Белорусская писательница собрала в новой книге 500 невыдуманных историй о любви

Светлана Алексиевич не пишет события - пишет чувства. За ними встает время, его нерв. Потому так волнуют ее книги "У войны не женское лицо", "Последние свидетели", "Цинковые мальчики", "Зачарованные смертью", "Чернобыльская молитва".

В Белоруссии ее книги не выходят. Новая вещь, над которой писательница работает, "Чудный олень вечной охоты" - о любви.

- Почему такое название?

- Это строчка Грина. Правда, замечательная? - Вы стали собирать истории любви - какая поразила вас больше всего?

- Вот как раз такой истории, которая вошла бы в книгу главной, пока нет, хотя я собрала уже 500 рассказов. Я еще не слышу чистого звука. Есть одна лагерная история, одна военная и еще исповедь гомосексуалиста - они наиболее сильные.

Лагерная - Ромео и Джульетта 37-го года. Московская семья, муж и жена, они живут, а потом выясняется, что ее отец убил его отца. Советские чиновники, которые друг друга пожирали. Сначала она, почти девочкой, попадает в лагерь, поскольку отца расстреляли. Потом он. И в лагере ищут друг друга. Они еще не знают, что отец одного убил другого. Но для меня не это самое главное. Они влюблены, а встретиться можно только в туалете среди куч дерьма и только на 15 минут, и то для этого надо собирать сахар, сигареты, они сбегаются на 15 минут и потом опять 2 - 3 месяца ожидания.

- Сама любовь происходит в туалете?..

- Да. Что-то подобное я читала только у Шаламова и у Керсновской. Потом их рассылают в разные места. Потом они опять сходятся. Потом у них другие семьи. Но все -таки они становятся парой. И он все время думает, как придет и старику, ее отцу, скажет, кто он. Он пришел. Они начали разговаривать. Старик говорит: вот желудок плохо работает, запоры мучают... Он смотрит: как с этим стариком говорить о том, что тот убийца?.. И уходит, не сказав ему ни слова.

Все дело именно в подробностях. Как у Пруста: я тку свое полотно из воздуха времени. Я ищу детали. От одной женщины, от ее рассказа осталась одна фраза: я такая маленькая пошла на фронт, что за время войны даже подросла...

- А военная история?

- Девочку посылают в фашистское гестапо, она работает переводчицей, в нее влюбляется немецкий офицер, она в него, нечаянно проговаривается, он не выдает, она идет в партизанский отряд, он идет с ней. Мне рассказала ее подруга. Там ее и его допрашивают и расстреливают обоих, на всякий случай. Это уже через рассказ 14-летнего мальчика, который был в нее влюблен. Он запоминает, как они три дня лежат, и только ноги их торчат накрытые, мертвые...

- Как вы находите ваших героев?

- Читаю в газетах, слышу. Люди сами приходят. Вот женщина, больная раком, написала. Я пришла к ней: старая, а была красивая. Оказалось, она всю жизнь любила одного человека, офицера, с которым столкнулась в войну, и потом как-то они разошлись. Она говорит: я не сумасшедшая, меня никто не понимает. У нее был муж, она помирает и на краю жизни говорит: я хотела бы знать одно - жив ли он? Представляете?

А в ранней юности влюбилась в мальчика. Он потом оказался в полиции. Потом его били партизаны очень жестоко и убили. А она была беременна. И это же Беларусь, достаточно патриархальная страна, и мифология почти языческая. Ей сказали: если хочешь, чтоб ребенок был жив и с ним ничего не случилось, ты должна идти впереди гроба до самого кладбища. Но что такое идти во время войны впереди гроба полицая, которого убили партизаны? Она пошла. Какие страсти!.. Ее любил муж, который умер раньше нее и, умирая, сказал: единственное, о чем я сожалею, что я раньше не убил тебя, что ты останешься жить...

И другой рассказ: муж умирает, а женщина его спрашивает: правда ли, что ты был с той? Ее это настолько волнует, что за несколько секунд до его смерти она задает этот вопрос. Он ей сказал: эх ты, дуреха, дуреха! И с этим ушел...

Еще одна женщина говорит: ну что вам рассказывать, я всю жизнь прекрасная жена, прекрасный врач, прекрасная мать, но это не главное, есть другая жизнь, о которой никто не знает, - я прекрасная любовница, я фантастическая любовница!..

