ЭДУАРД МЕЙЕР (1855 - 1930)

Жизнь замечательных людей (ЖЗЛ). Биографии известных белорусов и не только.

NEW БИОГРАФИИ ЗНАМЕНИТЫХ ЛЮДЕЙ


БИОГРАФИИ ЗНАМЕНИТЫХ ЛЮДЕЙ: новые материалы (2022)

Меню для авторов

БИОГРАФИИ ЗНАМЕНИТЫХ ЛЮДЕЙ: экспорт материалов
Скачать бесплатно! Научная работа на тему ЭДУАРД МЕЙЕР (1855 - 1930). Аудитория: ученые, педагоги, деятели науки, работники образования, студенты (18-50). Minsk, Belarus. Research paper. Agreement.

Полезные ссылки

BIBLIOTEKA.BY Беларусь глазами птиц HIT.BY! Звёздная жизнь KAHANNE.COM Беларусь в Инстаграме


Автор(ы):
Публикатор:

Опубликовано в библиотеке: 2015-08-14
Источник: Историк-марксист, № 21, 1931, C. 104-114

Летом настоящего года скончался германский ученый "тайный советник, доктор философии и классической филологии, академик ректор Берлинского университета, профессор Эдуард Мейер. Эдуард Мейер один из самых известных в России западных историков, оказавший сильное влияние на русскую историографию античного мира. Как историк античности Эдуард Мейер требует специальной оценки, не составляющей цели настоящего очерка. Достаточно указать лишь на то, что все более или менее значительные труды по античной истории последних десятилетий находились под прямым или косвенным влиянием Мейера и в значительной степени вышли из его школы. Таковы, например, работы Гуммеруса, Волькенштейна, Керзона, Виппера, Ростовцева и мн. др. Однако историческое значение работ Э. Мейера далеко выходит из рамок античной историографии. Эд. Мейер, как и всякий более или менее значительный историк, не был только историком в узком техническом смысле, но выступал так же и как "политик определенного (бисмаркианского) направления. С методологической точки зрения эта сторона Мейера прежде всего и заслуживает внимания, хотя оба аспекта мейеровских работ внутренно, органически связаны друг с другом.

 

Вообще надо принять как установленный факт, что античная историография, как и всякая вообще историография, с самого первого дня своего существования служила одним из видов политической борьбы на идеологическом фронте, что и придавало ей особую остроту и создавало импульс к постановке и исследованию тех или иных проблем. В силу некоторых своих особенностей античность оказывалась (и оказывается) одним из наиболее подходящих отделов мировой истории для построения и проверки всякого рода историко- философских схем и политических концепций. Начиная с Ренесанса, античная, в особенности римская, история всегда рассматривалась под определенным углом зрения, определявшимся эпохой, политическими симпатиями и классовой психологией автора. В первые столетия Ренессанса античный мир служил орудием антипапского и антицерковного направления, затем античность была использована обеими церковными группами (католиками и протестантами), боровшимися за преобладание в христианской Европе. С XVIII ст. господствующими направлениями античной историографии становится резко выраженное антихристианское направление, достигающее своей высшей точки в лице Гиббона, и эстетическая школа, широко распространенная во всех странах Европы в столетия "просвещенного абсолютизма".

 

Наивысшего взлета античная историография достигает в середине XIX в. в Германии, совпадая с эпохой образования национального государства и грюндерства. Быстрая индустриализация и социально-политический рост буржуазии произвели глубокий сдвиг, дав могучий толчок мысли, работавшей по всем направлениям и в частности в направлении древней истории. Середина XIX в. в Германии ознаменована появлением целой плеяды первоклассных историков античности - Шверлера, Дройзена, Марквардта, Моммсена, Нича и, наконец, Эд. Мейера. До огромных размеров расширяется фактический материал, и античная история становится настоящим идеологическим фронтом борьбы между соревнующимися классами - юнкерством, крупной и мелкой буржуазией и затем пролетариатом. Наиболее яркой фигурой первого добисмаркианского периода является Теодор Моммсен, автор знаменитой "Римский истории" (1854) и гениальный систематизатор римского права. Моммсен, как никто иной, впитал в себя идеалы и настроения прогрессивной буржуазной Германии 40- 70-х гг., с большим трудом промывавшиеся через феодальные преграды. Борьба патрициев с плебеями, сохранившаяся в передаче древнеримских публицистов, Ливия и Дионисия, представляла прекрасный материал для историка, отображавшего либерально-буржуазную идеологию, каковым, как известно, был Моммсен. Исключительное знание материала и огромный

 
стр. 104

 

литературный талант дали Моммсену возможность с необыкновенной силой представить грандиозность и величественность социальной борьбы и подчеркнуть справедливость требований римских плебеев, боровшихся amutati mutdandis - за то же самое дело, за которое боролась и германская буржуазия. Косность глупость, эгоизм, мелочность, бесталанность и проч. низкие качества на одной стороне, на стороне римского юнкерства (патрициев); прогрессивность, благодарство, самопожертвование, отвага и прочие добродетели на другой стороне, на стороне римских прогрессистов (плебеев) - такова историческая концепция Моммсена.

 

Та уверенность, с которой написаны главы, относящиеся к борьбе патрициев с плебеями, отражает уверенность и прочность германской буржуазии, переходившей после подавления мартовской революции от одного успеха к другому. Не менее сильно написаны также и главы, посвященные "демократическому" монарху древнего Рима Гаю Юлию Цезарю, идеализированному прообразу будущего германского монарха, долженствовавшего обуздать окостеневшее в своих предрассудках юнкерство и, с другой стороны, надеть узду на разбушевавшиеся страсти "черни", своими сатурналиями ведущей общество к гибели. В данном контексте "Римская история" Моммсена важна для нас именно как показатель самоуверенности и социально-экономической крепости германской буржуазии, приходившей к власти. Своими рассуждениями и образами Моммсен удачно попадал в тон буржуазной психологии, чем, главным образом, и объясняется исключительный успех моммсеновской "Римской истории", составившей целую эпоху в истории германской, а до известной степени и вообще европейской общественной мысли.

