Чехова, что Академии несправедливо "хотят навязать пристрастие к Горькому, чего вовсе нет"7 .

 

Положение почетных академиков, по мнению Н. Ф. Анненского, "сделалось совершенно невозможным в составе учреждения, которое квалифицирует писателей по их политической благонадежности". Почетным академикам нужно было "что-нибудь предпринять", предварительно "сговорившись и обдумавши". Анненский советовал Короленко "отряхнуть (академический) прах от ног своих" чем скорее, тем лучше и сделать это "с тактом, достоинством и без крика", что, впрочем ему излишне подсказывать. В противном случае Короленко должен ехать в Петербург и "на месте принять решение"8 . А. А. Потехин в свою очередь заговорил о "выходе в отставку". Но сделанное в такой форме предложение было сорвано: "...никакой отставки подавать нельзя, когда не состоишь на службе"9 . А. П. Чехову было неясно, что делать: оставаться в почетных академиках или уходить, но А. И. Эртель решительно побуждал его "расплеваться с Академией" "за новое проявление "ослиномании"

 

 

1 Короленко, В. Г. Письма, стр. 204 - 205, 210. П. 1922.

 

2 Дерман, А. "Академический инцидент", стр. 22.

 

3 "Вестник Академии наук" N 3 за 1932 г., стр. 36 (мнение Кондакова).

 

4 Дерман, А. "Академический инцидент", стр. 16, слова Ф. Д. Батюшкова.

 

5 Короленко, В. Г. Письма, стр. 204.

 

6 Толстой, Л. и Стасов, В. Переписка, стр. 303 - 304. Л. 1929.

 

7 "Вестник Академии наук" N 3 за 1932 г., стр. 36.

 

8 Дерман, А. "Академический инцидент", стр. 14, 20, 29. Ср. В. Г. Короленко. Письма, стр. 204: "Мне сейчас по моим делам ехать неудобно, но я решил все бросить и ехать, как только получу известие о заседании" (письмо от 11 марта 1902 года).

 

9 Дерман, А. "Академический инцидент", стр. 22. Ср. там же, стр. 16: "одинокие выходы не имели бы значения" (Ф. Д. Батюшков).

 
стр. 61

 

в наших, решительно спятившихся, сферах"1 . Что касается Л. Н. Толстого, то он не пожелал разговаривать о кассации выборов, лаконически заявив, что "не считает себя академиком", хотя, по слухам, в декабре 1900 г. голосовал за П. Д. Боборыкина2 .

 

"Тревожный слух, что некоторые почетные академики слагают с себя это звание", пронесся по Петербургу. Ординарные академики смутились: они явственно ощутили, что под ними заколебалась почва. Они отлично понимали, чем грозит Академии массовый уход из нее известных писателей. "Для Академии это было бы страшным ударом". II Отделение "никогда не смыло бы своего позора", а "едва возникший и еще совсем не устроившийся Разряд мог быть совершенно расстроен и даже закрыт". Наоборот, то обстоятельство, что писатели остаются в академической среде, более чем другое что-нибудь "свидетельствовало бы о незаслуженности нападок, посыпавшихся на Академию", "оправдало" бы последнюю, "доказало бы, что обвинение шло не от нее". И несмотря на заверения А. О. Кони, что он лично "решил не выходить из Академии", академики сомневались в поведении его коллег, которые легко могли не согласиться с ним. Поэтому ординарным академикам было чрезвычайно важно убедить раздраженных писателей, что "Академия не совершила ничего бесчестного" и что по этой причине ее члены не в праве "наносить ей оскорбления"3 . Но убедить в правоте Академии было трудно.

 

Даже газета "Свет"4 , недовольная избранием Горького, отнеслась с неодобрением к кассации. Конечно, порицая кассацию выборов, редакция "Света" не скрывала своего отрицательного отношения к самым выборам, которое она открыто выразила 3 марта. Нельзя было выбирать "гонца наступающих событий", "предвестника начинающейся бури", того, кто "слышит уже дальний грохот той страшной волны, которая готова пронестись по нашей земле"5 .

 

Этот "дальний грохот" надвигающейся грозы нашел проявление во многих анонимных письмах, полученных непременным секретарем Академии Н. Ф. Дубровиным6 , и особенно в одном протесте, адресованном на имя президента7 . Письмо было подписано: "Голос из общества задавленного, забитого, но еще не задушенного". В нем писалось: "Бедная матушка Русь. Ты и бессильная, но ты и могучая"... Выбрать сегодня в почетные члены известное, признанное достойным лицо, - и на завтра выгнать его вон из учреждения, похваляющегося быть рассадником русской науки, притом отговариваясь незнанием обстоятельств известных всему образованному миру, это...нечто неслыханное для культурных народов - верх совершенства в нравственной эквилибристике, т. е. ...верх холопства, - для великого князя, публично расписавшегося в получении оплеухи свыше... Господа, вы танцуете на вулкане. Недалеко время, когда на стенах ваших раззолоченных чертогов засияют слова: "мани, факел, фарес...".

 

 

1 Чехов, А. П. Письма. Т. VI, стр. 215. М. 1916 - "Вестник Академии наук" N 3 за 1932 г. Письма Чехова и Эртеля от 2 апреля 1902 года.

 

2 Чехов, А. П. Письма. Т. VI, стр. 218; Суворин, А. С. Дневник, стр. 295. 1923.

 

3 Дерман, А. "Академический инцидент", стр. 31 - "Вестник Академии наук". N 3 за 1932 г., стр. 36, письмо А. А. Шахматова к А. Ф. Кони от 18 марта 1902 г. Ср. письмо А. А. Шахматова к Ф. Ф. Фортунатову от 20 марта 1902 года: "В настоящее время везде нехорошо и подло. А в Академии сравнительно меньше подлости чем в других учреждениях".

 

4 "Свет" N 69 от 14 марта 1902 года.

 

5 См. русско-славянский сборник "Заря". Вып. 1-й. М. 1912.

 

6 "Вестник Академии наук" N 2 за 1932 г., стр. 42.

 

7 Там же, стр. 42 - 43.

