Воспоминания. ПОЧЕМУ Я УШЕЛ ИЗ ППС

I. ОТКРЫТИЕ СЕЙМА. - ППС ЗАЩИЩАЕТ КАПИТАЛИСТОВ

... Накануне открытия сейма состоялось собрание всех депутатов ППС и ППСД. Депутатскому клубу было присвоено название Союза польских социалистических депутатов (ЗППС). Вожди ЗППС уверяли, что учредительный сейм по своему классовому составу в большинстве является радикальным, ввиду чего все социальные вопросы будут разрешены без всяких - затруднений. Эта оценка не нравилась рабочим депутатам. Классовый инстинкт заставлял их видеть вещи такими, какими они были в действительности. Они опасались возможных сделок с представителями враждебных классов.

10 февраля 1919 г. состоялось торжественное открытие сейма. Представители всех польских партий в сейме, за исключением ЗППС1 , поспешили отправиться вместе с правительством и президентом в церковь св. Яна. После церковной церемонии открылся сейм. Галл ерей и места в зале заполнились публикой, кресла - депутатами. Последним вошел в зал наш клуб, демонстрируя свой "социализм" красными гвоздиками в петлицах.

Через минуту вошел в зал Пилсудский, окруженный адъютантами, и направился прямо к трибуне. Появление Пилсудского вызвало бурю аплодисментов и неумолкающие возгласы: "Да здравствует!". Когда все утихло, он произнес вступительную речь к открытию учредительного сейма, в которой наметил в весьма неопределенной форме необходимость социальных реформ. Затем он передал председательство старейшему из депутатов князю Радзивиллу и покинул зал заседания.

Радзивилл, открывая первый польский сейм, заявил о необходимости национального единства и общих усилий всех сынов отечества, о восстановлении прежней славы и благополучия Польши.

Тягостное впечатление производил этот познанский магнат своей речью, в которой он с трудом преодолевал польский язык, позабытый им при дворе Вильгельма. Мы вздохнули с облегчением, когда он кончил. Несколько минут спустя заседание было закрыто.

Вечером состоялся раут в замке. Были приглашены все депутаты. Так как депутаты ЗППС приняли участие в рауте, пошел и я.

Кроме депутатов, присутствовало много старших офицеров, представителей правительства и высшее духовенство. Крестьянские депутаты группками, как бы собравшись у ларьков на ярмарке, любовались роскошной обстановкой и картинами. От времени до времени к ним подходил какой-либо товарищ по клубу с докторским дипломом, офицер или ксендз, перебрасывался парой слов, хлопал по плечу или покровительственно подавал руку, чтобы показать в полном блеске свой демократизм.

Мы, депутаты-рабочие, тоже удостаивались кратких разговоров с нашими товарищами - интеллигентами. Поболтать с нами минутку нужно было хотя бы потому, что нас объединяла одна "общая социалистическая идея". Но продолжительное пребывание в нашем обществе их не прельщало, ибо о чем же им было с нами разговаривать? Говорить в королевских покоях о социальных вопросах им, казалось, было бы бестактно, в тайны высшей политики мы не были еще посвящены, о декоративном искусстве или о шедеврах живописи никто из нас не решился бы разговаривать.

Самым торжественным моментом было появление Пилсудского и его свиты, пышно разукрашенной серебряными пуговицами и петлицами. Навстречу ему спешили церковные сановники и выдающиеся государственные мужи. "Хозяева страны" в крестьянских поддевках и с подкованными сапогами смотрели на избранников судьбы, идущих впереди, с уважением и восхищением. Начальник Пилсудский, подобно монарху, бросал дружеские взгляды и улыбки своим подданным, приводя их в душевное блаженство. После этого общего смотра он в доказательство своего демократизма решил устроить более интимное собеседование с каждой политической группой отдельно.


--------------------------------------------------------------------------------

Печатаемые главы из "Воспоминаний" т. С. Ланцуцкого будут изданы полностью в ОГИЗ. Железнодорожник из австрийской Галиции - т. Ланцуцкий работал в Перзмышльском профсоюзе железнодорожников, состоя в ППС. Предательское поведение ППС после восстановления польского государства заставило С. Ланцуцкого порвать с ППС. Став коммунистом, он мужественно защищал знамя Коминтерна. На конгрессе друзей СССР (1927 г.) Реввоенсовет вручил ему орден Красного знамени.