 

Теми же самыми причинами, которыми объясняется широкая популярность Моммсена в либерально-буржуазных кругах, объясняется вначале непопулярность в тех же самых кругах его соперника Карла Вильгельма Нича, также одного из первоклассных немецких историков. Слава Нича стала расти по мере того, как начинал падать престиж либеральной буржуазии и когда против нее начала подыматься феодальная реакция, опиравшаяся на самые разнообразные слои, недовольные усилившимся влиянием буржуазии, ни в коем отношении неоправдывавшей возлагавшихся на нее больших надежд. В противоположность Моммсену Нич центр своего внимания передвигает в сторону умеренной аристократии, якобы умевшей мудро сочетать интересы феодалов (патрициев) с интересами мелких собственников (плебеев), составлявших главную опору несокрушимых римских легионов. Отсюда проистекал, между прочим, повышенный интерес Нича к аграрно- колонизационной политике Гая Фламиния. "Крестьянская" концепция Нича находила и находит еще по сие время много сторонников в самых разнородных кругах, ориентирующихся на так называемую крестьянско-демократическую, т. е. кулацкую монархию.

 

В основных чертах сложившаяся в период между мартовской революцией и основанием Германской империи моммсеновская концепция с большими или меньшими вариациями сохраняла свое значение и в последующее время, а в некоторых частях и в некоторых кругах удерживает его и по сей день. Ближайшим преемником Моммсена по специальности античной истории был Эдуард Мейер, во многом удержавший традиции моммсеновской школы, в особенности в смысле технических приемов обработки материала, гигантской широты и глубины эрудиции и редкой остроты критики, положившей конец многим предрассудкам в отношении античного строя, затемнявшим сознание прежних поколений. Однако хронологическая преемственность и академическое сходство между Моммсеном и Мейером никоим образом не должны скрывать глубокого различия между ними. Несмотря на относительно короткий период времени, отделяющий десятилетия, в которые сложились историко-политические взгляды Моммсена, от десятилетий, когда выросла историко-философская концепция Эд. Мейера, это две совершенно различных эпохи германской истории.

 

Образование Германской империи 1871 г. и открывшаяся вместе с нею эра Бисмарка знаменовали крутой перелом в классовой структуре Германии как в отношении социально-экономической и политической, так и идеологической сферы. Прежде всего, бисмаркианство означало конец старой либеральной партии, идеями которой вдохновлялись Моммсен и его коллеги. В новой Германии место либералов 40 - 70-х гг. заняли национал-либералы, партия в своем ядре выросшая под крылом бисмарковского протекционизма и в значительной степени состоявшая из индустриальной буржуазии, непосредственно связанной с государственными заказами. Хотя национал- либералам пришлось вести довольно упорную борьбу за свое существование с рядом оппозиционных групп, но по своему характеру эта борьба не была такой, чтобы она могла зажечь и воодушевить

 
стр. 105

 

историка, как это было в юные годы Моммсена. Со дня основания Империи в течение целых 20 лет в центре политической арены Германии бессменно стоит одна и та же фигура - "всемогущий князь" Отто Бисмарк. Канцелярство Бисмарка в силу ряда причин, не могущих быть в данной связи ближе исследованными, с политической стороны представляет одну сплошную Parteimacherei, всякого рода блоков, конфликтов, примирений, договоров, новых конфликтов, перебрасывавших Бисмарка от консерваторов к национал- либералам, от национал-либералов к центру, от центра снова к консерваторам и т. д. Но при этом характерно, что при всех политических комбинациях, создавшихся на почве Германии в период 70- 90-х гг., центральной руководящей фигурой всегда оставался князь Бисмарк. Правда, и в бисмарковской Германии имелись группы, например группа прогрессистов Евгения Рихтера, мечтавшие о перенесении на немецкую почву Ministerium Gladstone, но все же такого рода попытки длительного успеха не имели, да и иметь не могли, ибо в Германии не существовало соответствующей социально- экономической почвы, необходимой для парламентаризма. Немецкая буржуазия всегда оставалась das gehorsame Biirgertum в отношении к прусскому правительству, возглавлявшемуся "железным канцлером".

 

При таком положении вещей, при бросающейся в глаза силе, решительности и крикливости исполнительной власти у многих могло сложиться убеждение во всемогуществе прусского государства и в творческом гении его исполнительных органов, прежде всего конечно "железного канцлера", а вместе с ним и всей прусской бюрократической машины. Разумеется, подобное обманчивое представление могло возникнуть лишь на фоне чрезвычайного убожества и трусости прусской буржуазии, бессильной вести сколько-нибудь самостоятельную политику. Ведь в самом деле - рассуждало большинство - один только "железный канцлер" мог выполнить в несколько лет грандиозную программу, о которой осмеливалось лишь мечтать немецкое бюргерство в период с 1848 по 1866 г. Отсюда через посредство абстракции делался вывод о всемогуществе государства вообще и о роли бюрократии. При подобном, взгляде на вещи все многогранное содержание общественной жизни представлялось в виде борьбы, крупных личностей (элитов по современной фашистской терминологии) с противостоящим им обществом, раскалывающим на множество групп, подгрупп, фракций, подфракций и пр., преисполненных всякого рада противоречий. В общем получалось так: на одной стороне индивид-руководитель и организатор, а на другой волнующаяся дезорганизованная масса людей, борьба партий и групп. Конечно независимость бисмарковской политики от соотношения партийных сил была, по существу говоря, только мнимой, но это не мешало тому, что в широких кругах буржуазного общества шаг за шагом вырастал идеал "просвещенной монархии", руководимой просвещенными государственными мужами-бюрократами. Это, как видно из нижеприводимого места из речей и мемуаров Бисмарка, был идеал самого Бисмарка, в свою очередь позаимствованный им от популярного в бисмаркианских кругах Меттерниха:

 

"Успехи национального развития каждой страны, - говорил Бисмарк в апреле 1895 г. в Фридрихсру, - покоятся главным образом на интеллигентном меньшинстве (auf Minoritat der Gebildeten), которым располагает данная страна".