 
стр. 62

 

Подобные протесты, по справедливым словам современника, имели весьма серьезное "симптоматическое значение как показатели обостренного, напряженного общественного настроения", которое сообщалось все более широким кругам. На каком же из двух берегов была Академия? Она балансировала, стараясь удержаться на обоих; положение крайне невыгодное и не обещавшее ничего хорошего в будущем. Это прекрасно сознавали наиболее чуткие и прогрессивные из академиков, но у них не хватало мужества объяснить всем происхождение объявления о кассации, напечатанного в газетах. "Чувствую себя очень нехорошо, - писал 18 марта А. А. Шахматов А. Ф. Кони. - Меня гнетет тот позор, который покрыл Академию. Сетую на свое малодушие и несообразительность. При первом слухе о неутверждении Горького государем, мне надо было броситься к вам. Теперь оправдываю себя тем, что я не знал, что и для вас так дорога Академия. 9 марта, в субботу, не надо было выходить из заседания1 , пока президент точно и ясно не изложил бы текст ожидавшегося им высочайшего повеления. Теперь положение непоправимо... Веселовский обещал собрать нас 23-го".

 

Веселовский действительно решил созвать соединенное заседание II Отделения и Разряда изящной словесности. Как председательствующий, он должен был найти какой-то выход из создавшегося положения. Разговоры в научно-литературной среде, газетные статьи, предстоящий приезд В. Г. Короленко, предполагаемый протест А. А. Маркова смущали его. И вот 15 марта, рано утром, Веселовский приехал к президенту, чтобы ускорить разрешение мучительного дела. Свидание с Константином Романовым происходило в Мраморном дворце. "Вчера утром был у великого князя в 9 часов, когда он еще поднимается", - рассказывает Веселовский. - Попросили меня явиться через час. Я поблагодарил за участие в моем личном деле2 , затем повел речь о Горьком: указал на общее недоумение в публике и среди академиков, прочел выдержки из воскресного фельетона "С. -Петербургских ведомостей" (в центре Сипягин-Мымрецов; вопрос о букве ъ, о Горьком, Академии и кулаке Держиморде), журнала относительно спокойного, эсперовского3 . Когда великий князь заметил, что нам нечего серьезно считаться с тем, что скажет тот или другой орган печати по данному вопросу, я перевел вопрос на Общее собрание, на второе ко мне письмо Маркова4 , на неизбежность вопросов о поводах и форме кассации и т. п.; советовал выступить открыто, указав на источник появившегося в "Правительственном вестнике" сообщения: Он обещал подумать и нечто составить на случай; но из его слов выходило так, что какое-то сообщение должен буду прочесть я, - т. е. то, которое (или проект которого) он составит. Полагаю, что я могу прочесть его, отвечая на возможные вопросы в Общем собрании (или предваряя их?) лишь в том случае, когда я вправе буду заявить, что сообщение идет от президента. С этим придется еще долго возиться"5 .

 

Веселовский был прав: "возиться" ему пришлось немало. Не желая рисковать сам, он пытался склонить к решительным мерам президента, а последний, будучи вместе с Ванновским автором трех высочайших повелений, читанных в Академии, естественно, не поддавался на увещания председателя II Отделения. И чем пассивнее держались академики, неспо-

 

 

1 Это было то заседание, которое за отсутствием протоколов и других документов до сих пор считалось несостоявшимся ("Вестник Академии наук" N 2 за 1932 г., стр. 35).

 

2 Арест сына-студента.

 

3 Эспер Эсперович Ухтомский, редактор-издатель С. -Петербургских ведомостей. Речь идет о N 67 газеты от 10 марта и о напечатанном в этом номере фельетоне "Мечтателя" "Обывательские недоумения".

 

4 Содержание неизвестно.

 

5 Письмо к А. А. Шахматову от 16 марта 1902 года.

 
стр. 63

 

собные заявлять протесты, тем хуже чувствовал себя Веселовский. Надо было составить и утвердить протокол заседания 11 марта и, если не отклонить, то задержать приезд в Петербург Короленко, который пожелал принять участие в пересмотре устава Разряда изящной словесности1 . Веселовский растерялся и, не полагаясь на себя, искал поддержки у своих друзей2 .

 

23 марта состоялось назначенное Веселовским заседание по пересмотру устава. Оно ярко изображено в письме В. В. Стасова к брату. "Сегодня, - рассказывает Стасов, - у нас ожидалась, кажется, изрядная история в Академии. Был слух, что Короленко едет нарочно в Питер, чтобы отказаться от своего "почетного членства", и вчера мне именно рассказывали, что пришло его письмо к одним моим знакомым, что он хочет присутствовать на сегодняшнем заседании и протоколе. Однако этого не произошло, и он еще не приехал, а только прислал письмо к председателю нашему, т. е. А. Н. Веселовскому, прося уведомить его, когда будет заседание о Горьком. Между тем заседание уже и было раз на прошлой неделе, а во второй раз - сегодня. Пожалуй, оно так и лучше. Конечно, по существу, было бы великолепно, если бы Короленко от себя самого и по поручению Чехова и, может быть, даже Л. Толстого (как рассказывали) заявил, что вот они выходят. Это был бы факт важный, исторический, общеевропейский - протест против полицейского нынешнего бешенства. Но вряд ли это могло бы состояться. Ведь великий князь в своей официальной роли не имел права допускать рассуждений по этому и обязан был бы прекратить речь на первом же слове - значит, так бы ничего и не вышло. А простой отказ без рассуждений и без доказательств можно было бы просто прислать по почте, и все прошло бы опять при полном молчании - и больше ничего. Но что касается до меня, то раньше начала заседания, в маленьком антрактном разговоре я сказал четверым из наших: Кони, Арсеньеву, Ламанскому и Соболевскому, - что если все состоится так нехорошо, то я просто вовсе не стану ходить на выборы кандидатов и членов, а ходить только на рассуждения о пушкинских премиях и других книжных и библиографических (совершенно ничего не значащих) делах. На всем прочем - упорно отсутствовать. В ответ они только немножко что-то мычали - и больше ничего. Когда же открылось заседание, и пошли пункты за пунктом проекта нового устава (написанного мягким, податливым и услужливым Кони), и когда речь шла как бы элюдировать и то-то, и то-то, и то-то, что было предлагаемо с разных сторон довольно ловко и оборотливо, я прямо заявил, что все это прекрасно и добронамеренно, но только ни к чему не приведет, потому что никто таких параграфов в устав не примет и не утвердит... Значит, лучше в это нам вовсе не мешаться. По крайней мере, мы будем избавлены от стыда и несчастья - ковать сами же себе цепи... Но тут никто меня не поддержал словами и голосом. Что думали те, которые промолчали, того не знаю, а которые заговорили, сказали, что как же, да ведь нельзя же, ведь высочайшее повеление такое, чтобы мы пересмотрели старый устав и составили новый, значит, отказываться уже нельзя. Да при том же в прошлом еще заседании, тотчас после прочтения высочайшего повеления, наш Разряд уже начал "рассмотрение". Значит, мои слова так и пошли на ветер. Между главными изворотами был тот главный, чтобы о предписании заблаговременно, до баллотирования, представлять в два министерства имена кандидатов - ничего не сказать в уставе, а это деяние оставалось бы на долю и на обязанности представителя Разряда (или президента Академии) и совершалось как бы незримо и неведомо для нас. Я отвечал

