НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ РУБЦОВ (1936 - 1971)

Его смерть, как и смерть Есенина когда-то, ошеломила многих. Тем более, что это была предвиденная смерть:

  
  
 Я умру в крещенские морозы. 
 Я умру, когда грешат березы... 
  
 

Это было горькое, сиротское поколение. Писатели, вышедшие из мальчишек военного времени, часто не успевали "прописать" до полной отчетливости то, что было им назначено. Но именно они явили миру последнюю русскую классику. Шукшин, Белов, Распутин, Вампилов, Рубцов - имена не просто знакомые. Без них русская литература будет неполной.

Если попытаться мысленным взором увидеть всю русскую поэзию 60 - 90-х, пожалуй, столь сильной и чистой просодии мы не встретим ни у кого. Совершенства достигали не многие. Но и те, кто достигал, мог стать "хрестоматийным" лишь на очень коротком промежутке своего творчества. У Рубцова - больше дыхания. И когда ему удается пропеть до конца, не обронив неточного слова, когда рождается стихотворение без "пятен", - тут засквозит, засветится то, чего никакими слезами, никаким потом или культурологическими штудиями не достичь.

  
  
 Тихая моя родина! 
 Ивы, река, соловьи... 
 Мать моя здесь похоронена 
 В детские годы мои... 
  
 

Именно с этими знаменитыми строками связывали явление "тихой лирики" - целой плеяды поэтов, стихами которых дышали шестидесятые-семидесятые. Только что гремели "эстрадники", щеголяя хлесткостью образов и не замечая чрезмерной плакатности своих сочинений. И вдруг - читателю надоели рифмованные лозунги, он начал не слушать, но вслушиваться. Тогда-то и стал внятен голос совсем иных поэтов: Владимир Соколов, Николай Тряпкин, Алексей Прасолов, Олег Чухонцев... Рубцов, несомненно, был главным поэтом этого поколения. За самыми простыми строчками его стихотворений сквозила вечность.

  
  
 ...Тихо ответили жители, 
 Тихо проехал обоз, 
 Купол церковной обители 
 Яркой травою зарос... 
 Тина теперь и болотина 
 Там, где купаться любил... 
 Тихая моя родина, 
 Я ничего не забыл... 
  
 

Говорят не только слова, говорит само их сцепление, неповторимая рубцовская интонация. Внутри строк словно рождается тихое небесное свечение, как на картинах Нестерова.

Современная поэзия - за редкими исключениями - это или филологические опыты.

стр. 82

или истертый "до дыр" набор образов: березки, васильковые глаза, золото волос... Все не свое, все взято "напрокат". Рубцов умел жить словом, - с той свободой дыхания, от которой мы почти отвыкли. И перечитывая теперь написанное им, не перестаешь удивляться, как многое из того, что казалось не главным - вдруг обретает силу.

  
  
 Утром проснешься на чердаке, 
 Выглянешь - ветры свистят! 
 Быстрые волны бегут по реке, 
 Мокнет, качается сад. 
 С фобом телегу ужасно трясет 
 В поле меж голых ракит. - 
 Бабушка дедушку в ямку везет, - 
 Девочке мать говорит... 
  
 

("Осенний этюд")

* * *

  
  
 Я буду скакать по холмам задремавшей отчизны, 
 Неведомый сын удивительных вольных племен! 
 Как прежде скакали на голос удачи капризный, 
 Я буду скакать по следам миновавших времен... 
  
 Давно ли, гуляя, гармонь оглашала окрестность, 
 И сам председатель плясал, выбиваясь из сил, 
 И требовал выпить за доблесть в труде и за честность, 
 И лучшую жницу, как знамя, в руках проносил! 
  
 И быстро, как ласточки, мчался я в майском костюме 
 На звуки гармошки, на пенье и смех на лужке, 
 А мимо неслись в торопливом немолкнущем шуме 
 Весенние воды, и бревна неслись по реке... 
  
 Россия! Как грустно! Так странно поникли и грустно 
 Во мгле над обрывом безвестные ивы мои! 
 Пустынно мерцает померкшая звездная люстра, 
 И лодка моя на речной догнивает мели. 
  
 И храм старины, удивительный, белоколонный, 
 Пропал, как виденье, меж этих померкших полей, - 
 Не жаль мне, не жаль мне растоптанной царской 
                           короны, 
 Но жаль мне, но жаль мне разрушенных белых 
                           церквей!.. 
  
 О сельские виды! О дивное счастье родиться 
 В лугах, словно ангел, под куполом синих небес! 
 Боюсь я, боюсь я, как вольная сильная птица, 
 Разбить свои крылья и больше не видеть чудес! 
  
 Боюсь, что над нами не будет таинственной силы, 
 Что, выплыв на лодке, повсюду достану шестом, 
 Что, все понимая, без грусти пойду до могилы... 
 Отчизна и воля - останься, мое божество! 
  