 

В "Мыслях и воспоминаниях" (т. II, с. 59) к этому положению сделано важное прибавление, иллюстрирующее классовую сущность бисмарковского государства.

 

"Большое благоразумие интеллигентных классов конечно имеет своей материальной основой приобретение имущества". Поэтому для прочности и устойчивости государства полезнее всего перевес тех, кто владеет имуществом. Всякое государство, в котором утрачено осторожное и сдерживающее влияние имущих, приобревших свое состояние предпринимательским или интеллигентным трудом, понесется с головокружительной быстротой как это имело место во Французской революции, и неизбежно придет к разрушению всей государственной машины".

 

Всемогущий диктатор, достигший зенита своей славы, в конце 80-х годов катастрофически пошел под уклон и скоро потерпел полное фиаско. Новый подъем капитализма, а вместе с ним и титанический рост рабочего движения, требовал иных, более сложных методов политики и оказался совершенно не под силу прусскому дворянину Отто Бисмарку, привыкшему действовать в значительной степени еще в условиях остатков феодального строя. Напор социал-демократии, с одной стороны, центра - с другой, и двора - с третьей, в 1890 г. окончательно решили судьбу прусского канцлера. Та же самая сила, вызвавшая к жизни "железного канцлера", его и разрушила. Этой силой был капитализм, над созданием которого долго и успешно трудился Бисмарк.

 
стр. 106

 

НеожиданныйZusammenbruch"железного канцлера" на многих, в том числе и прежде всего на идеологов бисмаркианства, произвел прямо ошеломляющее действие, он рассматривался чуть ли не началом конца света. Это впечатление усиливалось быстрым ростом влияния социал-демократии, который оценивался буржуазией, как угроза существованию всего капиталистического мира. В числе пораженных людей был также и историк Эдуард Мейер, совершенно растерявшийся в новом потоке событий, развившихся в Германии в период "высокого капитализма", в эпоху империализма. Вообще никогда не страдавший чрезмерным оптимизмом Эд. Мейер, бисмаркианец до глубины сознания, после катастрофы Бисмарка потерял почву под ногами и погрузился в беспросветный пессимизм, сделавший его сторонником давно забытой теории исторического круговорота, некогда развивавшейся Аристотелем и Вико. Переплетение трех мотивов: крупной личности, культа государства и идеи исторического круговорота собственно и составляет содержание историко- философской концепции Эд. Мейера, осложненной несколькими привходящими рядами мысли, не имеющими прямого отношения к центральной части системы. После этих предварительных замечаний обратимся уже непосредственно к воспроизведению и анализу самой историко-философской концепции Эд. Мейера.

 

Основная работа Эд. Мейера "История древности", первым изданием вышедшая в самый разгар бисмаркианства в 1884 г., всем своим существом принадлежит этой эпохе, являясь доподлинным зеркалом своего времени. Бисмаркианство брызжет из каждой строки мейеровской концепции, образуя ее становой хребет. Общество представляется Эд. Мейеру системой самых разнообразных и противоречивых сцеплений, в конечном анализе сводимых к непрекращающейся коллизии между целым и его частями или, в более узком смысле, постоянной коллизии между обществом (массой) и руководящей личностью. Около этого основного стержня создается масса самых разнообразных комбинаций, из которых выделяются ряды отношений, называемых Мейером социальными состояниями, в число которых он помещает государство, право, хозяйство, религию, науку, искусство и т. д.

 

"Посмотрим еще раз на ход человеческого развития как внешнего, так и внутреннего для того, чтобы острее оттенить важнейшие моменты, которые одинаково выступают перед нами во всех областях. Всегда повторяются три группы противоречий: внешние события и влияния, внутренние условия и мотивы; традиция, застой и привязанность к прошлому, и прогресс, как свободное движение, борющееся против старого и создающее новое; универсальные тенденции, носителем которых является гомогенная масса, и индивидуальные тенденции, исходящие от отдельных личностей (von einzelnen Personlichkeiten). Таким образом, мы можем все, даже воздействия внешних сил, свести на противоположность общего (Allgemeine) и частного (Individuelle) 1 .

 

Личность в историко-философской концепции Мейера реагирует на общество, не только обороняясь, но также и наступая, т. е. организуя его в направлении максимального развития творческих возможностей, заложенных в данной личности и в данном обществе.

 

"Все вышеуказанные тенденции (состояния) стремятся к всеобщей закономерности, которой они и достигли бы, если бы они были всемогущи и если бы как у животного, так и у человека, помимо внешних процессов, действовали бы одни только врожденные инстинкты и побуждения в вечно одинаковой, всему виду свойственной форме. Однако сопротивление индивидуальных тенденций, прерывающих их действие в каждый момент и обусловливающих постоянные изменения не только внешних процессов, но и прежде всего внутренние формы жизни, создает своеобразие исторической жизни и исторического развития" 2 . На движение исторического процесса оказывают влияние даже второстепенные личности, случайно выбрасываемые на общественную поверхность. "Беспрерывно подымаемые случаем на поверхность многие личности, сами по себе не возвышающиеся над средним уровнем и даже стоящие ниже его, оказывают, по крайней мере на известное время, большое влияние на течение событий. Поведение и воля таких лиц имеют огромное влияние на все последующее развитие, значительно большее, чем дела и мысли действительно выдающихся людей. Их индивидуальность, как бы сами по себе ничтожны они ни были, становится мощным фактором, действующим как в хорошем, так и в плохом направлении" 3 .