 

 

1 Дерман, А. "Академический инцидент", стр. 25.

 

2 Письмо Шахматову от 21 марта 1902 года.

 
стр. 64

 

на это, что это выходит тогда что-то вроде пряток, притворства с нашей стороны, что для Академии, пожалуй, и недостойно. Но меня не слушали и повторяли, что все-таки достоинство Академии будет "охранено", а от таинственных деяний, докладов, сношений мы будем спасены и останемся в стороне. В таком смысле и продолжались увертки и ловкости. В конце же концов новый устав мы будем утверждать, подписывать и представлять в начале будущей сессии, т. е. в октябре, так как теперь многие скоро примутся разъезжаться. Только меня тут не будет.

 

"Было в конце еще одно курьезное предложение. Шахматов предложил послать от всего Разряда извинения Горькому насчет его неутверждения, так как ему было уже официально сообщено, что он выбран в Академию. Одни соглашались, другие нет, но я возражал: как же это мы напишем, что "извините нас за то, что мы не знали и не знаем про вас и ваше положение!" Все засмеялись, и дело так и замолкло. И какой бы был результат? Только новый нагоняй великому князю..."1 .

 

Вскоре после соединенного собрания два письма были спешно отправлены из Академии в Полтаву. Шахматов и Веселовский уведомляли Короленко, что его запрос о дне заседания очень запоздал, что проект нового устава Разряда уже вчерне готов и будет разослан членам для дополнительных замечаний и что окончательное рассмотрение состоится не раньше осени... Оба академика, видимо, старались успокоить Короленко и в то же время, по возможности, отдалить его приезд в Петербург2 . Предстоящее 6 апреля общее собрание их сильно смущало, и им хотелось избавиться от Короленко. И без него было немало хлопот с А. А. Марковым; опасались и других выступлений. Настроение членов конференции было подавленное. Убийство Сипягина 2 апреля еще более сгустило атмосферу: нервозность усилилась, тревога росла. "По получении сведений о Сипягине Веселовский чуть было не пустился в пляс, разумеется, похоронный, ирокезский, но потом пришел в уныние, в котором долго обретался"... "Вчера, 2 апреля, великий князь, - писал Веселовский Шахматову, - прислал ко мне курьера с просьбой доставить ему те три конфиденциальные бумаги, которые вызваны были делом Горького. Очевидно, он размышляет, как быть 6-го. - Дубровин спокоен на этот счет?"3 .

 

1 апреля на страницах "Искры"4 напечатано извещение о "несчастном случае с Академией наук". "Сонм генералов от науки, - по словам "Искры", - убоялся запачкать себя соседством с борцом против самодержавия" и "своим новым решением (кассацией выборов) не Горького отрешил от себя, а себя - от Горького, вообще от всего живого и свободного в русской литературе". "Для мудрецов, поседевших в служении высочайшим покровителям науки и искусства, окрик начальства был достаточным основанием для того, чтобы решиться на дерзкий вызов общественному мнению всех тех, кто чтит в Горьком крупную общественную силу и талантливого выразителя протестующей массы. Но в императорской Академии наук наряду с архивными крысами и придворными одописцами заседают и такие люди, которых публика считает в рядах противников мракобесия. Сочтут ли эти деятели для себя пристойным оставаться членами или "почетными" членами учреждения, с которым произошел несчастный случай?"

 

Ответа на запрос "Искры" недолго пришлось дожидаться: 2 апреля

 

 

1 Каренин, В. "Владимир Стасов". Ч. 2-я, стр. 628 - 630. Л. 1927.

 

2 Дерман, А. "Академический инцидент", стр. 31 - 33.

 

3 Письмо от 3 апреля 1902 года. Вот текст записки Константина Романова: "Очень прошу вас, Александр Николаевич, если возможно сегодня же (т. е. 2 апреля) не позже 2 часов прислать мне все три конфиденциальные бумаги от министра народного просвещения, вызванные избранием М. Горького. Константин".

 

4 "Искра" N 19 за 1902 г., стр. 9.

 
стр. 65

 

неожиданно появился в Петербурге Короленко, выехавший из Полтавы по делам "Русского богатства" и для выяснения на месте "академического инцидента". Он побывал у Арсеньева, Кони, Шахматова и 2-го числа виделся с Веселовским, который, удержав его от свидания с президентом, обещал передать последнему его записку и до половины мая собрать заседание1 . В своей записке Короленко указывал, что он "имел право быть приглашенным к обсуждению вопроса об отмене выборов", что "Академия должна сообразоваться лишь с литературной деятельностью избираемого, не справляясь с негласным производством постороннего ведомства", и что "только он сам может правильно изложить мотивы своего мнения и изменить его, а тем более объявить об этом изменении". Между тем при создавшемся положении вещей, по мнению Короленко, академики "рискуют, что им могут быть диктуемы те или другие обязательные мнения и что о перемене их взглядов на те или другие вопросы (жизни и литературы) может быть объявляемо от их имени совершенно независимо от их действительных убеждений". Ввиду того что просьба сообщить ему о дне соединенного заседания Отделения и Разряда запоздала, Короленко "предвидел, что ему останется только сложить с себя звание почетного академика, так как по совести он не мог разделить ответственности за содержание сделанного от имени Академии объявления". Но он "считал своей нравственной обязанностью перед уважаемым учреждением прежде изложить свои соображения в собрании Отделения и Разряда, которое, быть может, указало бы ему другой выход, согласный с его совестью и достойный высшего в его отечестве научного учреждения"2 .