1 Мы напоминаем, что КПП бойкотировала выборы в первый сейм.

стр. 96

--------------------------------------------------------------------------------

Я ходил по роскошным залам старого замка, оглядывая картины и портреты. Я пристально всматривался в лица умерших вельмож, читая в их взглядах ненависть и презрение к хамам и городской черни, осмелившимся ступать по блестящему паркету и разваливаться на мягких креслах. Вглядываясь в них, я вспомнил рассказы бабушки о временах крепостничества - с их ужасами и зверствами. Моему прадеду гайдуки дворянина исполосовали кнутами спину и оставили его в беспамятстве окровавленным на господской ниве. Изодранное в клочья тело валялось, и никому из жнецов не разрешалось оказать ему помощь. Так пролежал он до ночи, когда родные перенесли его незаметно домой. Он хворал несколько недель и умер с проклятием на устах.

Наш клуб собрался в одной из комнат, куда через минуту должен был притти Пилсудский. Разговор с Пилсудским, однако, был очень непродолжительным и ограничился несколькими банальными фразами. Пилсудский, которого я все еще считал социалистом, придал своей встрече с нами характер официальный, "сухой, казенный. Встреча рассеяла мои иллюзии о его социализме.

После того как были избраны комиссии пропорционально численности отдельных клубов, сейм приступил к работе. Правительство заготовляло проекты законоположений, передавая их сейму на утверждение. Мы все ожидали выступления премьер-министра Падеревского с правительственной декларацией. Но великий пианист обманул наши ожидания. Кроме прекрасно построенных фраз и реверансов в сторону левой, правой и ложи послов" в его речи ничего не было. Он гордился отсутствием программы, так как жизнь изменчива, не терпит цепей, и повторял ничего не говорящие общие фразы вроде того, что правительство будет руководствоваться нуждами граждан и государства и это даст достаточную гарантию того, что внешняя и внутренняя политика будут вестись по образцу великих западно-европейский демократий.

После правительственной декларации была открыта дискуссия. Между прочими выступал и Дашинский. В начале своего выступления он выразил радость, что дожил до того момента, когда может выступать со свободной трибуны польского сейма, затем он призвал имена Куницких, Сосовских, Окржеев и Мирецких, которые должны "бдеть над святостью" выступлений польских социалистов.

Я предполагал, что после оглашения манифеста ЗППС он займется его обсуждением и выступит с суровой критикой заявления премьер-министра. Я думал, что социализм и реакция дадут друг другу бой. Между тем Дашинский начал оправдываться перед эндеками, что ППС создала народное правительство не потому, что хотела ввести в Польше социализм, а потому, что в переломный момент "была пустота", было революционизированное крестьянство и революционизированный рабочий класс. Поэтому народное правительство явилось исторической необходимостью, то есть неизбежным злом. В настоящее время мы все жалеем об этом, и никто из нас не желал бы вернуться к прошлому. Несправедливо изображать Польшу страной разрухи, большевизма и хаоса. Польша по сравнению с другими государствами от Рейна до Урала была и остается наиболее спокойной страной. В Германии и России - хаос и кровавая разруха, у нас - взаимное прощение. Правительство Морачевского не пошло по пути мести и выбрало единственно правильный путь - сейм. Выборы в сейм были единственным спасением, были призывом к массам, были вступлением на путь конституционной борьбы. Теперь мы должны стремиться к тому, чтобы закончить счеты, забыть усобицы. В то время я еще не понимал, что заставляло Дашинского так распинаться от имени польского социализма перед помещиками, капиталистами и кулаками, но очень скоро я уяснил себе это...

Внешне наш клуб составлял одно целое. Внутри же он делился на три группы: интеллигентов, бывших рабочих и рабочих, пришедших в сейм непосредственно от станка. Сами депутаты-интеллигенты также не особенно ладили между собой и подставляли друг другу ножку при каждой возможности. Дашинский терпеть не мог Либермана, Либерман - Морачевского, Жулавский за глаза презрительно отзывался о Хауснере, а в его присутствии вэшал собак на других. Дашинский обзывал Чапинского умным глупцом, Либерман - Морачевского бельведерским лакеем.