 

Идеальным обществом, в глазах Мейера, было бы такое общество, в котором личность, наделенная полной автономией, могла бы развернуть максимум творческой энергии.

 

 

1 "Geschichte des Altertums" S. 173.

 

2 Ibid., S. 175.

 
стр. 107

 

"Лишь в том случае, если культурное развитие через совместное действие внутренних и внешних моментов достигло определенной стадии, возможно устранить препятствия и завоевать индивидуальности полную свободу. А эта последняя состоит в том, что индивидуальность больше не признает над собой никакого авторитета. Там, где авторитет выставляет правило, она усматривает лишь то, что закон для нее не есть нечто внешне данное, но что она носит его в самой себе, проецируя его или в понятие бога или во внешний мир. Поэтому она стремится оформить внешний и внутренний мир по своему знанию и убеждению, когда условия обеспечивают ей возможность подобного рода индивидуальной свободной деятельности". Но такого рода предположение о полной индивидуальной автономности, продолжает Мейер, бьет в лицо всему миру реальных фактов. История человечества с самого начала своего существования показывает диаметрально противоположную тенденцию; история человечества есть длинная цепь, никогда непрекращающихся конфликтов между обществом и руководящей личностью, вызываемых некоторыми заложенными в самом понятии жизни принципами или тенденциями, составляющими основу социальной динамики.

 

"Всякое культурное развитие свидетельствует о двойственности тенденций. Носителями культуры являются отдельные личности, которым она, продвигаясь вперед, создает широкое поле для развития их сил. Но в то же время, стремясь сделать индивидуальные достижения общим достоянием, она превращает их в твердые правила, в традиции, стремясь подчинить им индивидов. Таким образом через освобождение индивидуальности культура действует в направлении создания новых ограничений той же самой индивидуальности, заковывая ее в новые цепи и порождая, новую, во много раз увеличенную гомогенность." 3 .

 

Из сказанного следует важный вывод. Если исторический факт является результатом столкновений общества с спонтанно действующей личностью и при этом толчок всегда исходит от личности, то исчезает историческая закономерность, а вместе с ней пропадают и исторические законы.

 

"Именно потому, что историческое развитие в каждый отдельный момент принимает своеобразную форму, не знает никаких законов и не может их знать, сколь бы настойчиво этого ни требовала стоящая на ложном пути теория, воображая, что она их даже открыла. На самом же деле она знает только возможности и аналогии, постоянно модифицируемые своеобразием единичных исторических случаев, всегда отклоняющихся друг от друга".

 

Все предпринимавшиеся до сих пор попытки установления исторических законов ни в малейшей мере не удовлетворяют Мейера. Все эти, говорит он, мнимые законы, при ближайшем анализе оказываются пустыми понятиями (leere Begriffe), получающими свое содержание только через соприкосновение с многообразной действительностью, а это указывает на то, что не законы объясняют действительность, а наоборот конкретность сама дает смысл этим законам. Таковы например двадцать четыре исторических закона, открытые Куртом Брейзигом в его "Культурных ступенях и законах мировой истории", 1905 г. Что в самом деле, спрашивает Эд. Мейер, конкретно значил бы например 11-й закон брейзиговской таблицы, гласящий:

 

"Установление сильной королевской власти должно вызвать к жизни из фактического состояния почти полной бесклассовости дворянство, будь это медиатизированные, некогда самостоятельные вожди, или же будь это новое дворянство, созданное из сословия воинов и чиновников?"

 

Или 20-й закон той же самой таблицы, формулируемой таким образом:

 

"Народное хозяйство при монархии, как и при аналогично развивающемся народоправстве, должно привести к дотоле неслыханному развитию торговли и ремесл". Лучшего опровержения существования исторических законов, - иронически замечает Мейер, - чем вышеприведнная брейзиговская таблица, ничего и не придумаешь! Точно такими же бледными фантомами и общими местами в глазах Мейера оказываются и все попытки сведения исторической дисциплины к изучению типичного в общественной жизни.

 

"Мы уже знаем и ежедневно узнаем, сколь многие национал-экономисты пытаются с помощью схем натурального, денежного и кредитного хозяйства постичь тайну исторического процесса, сводя весь исторический процесс к одной формуле. Не так давно были выставлены обширные формулы, вроде формулы Лампрехта., и, несомненно, что и в будущем нам будет подарено еще немало подобного рода формул... Наше время одержимо стремлением к лозунгам и убеждено в

 

 

3 "Geschichte des Altertums", S. 179.

 
стр. 108

 

возможности нечто познать и понять в истории, окружив себя одними лозунгами" 4 .

 

"В самом деле, в течение многолетних своих исследований ни я сам не нашел ни одного исторического закона и не встретил такового ни у какого-либо другого исследователя. Поэтому приходится признать, что таковые до сих пор существуют лишь в виде постулатов. Точно так же и в массовых явлениях, как например в хозяйственной истории, не существует никаких законов, но только правила, выводимые из параллелей и аналогий" 5 .