 

Записка была составлена Короленко утром 6 апреля и передана в первом часу Веселовскому, который еще до начала общего собрания вручил ее президенту. Заседание началось выступлением академика А. А. Маркова, который требовал, чтобы "объявление о кассации выбора А. М. Пешкова в почетные академики было признано недействительным или исправлено, так как оно сделано от имени Академии, которая в действительности не кассировала выбора", и кроме того "мотив кассации лишен значения". Требование Маркова было отклонено президентом, заявление было "приложено к делам", и непременный секретарь сейчас же положил на нем резолюцию: "Оставить под протокольными бумагами". После этого Марков не счел возможным оставаться долее в Академии и подал прошение об отставке. Поведение Маркова было полной неожиданностью для членов Президиума Академии, и вицепрезиденту П. В. Никитину было сейчас же поручено уговорить знаменитого математика взять обратно свое прошение, которое могло вызвать нежелательные разговоры в России и за границей. Присутствовавший на заседании Шахматов делился своими впечатлениями с Кони. "Заседание общего собрания прошло очень тихо, - рассказывает он, - Марков потребовал, чтобы было прочтено какое-то его заявление, но президент не разрешил этого. Все этим и закончилось. В сущности, я очень рад такому исходу, но тяжело подумать, до чего мы обезличиваемся. А радуюсь я этому потому, что всякая неосторожность со стороны может испортить поднятое Короленко дело. Он подал заявление председательствующему. Я его читал; написано хорошо и твердо. Никаких предложений не содержит, кроме просьбы совместно обсудить обстоятельства дела о Горьком, причем в зависимости от результатов такого обсуждения он ставит вопрос о выходе своем из почетных академиков. Надеюсь, в середине мая мы соберемся и придем к целесообразному решению. Только что прочел "Мещан" Горького: впечатление сильного и цельного произведения. Талант Горького, несомненно, зреет...

 

 

1 Дерман, А. "Академический инцидент", стр. 35.

 

2 Там же, стр. 35 - 38.

 
стр. 66

 

Сейчас узнал об отставке Ванновского и назначении Зенгера. Как быстро идут события. Это назначение не обещает ничего путного, но ясно указывает, что министерство народного просвещения потеряло свое первенствующее положение и низводится на прежнее место"1 .

 

Смена министров при общей неблагоприятной обстановке была учтена президиумом Академии. Принимались экстренные меры для скорейшей ликвидации возникших осложнений. Академику Маркову был заготовлен от имени президента ответ, в котором указывалось, что президенту предоставлено право "сноситься от лица Академии и без ведома общего собрания", что "мотивы кассации - исполнение общего закона, не отмененного никакими частными постановлениями", что в данном случае "признана недействительность самых выборов", даже не подлежащих утверждению, и что "президенту неугодно давать согласие на заявление в общем собрании об этом предмете, как не относящемся до ученых занятий". От такого ответа раздражение Маркова усилилось, и уговоры Никитина успеха не имели.

 

Ответ президента Маркову был составлен при участии П. В. Никитина; ответ Короленко был написан, по поручению Константина Романова, управляющим двором бывшей великой княгини Александры Иосифовны генералом П. Е. Кеппеном. Текст бумаги, полученной 8 апреля Короленко2 от президента, был следующий: "Для признания выборов г. Пешкова (М. Горького) недействительными не представлялось надобности в суждении по этому вопросу избиравших его академиков. Самый факт состояния под следствием и надзором полиции, в силу закона, делал избрание недействительным, и Академии надлежало только объявить об этом в отмену объявления об избрании. Академия не может в своих избраниях руководствоваться только литературными и художественными достоинствами писателя, а должна сообразоваться также с указаниями действующего закона. В силу закона, лица поднадзорные не могут быть членами в частных обществах; этим лицам воспрещается участие в публичных заседаниях ученых обществ и вообще всякого рода публичная деятельность. Следовательно, М. Горький не только не подлежит избранию в общество академиков, но и не может быть принят ни в одно общество с утвержденным уставом. Применение общего закона к избранию Горького нельзя рассматривать как нарушение свободы суждений Академии. Оценка литературных достоинств писателя не может быть стесняема; но избрание в академики заключает в себе не одну эту оценку, но и приобщение избираемого к составу академиков, к обществу, что регулируется законом положительным. В рассматриваемом факте нельзя усмотреть какой-либо опасности для свободы академических суждений, ибо в отмене избрания не заключается отрицания литературных достоинств, признанных Академией за произведениями М. Горького, а только удостоверяется, что избиратели не знали о нахождении его под следствием и надзором, а если некоторые и знали, то им не было известно ограничительное относительно таких лиц указание закона"3 .

 

Сообщая задним числом о приведенной бумаге Шахматову, Веселовский писал: "С праздником, с Зенгером, с неясными ожиданиями... Великий князь, которому я передал записку Короленко, вернул мне ее на другой же день со своей, довольно пространной объяснительной запиской, опровергающей доводы Короленко. Не посылаю ее, передам при случае. Любопытно; но что мы будем делать?"4 .

 

 

1 Письмо от 8 апреля 1902 года. Официально назначение Г. Э. Зенгера состоялось 11 апреля.

 

2 Короленко еще находился в Петербурге.

 

3 Дела конференции в Архиве Академии наук.

 

4 Письмо от 14 апреля 1902 года.