стр. 97

--------------------------------------------------------------------------------

Партией руководил ЗППС, точнее говоря, парламентская комиссия. Партийные посты с самого низу до главного совета были заняты "надежными" людьми, так что ЗППС мог всегда провести свою политическую линию, не опасаясь уклонов. Оградить целиком партию от оппозиционной "заразы" это, конечно, не могло. Все возрастающая нужда и политические репрессии толкали рабочие массы влево. Это давило на партию извне и находило в ней некоторый отклик. Упорная борьба рабочих за улучшение экономических и политических условий не раз переступала рамки, намеченные соглашательским руководством. Революционная борьба в Германии и восстание в Венгрии усиливали революционное настроение масс и захватывали наиболее честных деятелей ППС.

Я помню, как Либерман был ошеломлен фактам образования в Венгрии советского правительства и вдруг решил выступить против прежней партийной тактики. Его первым шагом был созыв перемышльского партийного комитета, в который входил и я. В своем докладе на этом заседании он охарактеризовал общее политическое и хозяйственное положение польского государства. Получилась в высшей степени мрачная картина. Правительство - без программы, глупое, апатичное, неспособное; всякая законность отсутствует, в стране свирепствует реакция; военщина и полиция днем и ночью измываются над беззащитным населением. Безработица, голод, болезни и нужда, все обостряются, усиливая озлобление рабочего класса. Фабриканты предпочитают спекуляцию работе над восстановлением промышленности. Такое положение вещей дольше продолжаться не может. "Если Дашинские и Морачевские не вступят на путь революционной борьбы, - восклицал Либерман, - то я заявляют торжественно, что я произведу раскол в партии, соберу вокруг себя революционные элементы, и мы заговорим с соглашателями и буржуазией по-венгерски. Пролетариат сплоченной массой пойдет за нами, часть войска тоже станет на нашу сторону, забастовка железнодорожников? и тяжелой промышленности даст сигнал к активной борьбе. От вас, товарищи, - говорил новоявленный революционер, - я требую помощи. Революция стучится в ворота, борьба, которую мы начнем, будет победоносной".

Однако по прибытии Либермана в Варшаву на сессию сейма его революционный пыл остыл. Когти этого грозного льва притупились от рукопожатий Дашинского и Морачевского. О том, что он говорил в Перемышле, он очень скоро забыл.

В конце марта на повестке дня сейма стоял наш запрос по поводу расстрела горняков в. Домбровском районе. С обвинением против министра иностранных дел выступил Дашинский. Прежде всего он пару раз лягнул большевиков, затем сказал несколько резких слов по адресу министра, полиции, жандармерии и эндеков. Он сожалел о том, что о расстреле в каменноугольном бассейне будет трубить вся заграничная печать, что, без сомнения, не усилит сочувствия к нам ни белоруссов, ни литовцев. В заключение он потребовал от правительства расследования фактов и наказания виновных.

После этого выступления ко мне подошел депутат Либерман и сказал: "В Дашинском просыпается молодой лев, вы еще увидите, как он зарычит. Этот человек умеет угадывать и использовать момент. Борьба уже начинается. Не думайте, что я бездействую: на все нужно время".

Я был поражен. Во всем выступлении Дашинского я не заметил ни одной боевой ноты. За исключением нескольких резких слов в нем были одни жалобы. Дашинский напомнил, сколько пришлось вытерпеть пепеэсовцам от соц. - демократов называвших стремление к "не-



стр. 98

--------------------------------------------------------------------------------

зависимой Польше" заменой русского или австрийского жандарма польским. А теперь эта злая насмешка с. -д. превратилась в действительность.