 

Отрицание исторических законов вынуждает Мейера ограничить и самую задачу исторической науки. Цель исторической науки, по его мнению, состоит не в изучении общего, а в исследовании единичного, сингулярного. В этом пункте Мейер близок к "Гете" и "Рембрандту" Зиммеля и "Границам естественно-научного познания" Генриха Риккерта. Область специально исторического знания составляет единичное, сингулярное. История не принадлежит ни к философским, ни к естественно-научным дисциплинам, и потому всякая попытка мерить ее мерой этих наук искажает самую ее сущность. Мейеровский индивидуализм идет так далеко, что он даже и в сверхиндивидуальных факторах или состояниях, (Zustande) отводит главную роль не коллективному, а индивидуальному фактору.

 

"Что же касается того взгляда, что будто бы культурная история имеет дело главным образом с массовыми явлениями, а политическая с личными действиями и особенно, что будто бы это идентично с ранее исследованными различиями между общими и индивидуальными факторами, между типичными и сингулярными явлениями, и что на этом основании культурная история может элиминировать сингулярные формы и быть в состоянии установить исторические закономерности (Gesetzmassigkeit der Geschichte), рассматривая это как единственно научное трактование истории, то нам не следует даже входить и в обсуждение этого фантома, уничтожающего всякую историю 6 .

 

Было бы прямым заблуждением, говорит Э. Мейер в другом месте, утверждать, что будто бы в культурной истории индивидуальные и личные моменты отступают на второй план. Напротив, именно в культурной истории эти моменты действуют еще сильнее, чем даже в политической истории, в чем убеждает уже простой взгляд на историю религии, литературы, искусства и науки, абсолютно немыслимые без сильных личностей, их создавших и оформивших.

 

То же самое сохраняет силу и по отношению к хозяйственной жизни, возведенной модернизированной теорией в главного носителя исторических явлений, якобы протекающих согласно вечным, железным законам, без индивидуальных воздействий. В крайнем случае Мейер, пожалуй, согласен еще признать известную закономерность в каждом отдельном ряде, но эта закономерность исчезает тотчас же при встрече и перекрещении отдельных рядов. Встреча и перекрещение каузально обусловленных рядов событий является, по теории Мейера, делом чистого случая, не поддающегося никакому учету.

 

"Что линия, достаточно продолженная, должна пройти через определенную точку, это может вытекать из ее свойств, но то, что она именно в этой точке встречается с другой определенной линией, отнюдь еще не вытекает из ее свойств, хотя этой второй линии может быть столь же необходимо пройти через ту же самую точку" 7 . Истории как науке о единичном противопоставляется социология или, по мейеровской терминологии, антропология, своего рода социальная анатомия, по своим задачам близкая к формально философской социологии Визе, Фиркандта и Риккерта.

 

"Антропология, т. е. наука об общих формах жизни людей и ее развитии (часто неправильно называемая философией истории), благодаря исследованиям нового времени, получила более четкую форму и из дедуктивной сферы встала на почву более точных факторов" 8 . Смысл этой общей естественнонаучной дисциплины состоит в ограничении поля деятельности историка и потому имеет главным образом отрицательный характер, устанавливая границы, внутри которых скрываются бесконечные возможности самых разнообразных исторических форм и комбинаций. Но какие из этих возможностей осуществляются, зависит прежде всего от "высших, индивидуальных факторов исторической жизни".

 

Оборотной стороной отказа от исторической закономерности является признание всеопределяющей роли случая (Zufall),

 

 

4 "Geschichte des Altertums", S. 12.

 

5 "Theories, S, 32.

 

6 "Geschichte des Altertums", S. 195.

 

7 "Theorie", S. 23.

 

8 "Geschichte des Altertums", S. 3.

 
стр. 109

 

выступающего в мейеровской концепции в виде античного рока.

 

"Случай есть тот момент, который господствует над всем эмпирически данным и который дает каждому индивидуальному существу его индивидуальную, отличную от всех аналогичных явлений форму. Во всех духовных процессах жизни людей, а в меньшей интенсивности и вообще во всей живой жизни к случаю присоединяется еще и особая целеполагающая воля" (der freie Zwecksetzende Wille) 9 . В качестве примеров случаев, оказавших определяющее влияние на ход исторического процесса, Мейер приводит отсутствие в решительный момент значительного государственного человека, бесплодность правящего дома и ряд подобных, совершенно не поддающихся учету мелких фактов, "которые, однако, оказывают далеко охватывающее историческое влияние, как например тот факт, что Александр Великий не оставил никакого потомства, факт, имевший решительное влияние на все дальнейшее течение мировой истории" 10 .

 

Если теперь все сказанное Мейером об исторической дисциплине объединить в одно целое, то придется совершенно отказаться от истории как от науки, что вполне последовательно и делает сам Мейер, превращая историю в искусство изображения прошлого. "История - категорически заявляет он, на первых страницах своего главного теоретического трактата "К теории и методике истории", - не есть систематическое знание (eine systematische Wissenschaft). Ее задачей являются исследование и изобразительной рассказ событий прошлого, и потому никакой историк, какова бы ни была его специальность, никогда не может отрешиться от бесконечного многообразия индивидуальности (von der unendlichen Mannigfaltigkeit des Einzelnen) заключенного во всяком действительном явлении, называемом историческим фактом. Ее прямой задачей является описание перемен, совершающихся в определенное время, и сообщение факторов во всей их реальности (Ermitteling der Tatsachen die einmal real gewesen sind).