И вот когда начинаешь надо всем этим думать... Мы - люди целомудренной культуры. Как я говорю, от поцелуев русской литературы дети не рождаются. Но есть подпольная жизнь - как это написать? У нас даже языка для этого нет. Или матерный, или романтический. Я бы хотела сделать такую книгу, которую читал бы и сноб, и бомж.

- Чем отличаются рассказы молодых от рассказов старых?

- Если говорить о старшем поколении - у них как бы все без ночи. Они говорят о любви, но никогда не расскажут вам о том, что происходит ночью. Молодые все рассказывают. Про них говорят, что у них все иначе, что это уже не любовь, а секс - не знаю, трагизм тот же самый. В молодых очень много страха, неуверенности, одинокости. Раньше люди могли спрятаться за какое-то событие. Или за какую-то силу коллектива. Этим не за что спрятаться. Они один на один с собой. И мне показалось, мужчина менее уверенно чувствует себя, чем женщина.

- Распространенная драма "новых русских": деньги, деньги, деньги, а потом он пришел домой, и у него ничего не получается...

- Как правило, добившись чего-то, они меняют жен. Чтобы быть в новой форме, они начинают другую жизнь, и им хочется отряхнуть старое, что достаточно драматично. Иногда бывает, молодая жена как любовница, а старая жена как друг. Он и без той не может, и эта ему нужна. Все, что называется бизнесом, их настолько выхолащивает, что им уже нужны какие-то лекарства для стимуляции, невероятно опытные женщины...

- Они рассказывают об этом охотно?

- По-разному. Иногда очень откровенно.

- Люди хотят, чтоб их выслушали.

- Актриса одна мне говорила, что человек хочет сам себя понять, потому открывается. Жизнь уходит, время уходит. Да, навалом денег, но, как мне сказал один богач: а останется только то, как я пил вино из женской туфельки.

- Что такое исповедь гомосексуалиста?

- Я уже говорила, мне кажется, самого интересного рассказа о любви пока нет. Вот, может быть, только этот. Он из балета, взрослый человек, и этот мальчик из балета тоже. Я даже удивилась... Мы не умеем об этом рассказывать. А здесь удивительный язык. Удивительные слова, удивительные чувства. Самый потрясший меня рассказ.

- В чем потрясение?

- В том, что он все время говорит об этом как о тайне. Как о радости. Как о каком -то даре. Первый вопрос, с которого я начинаю: а что такое любовь, по-вашему? Люди старшего поколения говорят: страдание. Любовь-жертва, любовь-болезнь, любовь-катастрофа. Наша культура - культура страдания. И впервые я от человека слышу: это тайна, ее не объяснить, я не могу объяснить ни себя, ни что со мной, есть только мгновение, и во всем присутствует печаль... Это его слова.

Опыт такой любви - опыт одиночества. Ощущение, что ты, как голый. И никому не можешь рассказать. Это осуждается. А в их кругу - все на таком пошлом уровне, который его никак не может устроить.

- У него это первый роман или последний?

- Я думаю, главный. То, что называется прощальный. Когда смотришь на все уже вечерним взглядом. Это его определение: есть утренний взгляд - просыпаешься, день впереди, и есть вечерний, когда все кончается.

- Грязь бывает в том, что вы слышите?

- Бывает. Я всегда хочу, когда они говорят, чтобы говорили до конца. Хотя у меня все-таки есть сомнение, имею ли я право на такую откровенность. Я помню рассказ одной женщины, как они жили с родителями и мужем сестры матери, и она помнит его волчий взгляд, ей было совсем мало лет, она лежала в небольшой кроватке, и это был ее первый мужчина, и с тех пор у нее было много мужчин, но она не может остановиться и найти что-то, ее смешит мужское тело, вот такая странная вещь. Она пыталась вступить в какие-то другие отношения, лесбийские, тоже не ее. Она все пробовала, пытаясь освободиться от него, а он не отпускал ее от себя, находил, даже когда она первый раз была замужем. И вот когда эта женщина рассказала мне все, у меня было чувство, что она может меня возненавидеть.

- Вы знаете ее тайну.

- Да. Получается, что я не рассказываю себя до конца, а она рассказала. У меня очень сложное было чувство, едва ли не собственной преступности. И в то же время я понимала, что, если не добиваться полной правды, ничего не получится. Единственное, что я могу обещать, - полную анонимность.

- Кем вы себя чувствуете, когда слушаете людей: врачом, исповедником?