И в самом деле - в Польше ничего не изменилось, только старые вывески были законно перекрашены. Но ППС, защищая капитализм перед революцией, была принуждена мириться с "маленькими недостатками" буржуазной демократии и все свои силы обращать на борьбу с рабочим классом. Социалистическим депутатам пришлось немало потрудиться над тем, чтобы предупреждать возникновение забастовок. Когда последние все же вспыхивали, пепеэсовцы стремились всеми средствами возможно быстрее их ликвидировать. Срывались забастовки железнодорожников, почтовиков, горняков, металлистов, деревообделочников, трамвайщиков, табачников и т. д. Всегда находился какой-либо неотложный вопрос национального значения, который требовал удушения классовой борьбы. Сначала это был вопрос о тешинской Силезии, потом препятствием для забастовок служили Восточная Галиция, Виленщина, Верхняя Силезия и, конечно, война с Советской Россией. Даже если ППС приходилось объявлять забастовки, она заранее заботилась об их ликвидации. Кто был в ППС, тот знает, что каждая забастовка считалась ударом по государству, ударом, который нужно возможно быстрее отразить. Я не раз видел торжествующее выражение лица Жулавского, когда Дашинские, Морачевские, Хауснеры и Диаманды поздравляли его со срывом забастовки.

Программы и тактики коммунистов я не знал. В клубе говорили, что коммунисты - это банда авантюристов, платных московских агентов, готовых служить за деньги кому угодно.

Однажды я попросил Зигмунта Марека, который считался "левым", разъяснить мне разницу между коммунизмом и социализмом. Он дал мне разъяснение в духе вышеизложенного и прибавил, что в России правит озверелая большевистская олигархия, и иллюстрировал это положение целой серией "ужасов".

Тем временем в сейме мы совместно с буржуазией продолжали строить ее государство и работали над укреплением и упрочнением буржуазного строя. Я видел немало доказательств этому в сеймовых комиссиях, где я работал: продовольственной и транспортной.

Когда в начале 1919 г. по поручению клуба ЗППС я внес срочное предложение об единовременной прибавке на дороговизну для железнодорожников, большинство сеймовой комиссии убеждало нас, что этот расход государству не по силам, и призывало нас, как патриотов, не настаивать на своем предложении и пойти на компромисс. Мы же из страха, что наше требование погубит государство, согласились на уменьшение прибавки; таким образом мы и "спасли" государство, и "помогли" железнодорожникам.

Эту предательскую политику с наибольшим воодушевлением проводили депутаты-интеллигенты. Депутаты-рабочие сначала возмущались, упирались, но в конце концов отравленная атмосфера сейма передавалась и им. В сейме было слишком много соблазнов, против которых более слабые характеры не могли устоять. Депутат-рабочий, выросший в нужде, попадал в обстановку материальной обеспеченности, избавлялся от тяжелой и плохо оплачиваемой работы. Депутатское жалование не только удовлетворяло его текущие потребности, но и давало возможность экономить. Иной начинал мечтать о собственном домике с садиком. Страх перед потерей мандата удерживал рабочего-депутата от искренней и честной критики партии, погрязшей в оппортунистическом болоте. Перспектива потерять теплое местечко, вернуться на завод, очень быстро вылечивала депутатов-рабочих от их левизны: некоторые же продолжали радикальничать, но не переходили пределов, начертанных соглашателями. Клуб ЗППС не только не боролся против своей левой, а даже поддерживал ее; ему очень полезно было иметь другое "левое" лицо, выдвигаемое перед массами в моменты революционного подъема.

Социалистический депутат подвергается еще другим соблазнам. Часто к нему приходят разного рода дельцы с просьбой оказать им протекцию, помочь получить какую-нибудь концессию, подряд, лицензию на ввоз или вывоз и т. д. От честности и характера данного депутата зависит, примет ли он такое предложение или отвергнет его с возмущением. Я выбрасывал таких господ за дверь, но я знаю, что на такого рода делишках ряд депутатов сейма нажил состояние. Конечно, вожди не занимаются такими мелкими делишками. Они создают и низвергают целые кабинеты, и каждое правительство должно прибегать к их помощи, что стоит ему, конечно, денег. Но я знаю депутатов, которые пришли в законодательный сейм в одной паре брюк и в рваных ботинках, а сейчас, после нескольких лет пребывания в сейме, составили себе большое состояние, сделались директорами банков, акционерных обществ и т. п. Одни ив них, пользуясь тем голодом, который господствовал в Польше, старались добиться у правительства продовольствия для своих избирательных округов, а получив продукты, продавали их спекулянтам. Другие доставляли разрешения на вывоз спирта, яиц, кожи. Некоторые вели "патриотическую" работу, на которой, конечно, поживились. Например, в плебисцитном комитете в тешинской Силезии происходили такие чудовищные злоупотребления, что если бы можно было добраться до секретных документов и опубликовать их, то не один крупный общественный деятель оказался бы большим преступником, чем профессиональные бандиты, сидящие в уголовной тюрьме. Все это замалчивалось общественным "патриотическим" мнением. Если кому-либо из этих "господ" случалось споткнуться и темные дела выплывали наружу, как это происходило в силезском комитете с пепеэсовским послом Кантором, то такое лицо без огласки исключали из партии, не указывая причин, так что рабочие совершенно не были осведомлены о том, что творилось за кулисами.