 

Итак, история есть искусство, но, как это следует из всех высказываний и из всего стиля Эд. Мейера, искусство политическое, рассчитанное на защиту одних и опровержение других политических платформ. И если несколько внимательнее присмотреться к ходу рассуждений Мейера по поводу задач и целей истории, то не остается никакого сомнения, что все они ведутся под определенным политическим углом бисмаркианства, не желавшего признавать закономерности исторического процесса и все сводившего к спонтанному творчеству великого мужа. Не требует больших комментариев и тот факт, почему Эд. Мейер, истый бисмаркианец, так резко ополчается против закономерности в истории. Конечно потому, что признание закономерности исторических процессов означает ео ipso признание неизбежности роста капитала и рабочего класса, несущих конец не только бисмаркианству, но и всему буржуазно-юнкерскому строю. Всякого рода предсказывания и предвидения, не один раз повторяет Мейер, лежат вне сферы доподлинного, чистого исторического знания. В сфере же исторического процесса, где действует "бесконечное многообразие индивидуальности", ни о каких предвидениях не может быть даже и речи, ибо всякое предвидение было бы равносильно теологическим спекуляциям о грядущей кончине мира.

 

По понятным причинам Мейер особенно энергично протестует против признания приоритета за экономическим фактором, развивающимся по законам внутренней логики, часто даже вопреки воле людей и целых классов. Экономическому фактору, как увидим из дальнейшего изложения, Мейер все время противопоставляет политический фактор, т. е. базе - надстройку, как допускающий большой простор der schopferischen Tatigkeit einzelner Individuen.

 

"Они (сторонники исторической закономерности и материалистического понимания истории) постулируют доминирующее значение массовых явлений, специально-хозяйственных "законов", хотя очевидно, что все хозяйственное развитие, благосостояние и социальная форма государства и народа зависят от политических моментов. В новой истории Германии достаточно припомнить решительные годы 1866 и 1870, когда именно было ясно, что хозяйственное развитие так же, как и политическое, всецело подчинены случаю и зависят от творческой деятельности отдельных индивидов, т. е. факторов, хозяйственной жизнью не обусловленных и из него не выросших" 11 .

 

Зависимость своих взглядов, как и вообще взглядов всех историков от современности, Эд. Мейер не только не отрицал, но

 

 

9 "Geschichte des Altertums", S. 284.

 

10 Ibid., S. 206.

 

11 "Theorie", S. 37.

 
стр. 110

 

наоборот, считал это предпосылкой всякого здорового исторического повествования. Чем обусловливается, спрашивает Эд. Мейер, выбор исторического материала и исторической темы, и отвечает:

 

"Ответ на этот вопрос может дать только современность. Выбор покоится на историческом интересе, проявляемом современностью к какому-либо действию или результату развития" 12 .

 

В другом месте та же самая мысль формулируется следующим образом.

 

"Современность историка есть тот момент, который никоим образом не может быть изъят из исторического изложения точно так же, как нельзя устранить его (историка) индивидуальности и элиминировать идей того времени, в котором он живет. Во все времена существует только наше знание истории (nur unsere Erkenntniss der Geschichte), никогда не достигающее абсолютной значимости 13 .

 

"Современность историка" определила также и второй центр историко- философской концепции Эд. Мейера - теорию исторического круговорота, выступающую на общественную поверхность всегда в периоды социальных кризисов и смены одних классов другими. Выше были приведены причины, вызвавшие кризис бисмаркианской идеологии, совпадавший с началом кризиса всего буржуазного строя. Несмотря на категорическое отрицание исторической закономерности, Мейер превосходно пользуется этой закономерностью там, где это гармонирует "современности историка". Историческая закономерность и "пророчества" отсутствуют лишь в одном коридоре мейеровских идей, именно там, где речь идет о творчестве руководящей личности, но они тотчас же появляются, как только переходим в другой коридор, когда речь заходит о судьбах западноевропейского общества. История круговорота образует ядро мейеровской философии истории, так как без нее историко-философская концепция немецкого историка даже не могла бы быть вообще названа философией истории.

 

"Все лучшие люди времен Империи чувствовали ненормальность существующих условий, что эта через меру развившаяся, достигшая высшей точки культура носит в себе зародыш смерти, и не раз с грустью указывали на грядущую опасность" (с. 79). "Мы имеем здесь дело исключительно с распадением культуры, достигшей наивысшего развития и разлагающейся изнутри, при полной исправности внутреннего строя, без вмешательства сколько-нибудь опасного внешнего врага" (с. 66).

 

Подобно навязчивой идее мысль о кризисе неустанно преследует Мейера во всех его работах, с особой же интенсивностью она развернута в последней главе "Экономического развития древнего мира", трактующей о распаде Рима и погасании античной культуры.

 

Картина потухающего Рима написана очень ярко и производит сильное впечатление, но и здесь Эд. Мейер остается верен "современности историка", не давая полного анализа классового строения римского общества (хотя это вполне возможно сделать на основании уже открытого материала) и упорно отрицая принципиальные различия между античной и современной экономикой и не менее упорно идентифицируя античный лумпенпролетариат с современным пролетариатом, и все это для того, чтобы оправдать идею круговорота.

 

За исходный пункт своих рассуждений Мейер принимает отрицательную сторону, разлагающее влияние (ein zersetzendes Element) культуры на общество и человека. Всякая культура действует разрушающе и на общество и на человека, выбивая их из первичной колеи, разрушая традиционную дисциплину, ослабляя нравы и уменьшая силу сопротивления, с одной стороны, повышая эмоциональность, усиливая страсть наслаждений, психически и физически расслабляя общество и т. д., с другой стороны. Культура оказывает свое разлагающее влияние не только на индивида, но также и на все сверхиндивидуальные факторы, в том числе и на само государство. Под воздействием культуры на известной ее стадии государство теряет свою национальную физиономию и народность, космополитизируется и нивелируется, тогда исчезает та грань равновесия между целым и частями, без которого не может существовать ни один социальный феномен.

 

"Высокоразвитая общая культура, когда параллельно с ней идут рука об-руку ассимиляция и объединение различных народов в одном универсальном, потерявшем свою национальную физиономию государстве, может повести к тому, что господствующая народность стирается универсальной культурой, и ее национальная оригинальность продолжает существовать лишь в виде рудимента, как это много раз имело место в восточных, затем эллинистических и, наконец, римских культурах" 14 .