 
стр. 67

 

Этот же вопрос задавал себе и Шахматов, через которого записка президента попала в руки Кони. "Глубокоуважаемый Анатолий Федорович, - писал Шахматов, - разговор наш вернул меня к мучительной мысли, что же делать? Выходить ли в отставку? Вы несколько раз подчеркивали разницу между почетными и ординарными академиками в деле Горького. Но разницы между ними не может и не должно быть: получение оклада нисколько не освобождает от нравственных обязательств к учреждению; скорее оно усиливает эти обязательства. Но для меня ясно, что выйти в отставку - это порвать связь с учреждением, которое до последнего времени было на высоте своего достоинства. Теперь оно очутилось в затруднительном положении. Обязанностью всякого академика является сделать все возможное, чтобы вывести Академию из этого положения, хотя бы ценою насильственного удаления из нее неакадемической властью. Меня смутили ваши опасения, что мы не придем 10-го1 к единодушному решению. Но последствие разногласия между нами для меня ясно: это не выход в отставку, а подача президенту особых записок с требованиями, чтобы он позаботился о чести Академии. Впрочем, я уверен, что при вашей помощи мы сумеем покончить со всей этой позорной историей в заседании 10 мая"2 .

 

Академики нерешительны и робки; они неспособны к серьезной борьбе. Они так напуганы, что даже поведение "мягкого, податливого и услужливого"3 Кони кажется им иногда рискованным. Установка на президента представляется более надежной.

 

Приближалось 10 мая, и беспокойство академиков усиливалось. Опасаясь, что собрание не придет к единодушному решению, Кони стал подготовлять текст резолюции. Резолюция должна была примирить интересы лиц разных взглядов и убеждений: Константина Романова и Короленко, Соболевского и Стасова и т. п.

 

Резолюция, подтверждая правильность применения ст. 1035-й, как будто давала надежду на включение М. Горького в число почетных академиков по устранению случайных и временных препятствий4 . Текст резолюции составлялся в расчете, что эти препятствия не скоро утратят свою силу и, таким образом, можно будет оттянуть окончательное решение, которое при создавшихся крайне неблагоприятных условиях могло повлечь за собой нежелательные для Разряда последствия. Но обстоятельства неожиданно сложились так, что, несмотря на всю ловкость Кони, его гибкая, эластичная формула оказалась малопригодной. Почти одновременно с выработкой резолюции происходили сношения министерства внутренних дел с министерством юстиции по делу М. Горького, и выяснилось, что дознание, к которому Горький был привлечен, будет прекращено без всяких для него последствий, что, действительно, и произошло в мае 1902 года5 . Как сенатор, лично знакомый с министром юстиции, Кони внимательно следил за ходом дела М. Горького и сейчас же сообразил, что с устранением ст. 1035-й вопрос о кассации выборов будет поставлен со всей остротой и потребует немедленного решения. Поэтому резолюция была отброшена как ненужная, а соединенное заседание было обращено в "частное собеседование"6 , неправомочное выносить какие бы то ни было постановления. Был, найден и благовидный предлог для этого - болезнь президента.

 

 

1 На 10 мая было назначено соединенное заседание Отделения и Разряда для заслушания заявления Короленко.

 

2 Письмо от 3 мая 1902 года.

 

3 Слова В. В. Стасова. См. выше, письмо от 23 марта 1902 года.

 

4 Архив А. Ф. Кони. Черновой набросок резолюции.

 

5 "Былое" N 12 за 1918 г., стр. 194.

 

6 Дерман, А. "Академический инцидент", стр. 41 - 45, 55. Короленко называл назначение "частного совещания" "маленькой хитростью" Веселовского.

 
стр. 68

 

"Частное собеседование" 10 мая красочно изображено в письмах ф. Д. Батюшкова и в дневнике Короленко.

 

"Председательствовал А. Н. Веселовский, который сначала хотел снять с очереди заявление В. Г. (Короленко), объявив, что ему (Веселовскому) известно личное мнение великого князя, но не формулировав его и сославшись на его болезнь. Однако, по настоянию Арсеньева и Шахматова, заявление Владимира Галактионовича стало все-таки обсуждаться. Сперва было выражено мнение (Стасов), что "всем известно", что объявление от Академии, отказывающейся от своего выбора, было сделано по высочайшему повелению; что-де постоянно встречаются сообщения, заведомо неверные, но им никто не придает значения, так как русское общество привыкло к таким "условностям". Например, говорил Стасов, читаем сообщение: "Убито 5 казаков", а понимать надо "убито 500 и не одних казаков..." Владимир Галактионович возразил, что если читать такие заявления приходилось, конечно, всем, то ни сам он за 20 с лишним лет участия в прессе, ни, вероятно, ни один из его уважаемых коллег не писал от своего имени заведомо неверных сведений, а главное, никогда не случалось видеть, чтобы от вашего имени сообщалось в печати то, что вами не было сказано, ни даже задумано. И вот на сцену выступил вопрос о пределах человеческой власти... Известна формулировка Владимира Галактионовича в его заявлении: он только распространил то, что им было сказано; потом иллюстрировал рядом примеров из, прошлого, на скольких писателей распространился бы запрет по 1035-й ст.; напомнил, что и Пушкин не мог бы быть выбран академиком; наконец, pro domo sua - напомнил, что, по разъяснению директора департамента полиции Зволянского, он и сам подвергся в первый раз ссылке на шесть лет в Якутскую область "вследствие недоразумения" (подлинные слова Зволянского)1 .

 

"Таким образом, если Академия хочет сообразоваться с полицейскими сведениями, она принимает на себя ответственность и за все подобные "недоразумения" и смешивает оценку литературной деятельности с вопросом о благонадежности, в зависимости от шпионских доносов, часто ложных, почти всегда не доказанных и не поддающихся опровержению по голословности. Наконец, Академии ли выступать цензором образа мыслей с полицейской точки зрения? Кажется, что понемногу Владимир Галактионович дошел до большого одушевления и своей речью настолько увлек аудиторию, что под конец все выразили ему свое полное сочувствие и желание сиять с Академии ответственность за приписанное ей объявление. Предложен был следующий проект: так как за болезнью великого князя теперь нельзя уже сделать нового официального заседания, то отложить его до осени и тогда на соединенном заседании Отдела и Разряда прочесть доклад Владимира Галактионовича, к которому все присутствующие (9 человек) присоединяются с выражением сожаления о том, что допущена была такая неправильность. Все это занести в протокол, а там уже дело президента доложить об этом государю, взять ли вину президиума на себя и т. п.: все-таки протест академиков будет зарегистрирован; он может подлежать огласке и становится историческим документом"2 .