стр. 99

--------------------------------------------------------------------------------

Когда я еще не был депутатом, я считал сейм святыней, но, войдя в сейм и присмотревшись к этим "богам", я увидел по большей части политических обманщиков и обыкновенных жуликов. Вся эта грязь в торжественные минуты прикрывалась громкой революционной фразеологией. XVI конгресс ППС в апреле 1919 г. вынес очень радикальные резолюции. К обманутым этим маневром принадлежал и я. Я верил программе, в которой ясно говорилось, что "польская социалистическая партия вздет в тесном единении с пролетариатом других стран неумолимую революционную борьбу за социалистическую республику".

Конгресс открывал путь в революционной борьбе, как же можно было ему не верить? Не вдаваясь в рассуждения, я стал провозглашать всюду лозунги партии. На митингах я обрисовал процесс разложения капитализма как происходящий механически, независимо от усилий рабочих организаций.

Слепая вера в неизбежное падение буржуазного строя мешала мне оценить силы, которыми буржуазия еще располагала, в том числе - силы самой ППС.

Как хорошо ППС обслуживала интересы капитала, прикрываясь революционными лозунгами, показывает следующий классический пример. В конце марта 1919 г. островецкие мастерские были закрыты, ввиду их малой доходности, и 4000 рабочих было выброшено на мостовую. Весь округ был лишен продовольствия, голод и нужда царили всюду. Доведенные до отчаяния рабочие силой задержали на железнодорожной станции несколько вагонов с продовольствием и распродали его по номинальной цене среди голодающих. На этой почве дело дошло до кровавых столкновений с войском. Тогда рабочие послали делегацию к министру внутренних дел, требуя выдачи им продовольствия и привлечения местных властей к ответственности за кровавую баню. В министерстве, однако, им объявили, что для предупреждения волнений правительство вводит во всей стране - военное положение. И, действительно, несколько дней спустя правительство запретило собрания и митинги, введя военное положение во всей стране.

Вопрос этот послужил предметом обсуждения в сейме. Во время дискуссии Дашинский выступил против правых партий, обвиняя их в отсутствии всяких социальных инстинктов, подчеркивая, что едва они добрались до власти, как восстановили угнетение и преследования.

"Ваш образ правления, - говорил Дашинский, - толкнет массы на стихийное выступление. Против ружей господина Войцеховского выступит возмущенная толпа и добьется сама для себя справедливости".

Таковы были декларации ППС. Что же происходило на самом деле?

В это же время в Островце состоялась конференция ППС Радомского округа, на которой депутат Пончек очень резко выступал против забастовок и рабочих волнений. Он утверждал, что в свободном отечестве надо раз навсегда покончить со всякого рода беспорядками.

Печально, если рабочие вместо того, чтобы помогать восстановлению отечества, способствуют его гибели и т. п. Чтобы избежать в будущем выступлений рабочих, Пончек внес предложение: конференция ППС признает необходимость введения в Островецком округе военного положения. Конференция это предложение отклонила, но Пончек с этим не посчитался. Вопреки воле конференции, он обратился лично к властям с требованием, чтобы в Островец прислали отряды войска для защиты государственного имущества и промышленных предприятий. Войско, действительно, прибыло в Островец, и "порядок" был восстановлен. Начались массовые аресты рабочих. Власти избивали и истязали арестованных.