- Не исповедником, не врачом, а таким же человеком. Когда я делала книгу об афганской войне, я говорила, что живу в это время и хочу понять, что это такое. И теперь я прихожу и говорю, что я тоже человек, со своими комплексами, со своими тайнами, и тоже хочу понять. В основе лежит вопрос: зачем все это? Все, что мы называем жизнью?

- А совсем с юными вы встречаетесь?

- С лолитами? Да. Очень сложно с ними. Но они тоже должны быть в книге. У них все на уровне биологии, инстинктов. И другой язык - это тоже надо сохранить. У каждого времени, у каждого поколения свой язык, своя правда.

- А какая-то страшная история?

- Есть история женщины, убившей своего ребенка. Она пока рассказана матерью. Я добиваюсь встречи в тюрьме с этой женщиной. Есть опасность, как бы ее не убили другие женщины, которые таких вещей не прощают. Она мстила первому мужу, от которого у нее была девочка, и любила молодого мужа, который требовал, чтобы ребенка не было, и она убила девочку. Мать, человек из другого времени, не может ничего понять, потому что для нее любовь - это дети, а тут оказывается, что любовь - нечто совершенно другое.

- Это простая женщина?

- Эта женщина - врач, как ни странно. Я слышу иногда: вот наконец она напишет книгу о счастливой любви. А я хотела бы, чтоб мне показали счастливых людей, где они? Наоборот, я чаще слышу, что любовь достает из человека страшное. Вот эта женщина - ее подруга о ней рассказывает, - она не жалеет, что сделала.

- Вы выходите другой из каждой книги?

- Я бы сказала, что от книги к книге я становлюсь другим человеком. "У войны не женское лицо" написал другой человек. Отец и мать у меня деревенские учителя, во всем был какой-то порядок. Но вот у нас в деревне на кладбище женщина всегда одна приходила. Потом мне рассказывают, немцев уже выгнали, а голод был страшный, у нее дети, и вдруг ночью кто-то слышит: мамочка, ты меня не топи, я есточки просить у тебя не буду. А на следующий день люди смотрят: уже не трое детей, а двое. И вот она с этим жила...

Это нарушало мир, тот, книжный, и давало уже ощущение, что мир не так хорошо устроен. А "Цинковые мальчики" - Кабул, афганская война - совершенно перевернули меня. Самое главное, что пришлось понять: человек - существо, о котором искусство еще мало что знает.

- Шекспир знал.

- Я больше согласна с Шаламовым, который сказал, что после того, что он увидел, Шекспир кажется ему детским писателем.

- То был еще 16-й век...

- Мы в нашем веке узнали о себе такое, что до сих пор не знали. Сегодня для меня неинтересны разговоры на уровне Ельцина, Чубайса или Лукашенко. Меня занимает глубинная жизнь человека. Хотя мне один мальчик сказал: неужели интересно копаться в помойке? Имея в виду человеческие чувства и поступки. Человека разделили: тут небо, а тут помойка. А это одно.

- Светлана, я задам вам запрещенный вопрос: а ваша личная жизнь?

- Я знаю, что это нечестно, но я об этом не говорю. Я была замужем. А потом уже всегда жила только гражданским браком.

- То есть с любовью у вас...

- Все в порядке.

- Все в порядке?..

- В смысле - как у всех.

- Вам стало что-то более понятно про себя после этих 500 рассказов?

- Нет, более непонятно. Я не могла начать книгу о Чернобыле, пока не сказала себе, что Чернобыль - это тайна. Философская тайна. И любовь - тайна. Я по природе одинокий человек, я люблю в одиночестве обдумывать какие- то вещи. А мне по моей работе приходится жить на улице, слышать улицу. И что-то происходит со зрением. Долго на баррикаде опасно быть. Зрение ужасно портится. И ты уже видишь оттуда не человека, а видишь мишень. Это одноцветный мир. А уйти не можешь, потому что окружен со всех сторон заклинаниями: национальными, партийными.

Мы уже который год общаемся друг с другом на уровне заклинаний. Я редко вижу попытку зайти к больному вопросу с другой стороны, редко слышу живую мысль. Я думаю, мы прячемся от реальности за готовые схемы. За браваду, деньги, за какие-то широкие спины, за старый опыт баррикадной войны. Это большая трагедия сегодня, трагедия истории. На баррикаде мы еще можем что -то сказать. Но как мы беспомощны, когда остаемся одни.