 

"В настоящем заседании, ввиду его "частного" характера, никаких решений и постановлений сделано быть не могло, причем и Владимир Галактионович, поблагодарив за сочувствие, оставил за собой и собственное решение вопроса, дождется ли он заседания или принесет раньше свой отказ, не питая особых надежд на то, чтобы предложения могли осуществиться. Так как мнение президента не было сообщено, а за ним

 

 

1 Дерман, А. "Академический инцидент", стр. 56 - 57 (из дневника Короленко). В. Короленко. Дневник. Т. IV, стр. 308 - 309. 1928.

 

2 Дерман, А. "Академический инцидент", стр. 56 (из дневника Короленко).

 
стр. 69

 

остается право председательской власти снять вопрос с очереди, то он (если не сочувствует заявлению или по каким-либо побочным обстоятельствам) может осенью воспользоваться этим правом, и таким образом оттяжка на осень окажется пустой проволочкой... Многое зависит от степени доверия тем наличным девяти представителям Академии, которые теперь выразили свое сочувствие заявлению Владимира Галактионовича и предложили вышеизложенный проект. Будут ли они продолжать его отстаивать осенью?.. Есть шансы за и против"1 .

 

Короленко думал, что шансов нет, и что, в лучшем случае, "результат получится неопределенный".

 

Присутствовавшие на "собеседовании" академики тоже сознавали, что дело "идет на смарку", что Академия рискует лишиться "своих лучших представителей по Разряду изящной словесности" и что "этим Разряд будет убит в корне"2 . Взволнованный Шахматов договаривался с Кони о поисках влиятельного сановника в придворной сфере для воздействия на Николая II. Выбор пал, повидимому, на статс-секретаря А. М. Безобразова, который впоследствии играл большую роль в Особом комитете Дальнего Востока. Он был намечен как защитник интересов Академии.

 

"Глубокоуважаемый Анатолий Федорович, - писал Шахматов, - был очень занят и только сейчас мог прочесть ваше письмо к Б. Мне кажется, в нем высказано все очень ясно. Оно должно иметь благоприятные для Академии последствия, если Б. не находится под чьим-нибудь давлением. Как только узнаю о каких-нибудь бумагах, поступивших от К[ороленко] или от Чехова, сообщу вам... Со стороны слышал, что Короленко очень недоволен поведением Александра Николаевича, который будто бы не хотел допустить и простого обмена мыслей в последнем заседании. Бедный Веселовский!"3 .

 

Посредничество Кони не имело успеха. Разговоры о Б. замолкли. Начались новые хлопоты. Кони были даны два поручения: тщательно пересмотреть проект положения о Разряде и уговорить А. А. Маркова взять обратно прошение об отставке. Об этих поручениях писал Кони из саратовской деревни Губаревки Шахматов: "Возвращаю вам письмо, поразившее меня тоном. Сколько за его строками скрыто самомнения и самолюбия. Большое вам спасибо за укрощение этого строптивого человека. Надо надеяться, что наш председательствующий ничем не вызовет в нем раздражения и лишит его таким образом возможности уйти из Академии"4 .

 

Шахматову казалось, что "тяжелые последствия зимней истории" "не преминут сказаться в ближайшем будущем", - и предчувствие не обмануло его. Вскоре Николай II пожелал узнать причины замедления в разработке устава Разряда. О запросе было немедленно сообщено в Губаревку, и растерявшийся Шахматов сейчас же уведомил о неприятной новости Кони.

 

Наступающая осень принесла с собой те "тяжелые последствия", которые предвидел Шахматов. К 1 августа было получено заявление Короленко, который просил "исключить его из списков и более почетным академиком не числить"; ровно через месяц сложил с себя звание акаде-

 

 

1 "Вестник Академии наук" N 3 за 1932 г., стр. 37 - 39. Письмо Ф. Д. Батюшкова к А. П. Чехову от 11 мая 1902 года.

 

2 Дерман, А. "Академический инцидент", стр. 45. "Вестник Академии наук" N 3 за 1932 г., стр. 39 - 40.

 

3 Письмо от 18 мая 1902 года (Архив А. Ф. Кони).

 

4 Письмо от 7 июня 1902 г. (Архив Кони). Ср. письмо Н. Ф. Дубровина к А. Н. Веселовскому от 5 июня 1902 года: "По части академических новостей плохо, но А. А. Марков просил правление ремонтировать свою квартиру, следовательно, остается в Академии".

 
стр. 70

 

мика и Чехов1 . Каждый из них по-своему излагал мотивы своего ухода, В. Г. Короленко повторял содержание первого письма на имя Веселовского и речи, произнесенной на "частном собеседовании", признавал 1035-ю статью "лишь слабо видоизмененной формой административно-полицейского воздействия, игравшего большую роль в истории нашей литературы", подчеркивал возможность отнять звание почетного академика "внесудебным порядком, по простому подозрению административного учреждения", и, "не считая уместным касаться общего и юридического значения 1035-й статьи и лежащих за пределами литературы соображений, которыми вызвано ее применение", открыто заявил, что для него "далеко не безразлично, вводится ли то или другое начало категорическим распоряжением власти или же оно возлагается на инициативу и нравственную ответственность учено-просветительного учреждения, призванного руководиться лишь высшими интересами литературы и мысли". А. П. Чехов рассказал в письме о выходе из Академии, о своем свидании с Горьким, о принесенном последнему сердечном поздравлении с избранием и о невозможности примирить это обстоятельство с извещением о кассации выборов, исходящем от Академии, членом которой состоит поздравитель2 .

 

Итак, в сентябре, когда начались официальные заседания Академии, пришлось считаться с уходом двух лучших представителей Разряда как с свершившимся фактом. Положение Разряда было тяжелое. Новый устав прошел без поправок Шахматова, тщетно пытавшегося оградить Академию от непосредственных сношений с министерством внутренних дел и предоставить почетным академикам право отказываться от участия в заседаниях Разряда. "Статьи об избрании почетных академиков были переделаны сообразно с общеакадемическими порядками", т. е. была признана "необходимость предварительного разрешения президента на производство выборов", а самое разрешение могло быть дано только "по предварительном сношении с правительственными установлениями" (департаментом полиции)3 . Прекращение дознания о Горьком, что осенью 1902 г. было известно, конечно, не одному Кони, прошло незамеченным: никто из академиков не счел нужным и возможным об этом вспомнить.