Дашинский мог опять выступить на сейме. Он громил бесчинство властей, доказывая, что во всем виноват комиссар-чех Перожек, но, конечно, умолчал о том, что депутат Пончек был замешан в кровавое островецкое дело.

Об этом факте я узнал только позднее от островецких рабочих, которые, поняв подлую работу ППС, покинули ряды предателей.

2. ППС И ПОПЫТКИ РАЗРЕШЕНИЯ УКРАИНСКОГО ВОПРОСА. - "ПОГРОМОВ НЕ БЫЛО". - ППС НА ПОВОДУ У ПИЛСУДСКОГО - ДЛЯ ЗАГРАНИЦЫ - ПРОТИВ ВОЙНЫ, У СЕБЯ - ЗА ВОЙНУ- ДОРОШ В ОППОЗИЦИИ К ППС. - КТО СОТРУДНИЧАЛ В ОХРАНКЕ. - ППС ПРОВОДИТ ЧИСТКУ.

Пепеэсовские депутаты, руководившие фактически партией, заняли характерную позицию и в украинском вопросе. Польско-украинская война разожгла ненависть между двумя народами. Поражение украинских войск не ликвидировало украинского вопроса, а, наоборот, еще больше его обострило.

Присоединение Восточной Галиции к польскому государству произошло при деятельном участии ППС, и пепеэсовцы хотели обойти молчанием неприятный для них украинский вопрос, по крайней мере в данный момент, и отодвинуть его разрешение в наиболее отдаленное будущее. От времени до времени говорилось, что пора занять ту или иную позицию по этому вопросу, выработать программу, но серьезно никто об этом не думал. Морачевский вырабатывал какой-то проект разрешения украинского вопроса, но содержания этого проекта никто не знал. Для того чтобы отвлечь клуб ППС от этого вопроса, депутат Хауснер при содействии пепеэсовских интеллигентов из Львова начал присылать в Варшаву "рабочие" делегации из разных городов Восточной Галиции с докладными записками, в которых "русины" таких-то округов высказывались за Польшу, прося депутатов ППС и правительство охранить их от украинских "экспериментов".

Пепеэсовцы хорошо понимали, какое значение имеют бориславские нефтеносные поля, расположенные как на зло на украинских землях. Они ни за что не хотели лишиться этих естественных богатств. Как "патриоты" они должны были защищать также польских помещиков от посягательств украинских кре-

стр. 100

--------------------------------------------------------------------------------

стьян. Поэтому каждый из пепеэсовских вождей пытался найти теорию, дающую возможность разрешить украинский вопрос без всякого ущерба для Польши.

Морачевский на одном из заседаний клуба представил оригинальный проект, как бы единым взмахом меча разрубивший гордиев узел. Доклад начинался со статистических данных, касавшихся количества пахотной земли, лесов, пустырей. Затем посыпались цифры польского населения в Восточной Галиции. В результате он предложил разрешить украинский вопрос путем разделения восточной области на две части. За Польшей остались бы Львов, Стрый, бориславский нефтяной район, а украинцы получили бы земли к востоку от Львова, в соответствии со стратегическими потребностями Польши. Это размежевание включало бы равномерное разделение национальных меньшинств: украинцы имели бы у себя такое же количество поляков, как поляки - украинцев. "Таким образом, - утверждал Морачевский, - мы раз навсегда избавимся от забот. Национальные меньшинства были бы регулятором добрососедских взаимоотношений. При создании же государственного аппарата украинцы вынуждены будут обратиться к польской интеллигенции, так как сами они не располагают достаточным количеством собственной интеллигенции. Таким образом поляки, как более культурная сила, завоюют себе в этом якобы независимом маленьком государстве передовые и руководящие позиции".

Проект Морачевского не встретил поддержки. Сеймовый клуб не согласился на раздел Галиции, а позже, в 1922 г., не согласился даже на политическую автономию для украинцев. Пепеэсовцы, в ожидании более ясных перспектив, пока что разрешали управлять Восточной Галицией при помощи штыков и ружей, старое царское правительство могло бы смело позавидовать фантазии польских захватчиков.