 

 

12 "Theorie", S. 44.

 

13 "Theorie", S. 54.

 

14 "Geschichte des Altertums, S. 82.

 
стр. 111

 

Национальная пестрота Западной Европы, полагает Эд. Мейер, была огромным преимуществом западноевропейского развития перед всеми другими известными странами античного и нового мира. Борьба между западноевропейскими Нациями создавала многоразличные противоречия, служившие ферментом высокого культурного прогресса (das kraftigste For. derungsmittel der Kultur) Запада.

 

Но в настоящее время культурное развитие Европы уже обнаруживает тенденцию движения под уклон. По многим симптомам можно предполагать, что западноевропейская культура пойдет по тому же самому пути, по которому шли все остальные культуры, восточная, эллинистическая и римская. Здесь Мейер окончательно попадает в плен декадентских настроений в стиле Шпенглера и Кайзерлинга, начавших складываться приблизительно в те самые девятисотые годы прошлого столетия. Снова и снова, с грустью резонирует автор пятитомной "Истории древности", повторяется судьба народов, повторяется то круговое движение (Kreislauf), которое еще давно, давно во всей глубине осознал мавританский историк Ибн Халдун (XV ст.), переживший пышный расцвет и упадок ислама. В стране ислама развивались богатая " сильная жизнь и пышная культура, созданная великими личностями, но эта культура начала тускнеть по мере роста материальной культуры, с ее неизбежными разлагающими последствиями. Военная сила и государственный порядок стали распадаться. Сознание национальности и единства союза государственности начало тускнеть, и тогда победоносный народ арабов через несколько поколений сам сделался добычей своих завоевателей. Несколькими столетиями раньше та же самая история, но в более крупном масштабе имела место и в греко-римском мире, погасшем своей естественной смертью также в результате внутреннего разложения.

 

Историко-философская концепция Эд. Мейера, в основных чертах, как мы видели, восходящая к эпохе Бисмарка, не потеряла своего социального значения в буржуазно-юнкерских кругах Германии и в последующее время. Напротив, серия войн, следовавших одна за другой (Русско-японская, Марроканская, Триполитанская, Балканские и др.) и ряд революций (русская, турецкая, персидская и т. д.), с одной стороны, создавали почву для самых крайних милитаристических и национально-шовинистических концепций, а с другой - порождали тревогу за будущее капиталистической Европы, косвенно предрасполагая ко всякого рода пессимистическим теориям, подобным разбираемой теории круговорота. Под непосредственным впечатлением всех вышеописанных фактов внешней и внутренней политики Мейер окончательно оформил свои теоретические взгляды и написал архипатриотический памфлет "Англия" и затем выпустил сборник статей под общим заголовкам "Мировая история и мировая война", где он стремился обосновать разницу между английской и немецкой культурой, называя Англию новым купеческо- плутократическим Карфагеном, а Германию идентифицируя с Афинами эпохи Перикла и Римом. Главную же причину различия между английским и немецким строем Мейер усматривал в различии их политического строя, применяя при этом свой социологический критерий государства.

 

Государство - важнейший момент в историко-философской концепции Эд. Мейера, составляющий самое ее сердце. Бисмаркианство и этатизм почти что идентичные понятия. Государство, по Мейеру, исходный и основной момент всех видов социальных организаций, первое условие существования самого общества людей и всей его культуры. Нетрудно рассмотреть в этой высокой оценке государственного начала прямое отражение увеличившейся роли государственной власти в эпоху империализма.

 

"Необходимость существования государства живет в сознании каждого как у культурных, так и у варварских народов. Поэтому оно может быть только таким, каким оно были до сих пор. И мы видим, что люди, низвергавшие и убивавшие неспособных или грубых правителей, возводили на трон другого правителя, едва ли лучшего, чем предыдущий, покорно ему подчинялись, склоняясь перед всемогуществом государственной идеи - (von der Allmacht der Staatsidee).

 

Историко-этнографические исследования опровергают старую теорию либералов, что исходным пунктом общества служат брачно-половые союзы (das Gebiet des Geschlechtes) и, в свою очередь, постулируют существование другой более постоянной организации; этой предобщественной организацией именно и является государство.

 

Государство, учит Мейер, вечно и неизменно, сохраняя свое существование в том или ином виде в течение всей человеческой истории. "Поэтому несправедливы возражения некоторых ученых, как например, Ратцеля,

 

 

15 "Geschichte des Altertums", S. 691.

 
стр. 112

 

утверждающих, что государство в историческом процессе также подвержено изменениям, как и вообще вся человеческая культура. Но к государству это неприложимо по той причине, что все существенные для государственного союза моменты - единство воли, реализация правопорядка, военная и политическая организация и наконец, самое главное, сознание вечности союза - независимы от воли входящих в государство частей и индивидов" 16 .

 

Ввиду всеобщности и относительного постоянства государства политический (государственный) момент только и может быть взят за основу периодизации, истории. Никакая же другая периодизация, по мнению Эд. Мейера, не состоятельна потому, что: "всякая периодизация не только политической, но также и культурной истории и всякой истории вообще зависит от политических моментов, даже в том случае, если она имеет в виду крупный перелом, как, например, падение древнего мира. Дело в том, что этот культурный процесс происходит постепенно в течение столетий и взятый сам по себе еще не вызвал бы общей катастрофы всех жизненных форм, так как изжитые и внутренне отмершие формы и вызванное ими вторжение новых народов придало ему всемирноисторическое значение" 17 .

 

Политический момент, т. е. на языке Мейера государство, оказывает определяющее влияние как на экономику, так и на весь культурный строй, взятый в целом.