 

Такое завершение дела о кассации выборов Горького показывает, что представляла собой старая Академия. Она не боролась за сохранение в силе своего решения, не протестовала против кассации выборов. Она не боролась и за освежение своего состава путем привлечения новых академиков, как М. Горький. Академия только искала путей, чтобы выйти из неловкого положения без конфликта с властью. Для достижения этой цели она часто "играла в прятки" и прибегала к разнообразным "изворотам" и "уверткам"4 . На прямые решительные действия ее члены5 не были способны. Даже те, кто выставил кандидатуру Горького, в трудный момент отреклись от него6 . Другие академики прямо подчеркивали отсутствие у них пристрастия к "босяцкой литературе"; они "вовсе не были поклонниками таланта, хотя и признанного"; они допустили избрание

 

 

1 Заявление Короленко отослано 25-го.

 

2 Дерман, А. "Академический инцидент", стр. 48 - 53. Чехов, А. П. Письма. Т. VI, стр. 240 - 241.

 

3 Письмо А. А. Шахматова к А. Ф. Кони от 18 сентября 1902 года (Архив Кони). Проект постановлений о Разряде изящной словесности, составленный во изменение §§ 33 - 36 дополнительных статей к положению об Отделении русского языка и словесности императорской Академии наук. Объяснительная записка к проекту постановлений о Разряде изящной словесности (Архив Академии наук СССР) Ср. поправки Шахматова к проекту устава Разряда изящной словесности (Архив Кони).

 

4 Каренин, В. "Владимир Стасов". Ч. 2-я, стр. 630.

 

5 Кроме А. А. Маркова. Но и для него буква устава была важнее сути дела.

 

6 Толстой, Л. и Стасов, В. Переписка, стр. 303: "Я вовсе не поклонник Горького" (Стасов).

 
стр. 71

 

Горького только "при второй перебаллотировке, когда в отчаянии, что никто не выходит, уступили и стали класть [ему] белые шары"1 .

 

В 1902 г. в историю Академии была вписана позорная страница.

 

Прошло около трех лет. Шла злополучная русско-японская война. Заострялся экономический кризис. Стачки рабочих приобретали яркий политический характер. Был убит Плеве. Близилось начало революции. Поддаваясь настроениям переживаемого момента, А. А. Марков 8 января 1905 г. выступил в общем собрании Академии с новым заявлением. Он ссылался на указ Николая II2 о "принятии действительных мер к охранению полной силы закона" и "считал своим долгом напомнить о беспримерном случае нарушения закона, касающемся почетного академика Пешкова, который до сих пор не внесен в академический список и лишен возможности пользоваться правами почетного академика". Он категорически утверждал, что объявление о кассации выбора г. Пешкова, сделанное будто бы Академией, ложно и "могло иметь силу только там, где царит неограниченный произвол, и падает само собой с устранением последнего". Поэтому он вновь предлагал внести имя г. Пешкова в список почетных академиков и пригласить его принять участие в жизни Академии, согласно закону. Выступление Маркова встретило резкий отпор со стороны президента, который, на основании §§ 97 и 98 устава Академии, не допустил чтения записки3 . Тогда тексты обоих заявлений Маркова были сообщены редакции "Освобождения", которая использовала их в статье "Максим Горький и Академия наук".

 

Через несколько дней после подачи заявления Константин Романов заносил в свой дневник: "Слышал, что Максим Горький замешан в подстрекательстве к беспорядкам и успел скрыться, когда войска не дали рабочим достигнуть цели... Слышал, что противоправительственная партия около 9-го числа собралась в заседании в Вольно-экономическом обществе и избрала главами управления ожидавшимися беспорядками Максима Горького, Кедрина, Анненского и еще какого-то присяжного поверенного с еврейской фамилией. Говорят, что они арестованы"4 .

 

А через полгода, в день общего собрания, на котором Марков, при обсуждении адреса Кони по случаю сорокалетнего его юбилея, выступил против предложения, Константин Романов раздраженно записывает: "Он (Марков) поставил в вину Кони, что тот не отказался от звания почетного академика по примеру Короленко и покойного Чехова после кассации выборов Горького"5 .

 

Повидимому, именно эти выступления Маркова, сильно возмущавшие президента Академии, дали повод Амфитеатрову напечатать в "Замогильных записках А. С. Пушкина" следующие строки: "В мое время Академия наук, в которой я даже числился членом, была учреждением, правда, довольно пустопорожним, но я все-таки никак не ожидал, что годы обратят ее в застенок для литературных покойников. Что же касается живых литераторов, они, по уверению пребывающего между нами, отказавшегося от звания академика А. П. Чехова, ныне избираются в академики не столько в уважение заслуг своих в изящной словесности, сколько по полицейскому свидетельству о совершенной благонадежности и неподсудности по политическим делам. Это новая реформа, так как подобных

 

 

1 "Вестник Академии наук" N 3 за 1932 год.

 

2 От 12 декабря 1904 года.

 

3 "Вестник Академии наук" N 2 за 1932 г., стр. 41.

 

4 "Красный архив". Т. 43, стр. 108 - 109. 1931.

 

5 Там же. Т. 44, стр. 136 - 137. 1931.

 
стр. 72

 

порядков в Академии наук не было, даже когда заседал в ней (на известном основании) князь Дундук"1 .