Если "социалистический" клуб разрешал таким образом украинский вопрос, то как же ППС могла относиться к малочисленной и менее развитой национальности белоруссов. Их наши депутаты считали политически недозревшим народцем. Они хотели отбояриться от них какой-либо подачкой, заткнуть им рот какой-нибудь школкой первой ступени, откладывая в дальний ящик перспективу автономии. Кроме того, они хотели осчастливить их колонистами, которые должны были стать там рассадниками "высшей польской культуры".

Разрешения еврейского вопроса они боялись, как чорт ладона. Все депутаты-интеллигенты с Дашинским во главе ненавидели евреев. Они, правда, защищались от упреков в антисемитизме, но шила в мешке не утаишь. Время от времени, в зависимости от момента, например, во время погромов, они выступали по этому вопросу на митингах, в печати или в сейме. Дашинский вовсе не скрывал своей ненависти к евреям и даже публично подчеркнул ее, указывая на то, что евреи не заслуживают человеческого обращения со стороны поляков, раз они сохраняют свой язык, обычаи и одежду и сопротивляются полонизации. Разве можно после этого удивляться погромной травле эндеков? Если "социалисту" позволительно ненавидеть евреев, отчего же национал-клерикалам непозволительно их бить и убивать? Дашинский всегда становился на защиту "национальной чести" и не позволял "порочить" Польшу, обеляя тем самым польскую черную сотню, например, по случаю погромов в Львове, Кельцах, Пинске и т. д. в конце 1918 г. Не только Дашинский возмущенно заявлял в 1919 г. в сейме, что "Польша, к счастью, не запятнала себя еще ни одним погромом", за что был награжден бурными аплодисментами эндеков, но и Диаманд, и Либерман протестовали против обвинения Польши в погромах. Вспоминая об этом, я не могу себе простить своей прежней политической слепоты.

Как для партии во всех вопросах незыблемым авторитетом являются депутаты, так для клуба депутатов ППС авторитетом был Пилсудский. По каждому важному политическому вопросу президиум сеймового клуба обращался предварительно за советом к Пилсудскому. По его требованию пепеэсовцы выгораживали польскую реакцию в Западной Европе, посылая в Лондон, Париж и Рим депутатов-евреев, чтобы таким образом доказать европейскому общественному мнению, что Польша - демократическое государство, в котором евреи являются



стр. 101

--------------------------------------------------------------------------------

полноправными гражданами. По его же требованию пепеэсовцы старались приспособить конституцию к его диктаторским замашкам, требуя соединения в одних руках поста главнокомандующего и власти президента. По его требованию отменялись объявленные уже забастовки, так как они могли помешать его военной политике. В 1920 г. он заставил Дашинского вступить в кабинет Витоса, угрожая в противном случае пустить себе пулю в лоб. По требованию же Пилсудского пепеэсовцы не препятствовали наступлению на Вильно и Киев.

Только когда красные войска разбили польскую армию и гнали ее из-под Киева до самой Варшавы, в клубе ЗППС поднялся переполох. Депутат Диаманд выступил против авантюристической политики Пилсудского, требуя принять все меры, чтобы заставить его заключить немедленное перемирие и начать мирные переговоры. С этой целью ЦК ППС совместно с сеймовым клубом постановил призвать польский пролетариат к всеобщей забастовке. Дашинский соглашался выпустить воззвание, но без призыва к забастовке. Он выдвинул соображение, сводившееся к тому, что ни один генеральный штаб не извещает перед битвой противника, каким способом он предполагает вести борьбу. "Возможно, - утверждал он, - что забастовки будет недостаточно. Зачем же заранее отрезать себе другие пути? Кто знает, не придется ли нам объявить генеральную битву реакции, а это уже будет революция, а не всеобщая забастовка". Поэтому он требовал, чтобы в воззвании было только указано, что партия примет все доступные ей меры, чтобы ускорить заключение перемирия.

На следующий день в "Роботнике" было помещено сообщение о том, что по вопросу о мире партия выпустит воззвание. Морачевский отправился в Бельведер за санкцией. Он вернулся, однако, оттуда с известием, что глава государства высказывается против всякой пораженческой агитации. Если ППС не пересмотрит своей точки зрения по данному вопросу, то партии придется нести ответственность за все последствия, а они будут очень печальны. "Такое воззвание, - говорил Пилсудский, - явится для солдат сигналом бросать окопы. Поэтому выбирайте: либо вы, выпуская такое воззвание, добровольно откроете городские ворота большевикам, либо начнете совместно со мною организовывать защиту".