 

"Надо признать вообще, что различение политической и культурной истории имеет лишь относительное значение. Подобно тому как человек и группа людей составляют некоторое внутреннее единство, так точно составляет единство и их историческая жизнь... Но ясно без дальнейшего, что политическая история занимает доминирующее положение в историческом процессе" 18 .

 

Классическим примером влияния государства, а через него и руководящей личности на ход истории является Перикл, единодержавный глава афинской демократии, один из самых любимых героев Эд. Мейера, в этом отношении целиком примыкающего к афинскому историку Фукидиду, идеологу классической афинской демократии. Свою теорию примата политического (государственного) фактора над всеми остальными Мейер проводит через всю "Историю древности", представляющую как бы экземплификацию его историко-философской концепции. Помимо Афин, политический момент особенно ярко выявлен на первоначальной истории Рима, когда римская община, во много раз уступавшая и по количеству военных сил и по военным дарованиям, благодаря единственно превосходству своего политического строя (an ihrer politischen Organisation) одерживала победу над союзами соседних общин и создала единое национальное государство Италии. И в дальнейшим Рим был крепок и велик до тех пор, пока он имел хороший государственный строй, возглавляемый достойными государственными мужами, сильно смахивающими на князя Бисмарка. Но римские государственные мужи были крепки не только личными качествами, но также и главной своей социальной опорой - крепкой деревней (Bauernschaft).

 

Мы с полным основанием можем поставить в связь эту основную идею Мейера с антииндустриальными настроениями прусского юнкерства, идеализировавшего кулачество и патриархальный крестьянский уклад как опору порядка, собственности и государства.

 

Рим пошел на уклон с того момента, когда пошатнулась деревня и ослабела аграрная колонизация, что приходится на период Гракхов, XI ст. до хр. эры. Отсюда особое внимание как самого Мейера, так и всех вообще бисмаркианцев к "братьям Гракхам". Под государственным углом зрения написаны и все другие большие и мелкие сочинения Эд. Мейера, в частности очерк македонского государства, предоставившего автору возможность провести параллель между впавшими в государственное ничтожество и потерявшими национальное лицо греческими общинами, раздираемыми внутренними междоусобиями, и единодержавной Македонией, политика которой в основных чертах была начертана рукою Аристотеля. Подобного рода примеров можно было бы привести очень много, и все свидетельствовали бы только об одном: об органической связи мейеровских сочинений с его историко-философской концепцией.

 

Констатируемая всеми критиками Мейера монолитность и последовательность его мысли, проявляющаяся на самых различных исторических объектах, находит свое объяснение именно в факте неразрывной связи его философии, истории и политики. Можно сказать, что конкретные работы Эд. Мейера представляют одну сплошную политику, в этом их сила и

 

 

16 "Geschichte des Altertums", S. 12.

 

17 Ibid., S. 118.

 

18 "Theorie", S. 197.

 
стр. 113

 

секрет их огромного влияния на широкие круги буржуазии и буржуазной интеллигенции. В отличие от большинства немецких буржуазных историков влияние Эд. Мейера не утратило своей силы еще и по сие время, что доказывается хотя бы уже одним фактом частых ссылок на "Историю древности", как на одно из самых авторитетных исторических произведений. Авторитет автора пятитомной "Истории древности" сохраняется постольку, поскольку в некоторых кругах послевоенной Германии продолжают питать надежды на возможность реставрации империалистической Германии, для чего призыв "назад к Бисмарку" является чрезвычайно удобным лозунгом, объединяющим самые различные империалистически-настроенные группы. В самом деле, в призыве "назад к Бисмарку" заключены: сильное государство, руководимое выдающимися политиками (элитами), идея великой нации, богато одаренной народности, крепкой деревни, "бесклассового" общества и т. д., - словом, собрана вся программа национал-фашистов, среди которых в настоящее время особенно популярна фигура Бисмарка. Вопросы государства, нации, взаимоотношения массы вождей и целый ряд других вопросов, составляющих содержание историко-философских концепций Мейера, остаются предметом горячих ученых дисскусий послевоенной Германии. Чем глубже идет кризис капитализма и чем больше обостряется классовая борьба, тем острее ставятся историко-философские проблемы и тем изощреннее методы их разрешения. Бринкман, Михельс, Зальц, Литт, Шпанн, Фрейер и многие другие светила современной буржуазии Германии имеют с Эд. Мейером то общее, что их системы также насквозь пропитаны политикой, как и вышеразобранная историко-философская концепция Мейера. Разница состоит лишь в том, что система Эдуарда Мейера опиралась на более прочный социальный фундамент, имела в виду более монолитное общество, в такой степени не раздиравшееся классовыми противоречиями, как современная неоимпериалистическая эпоха загнивающего капитализма.

 

 


Новые статьи на library.by:
БИОГРАФИИ ЗНАМЕНИТЫХ ЛЮДЕЙ:
Комментируем публикацию: ЭДУАРД МЕЙЕР (1855 - 1930)

© В. Сергеев () Источник: Историк-марксист, № 21, 1931, C. 104-114

Искать похожие?

LIBRARY.BY+ЛибмонстрЯндексGoogle

Скачать мультимедию?

подняться наверх ↑

ДАЛЕЕ выбор читателей

Загрузка...
подняться наверх ↑

ОБРАТНО В РУБРИКУ

БИОГРАФИИ ЗНАМЕНИТЫХ ЛЮДЕЙ НА LIBRARY.BY


Уважаемый читатель! Подписывайтесь на LIBRARY.BY на Ютубе, в VK, в FB, Одноклассниках и Инстаграме чтобы быстро узнавать о лучших публикациях и важнейших событиях дня.