 

* * *

 

Март 1917 года. Мировая война потрясла основы старой России. Самодержавие пало. Тесно связанная с представителями новой буржуазной власти, Академия наук осмелела. Теперь ей нечего было бояться, и она пожелала себя реабилитировать. 15 марта было разослано членам II Отделения и Разряда циркулярное извещение, составленное Шахматовым и Кони. В письме документально излагалась история кассации выборов Горького, а затем сообщалось также решение председательствующего: "Принимая во внимание, во-первых, что от Академии наук и ее органов никаких распоряжений об исключении М. Горького из числа почетных академиков не исходило, во-вторых, что повеление государя было сообщено Академии наук уже по приведении в исполнение вытекавших из него распоряжений, чем исключалась возможность дальнейших со стороны Академии действий для осуществления состоявшегося в ней выбора А. М. Пешкова, в-третьих, что ввиду того, что повеление, устранившее Пешкова, было опубликовано не в установленном действовавшими в то время основными законами Российской империи порядке ("Свод законов". Издание 1892 года. Т. I. Ч. 1-ая, ст. 55 и примечание 1-е, ст. 66), а также, что одно лишь привлечение к дознанию в порядке ст. 1035-й устава уголовного судопроизводства не может влечь за собою для привлеченного лишения или ограничения каких-либо прав, я, опираясь на мнение отдельных членов Разряда, считаю необходимым послать М. Горькому, как почетному академику, повестку на ближайшее заседание Разряда, которое предполагается назначить 20 марта"2 .

 

Одновременно был выработан и текст повестки, отправленной М. Горькому. "Глубокоуважаемый Алексей Максимович, - писал Шахматов. - Разряд изящной словесности, когда я передал ему о посылке вам повестки на 20 марта, единогласно поручил мне приветствовать вас как своего члена и просить вас принять выражение нашей общей радости по поводу восстановленного теперь права Разряда, которое в 1902 г. было нарушено внешнею силою". Повестка была послана 27-го марта3 , а 31-го в "Вестнике временного правительства" было повторено ее содержание4 с указанием невозможности своевременного "протеста или опровержения со стороны Академии, которая считает необходимым заявить о происхождении правительственного сообщения теперь, когда постановлением Разряда изящной словесности писатель А. М. Пешков (М. Горький) признан состоящим в числе почетных академиков Разряда".

 

На заседании 20 марта Шахматов намеревался сказать М. Горькому приветствие, которое заранее заготовил. Он хотел отметить, что, "привлекая М. Горького в свою среду, члены Разряда думали об укреплении юного тогда учреждения" (разрядка моя. - Н. К. ), "что с его именем у многих членов связывается чувство обиды, с трудом пережитой, всегда напоминаемой, неизгладимой", что радость, вызванная его появлением в заседании, омрачается мыслью о том, что среди присутствующих нет тех почетных академиков, которые

 

 

1 Амфитеатров, А. Сатиры, рифмы, шутки, фельетоны и статьи, стр. 26. СПБ. 1912.

 

2 Разослано К. К. Арсеньеву, П. Д. Боборыкину, И. А. Бунину, А. Н. Веселовскому, Ф. Ф. Зелинскому, Д. Н. Овсяннико-Куликовскому, А. И. Соболевскому.

 

3 Архив Академии наук СССР.

 

4 В несколько измененной редакции.

 
стр. 73

 

"страдали" вместе с Разрядом и Отделением, а также и покойных сочленов. Однако такими страдальцами Шахматов считал не столько Короленко и Чехова, поднявших знамя протеста против позорного поведения Академии и академиков, сколько бывшего президента - великого князя К. Романова. Трудно сказать, добросовестно ли заблуждался в данном случае Шахматов, или он намеренно желал набросить розовый покров на позорное поведение Академии. Впрочем, Горькому не привелось слышать это приветствие: он не мог приехать на заседание.

 

Октябрьская социалистическая революция смела старый порядок. Временное правительство было свергнуто усилиями пролетариата и беднейшего крестьянства. Рожденная в Октябре диктатура пролетариата написала на своем знамени борьбу за построение социализма в бывшей царской империи. Академия выразила готовность "по требованию жизни и государства приняться за посильную научную и теоретическую разработку отдельных задач, выдвигаемых нуждами государственного строительства". Замирающие отзвуки "академического инцидента" отразились в записке К. К. Арсеньева "Разряд изящной словесности Академии наук и почетные академики" (1918). "Очень многое, - говорится в записке, - обещал выбор (в 1902 г.) М. Горького, полного жизни и сил, выдвинувшегося уже в то время в первые ряды русской литературы и замеченного даже за границей. Чуждый всякой связи с официальным миром, вышедший из среды народа и родственный ему духовно, страстно ищущий для него новых путей и новых задач, он мог, так, по крайней мере, казалось тогда, содействовать сближению Разряда изящной словесности с широкими кругами, с новыми классами читателей. Избрание его ввиду несомненно демократического его настроения было притом новым доказательством независимости и беспристрастия Разряда изящной словесности"1 .

 

Поверил ли читатель этих строк в "независимость" Разряда? Убедился ли он, что, избирая М. Горького, Разряд имел в виду свое сближение с "новыми классами"? Нет, это были слова, только слова, запоздалые и не подтвержденные действиями...

 

* * *

 

Прошло тридцать шесть лет с момента кассации выборов М. Горького. Погиб на своем славном посту М. Горький. Жизнь величайшего пролетарского писателя была насильно оборвана гнусной бандой троцкистско-бухаринских наймитов фашистских разведок. Воспоминание об отошедшем уже в историю "академическом инциденте" воссоздает перед нами яркий эпизод в жизни великого русского писателя, обладателя "громадного художественного таланта", который, по словам Ленина, "принес и принесет много пользы всемирному пролетарскому движению".

 

 

1 Архив Академии наук (разрядка моя. - Н. К. ).


Новые статьи на library.by:
БИОГРАФИИ ЗНАМЕНИТЫХ ЛЮДЕЙ:
Комментируем публикацию: МАКСИМ ГОРЬКИЙ И ИМПЕРАТОРСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК. (По неофициальным документам)

© Н. КОЗМИН () Источник: Историк-марксист, № 4(068), 1938, C. 53-74

Искать похожие?

LIBRARY.BY+ЛибмонстрЯндексGoogle

Скачать мультимедию?

подняться наверх ↑

ДАЛЕЕ выбор читателей

Загрузка...
подняться наверх ↑

ОБРАТНО В РУБРИКУ

БИОГРАФИИ ЗНАМЕНИТЫХ ЛЮДЕЙ НА LIBRARY.BY


Уважаемый читатель! Подписывайтесь на LIBRARY.BY на Ютубе, в VK, в FB, Одноклассниках и Инстаграме чтобы быстро узнавать о лучших публикациях и важнейших событиях дня.