 Останьтесь, останьтесь, небесные синие своды! 
 Останься, как сказка, веселье воскресных ночей! 
 Пусть на солнце на пашнях венчает обильные 
                       всходы 
 Старинной короной своих восходящих лучей!.. 
  
 Я буду скакать, не нарушив ночное дыханье 
 И тайные сны неподвижных больших деревень. 
 Никто меж полей не услышит глухое скаканье, 
 Никто не окликнет мелькнувшую легкую тень. 
  
 И только, страдая, израненный бывший десантник 
 Расскажет в бреду удивленной старухе своей, 
 Что ночью промчался какой-то таинственный 
                        всадник, 
 Неведомый отрок, и скрылся в тумане полей... 
  
 <1963> 
  
 

Какая некрасовская и, все-таки, - все равно рубцовская завывающая тоска прорывается в этих строчках!

Или - "Зимняя ночь", которая, вне всякого сомнения, "обречена" оказаться в первом ряду высокой русской лирики:

  
  
 Кто-то стонет всю ночь на кладбище, 
 Кто-то гибнет в буране - невмочь, 
 И мерещется мне, что в жилище 
 Кто-то пристально смотрит всю ночь... 
  
 

Он родился перед Рождеством, ушел в Крещенье, "земную жизнь пройдя" лишь до половины. Мы знали его стихи - и будто не знали их. Слышали больше то, что стало слишком известным: "Тихая моя родина", "В горнице", "Видения на холме", "Левитан", "Звезда полей"... - даже одно перечисление "избранного" может тянуться и тянуться. Но теперь часто и то, что ранее было "не совсем замеченным", - оживает и словно обретает новый голос.

С. Р. Федякин

стр. 83

В ГОРНИЦЕ

  
  
 В горнице моей светло. 
 Это от ночной звезды. 
 Матушка возьмет ведро, 
 Молча принесет воды... 
  
 Красные цветы мои 
 В садике завяли все. 
 Лодка на речной мели 
 Скоро догниет совсем. 
  
 Дремлет на стене моей 
 Ивы кружевная тень, 
 Завтра у меня под ней 
 Будет хлопотливый день! 
  
 Буду поливать цветы, 
 Думать о своей судьбе, 
 Буду до ночной звезды 
 Лодку мастерить себе... 
  
 

<1965>

БУКЕТ

  
  
 Я буду долго 
 Гнать велосипед. 
 В глухих лугах его остановлю. 
 Нарву цветов. 
 И подарю букет 
 Той девушке, которую люблю. 
  
 Я ей скажу: 
  - С другим наедине 
 О наших встречах позабыла ты, 
 И потому на память обо мне 
 Возьми вот эти 
 Скромные цветы! -  
  
 Она возьмет. 
 Но снова в поздний час, 
 Когда туман сгущается и грусть, 
 Она пройдет, 
 Не поднимая глаз, 
 Неулыбнувшись даже...  
 Ну и пусть. 
  
 Я буду долго 
 Гнать велосипед, 
 В глухих лугах его остановлю. 
 Я лишь хочу, 
 Чтобы взяла букет  
 Та девушка, которую люблю... 
  
 

УТРО УТРАТЫ

  
  
 Человек не рыдал, не метался 
 В это смутное утро утраты, 
 Лишь ограду встряхнуть попытался, 
 Ухватившись за колья ограды... 
  
 Вот прошел он. Вот в черном затоне 
 Отразился рубашкою белой, 
 Вот трамвай, тормозя, затрезвонил, 
 Крик водителя: - Жить надоело?! 
  
 Было шумно, а он и не слышал. 
 Может, слушал, но слышал едва ли, 
 Как железо гремело на крышах, 
 Как железки машин грохотали. 
  
 Вот пришел он. Вот взял он гитару. 
 Вот по струнам ударил устало. 
 Вот запел про царицу Тамару 
 И про башню в теснине Дарьяла. 
  
 Вот и всё... А ограда стояла. 
 Тяжки копья чугунной ограды. 
 Было утро дождя и металла, 
 Было смутное утро утраты... 
  
 

<1960>

ОТПЛЫТИЕ

  
  
 Размытый путь. Кривые тополя. 
 Я слушал шум - была пора отлета. 
 И вот я встал и вышел за ворота, 
 Где простирались желтые поля, 
  
 И вдаль пошел... Вдали тоскливо пел 
 Гудок чужой земли, гудок разлуки! 
 Но, глядя вдаль и вслушиваясь в звуки, 
 Я ни о чем еще не сожалел... 
  
 Была суровой пристань в поздний час. 
 Искрясь, во тьме горели папиросы, 
 И трап стонал, и хмурые матросы 
 Устало поторапливали нас. 
  
 И вдруг такой повеяло с полей 
 Тоской любви, тоской свиданий кратких! 
 Я уплывал... все дальше... без оглядки 
 На мглистый берег юности своей. 
  
 

<1967>