Конечно, воззвание не появилось. Депутатский клуб и ЦК перестали говорить и писать о мире и начали готовиться к дальнейшей войне. - Создавались вербовочные комитеты, и назначались уполномоченные по вербовке добровольцев для отдельных уездов. Меня назначили в качестве такого комиссара в Санокский округ. Сторонником войны я не был, "почетная" роль комиссара, вербующего пушечное мясо для буржуазной армии, мне и тогда уже не улыбалась. Я решил не подчиниться этому патриотическому приказу партии, в Санокский уезд не поехал и добровольцев не вербовал.

Набор добровольцев в Перемышле тоже не удался. Партийная организация делала в этом направлении много усилий, но ни один рабочий не пошел добровольно защищать дворянские вотчины. Недовольство рабочих позицией партии по отношению к войне все возрастало. Это выразилось в их отношении к докладам доктора Дороша в июле и августе 1920 г.

С Дорошем я познакомился, когда он был студентом медицинского факультета в Львове. Он был одним из деятелей общества социалистической молодежи "Объединения", носившего революционный характер. Дорош, безусловно, был очень способным, но чрезвычайно неустойчивым человеком. Сегодня он нападал на академическом митинге на эндеков, а на следующий день, после разговора с ними, способен был с тем же пылом выступать в их защиту. В момент возрождения Польши он снова почувствовал себя социалистом, причем надежды на революцию толкнули его на путь самого "революционного" социализма. При приближении Красной армии к Варшаве и Львову Дорош стал еще более красным, принявшись за работу с удвоенной энергией. К этому времени относится ряд его докладов, в которых он доказывал преимущества системы советов. Рабочие были в восторге от докладов, дискуссии были очень интересны и вносили большое оживление. Они и меня укрепляли в моем критическом отношении к партийной тактике. Почти каждый день новые факты показывали мне, что партия, к которой я принадлежу, не отвечает интересам рабочего класса. Я чувствовал себя в партии все более чужим. Тогда именно я страстно захотел познакомиться с коммунистической литературой. Мне опротивело пребывание в ППС, а уж прямое отвращение возбуждала во мне связь пепеэсовцев с охранкой.

С момента возникновения Польши пепеэсовцы активно участвовали сначала в организации военной, а затем и гражданской дефензивы. В варшавской, виленской и минской военной дефензиве работало много пепеэсовских деятелей. Одним из наиболее крупных руководителей дефензивы был старый пепеэсовский дружинник Славек1 .

Второй крупной фигурой был Левандовский - также известный член боевой организации. Было много еще и других. Клим - старый дружинник, шурин депутата Арцишевского, известный в рабочих кругах под кличкой Смелого; Беднарский, который после ликвидации военной дефензивы перешел в гражданскую и там остался; Шиманский и Высоцкий, дружинники в царское время, были посланы военной дефензивой в Россию на подрывную работу (по возвращении они поспорили при дележе добычи, и Шиманский застрелил Высоцкого, после чего лишил себя жизни); Сементковский Лукаш, известный под псевдонимом Тасемка был правой рукой комиссара правительства - старого пепеэсовца


--------------------------------------------------------------------------------

1 Славек - теперешний лидер группы полковников и неоднократный председатель совета министров в правительстве Пилсудского.

стр. 102

--------------------------------------------------------------------------------

Ануша, а потом Гожеховского, в свободное время он - член ППС, организатор пепеэсовской милиции во время демонстраций и без промаху стреляет в рабочих-коммунистов; Корфель - член ППС, был организатором дефензивы в Рад оме. С ними вместе работал известный пепеэсовец Мазуркевич (псевдоним Журавский). Посланный по поручению ППС в 1919 г. в Америку за денежной помощью, сначала он проявил себя очень хорошо: польские рабочие Америки, желая выразить свой энтузиазм к ППС послали всем депутатам вечные перья, которые "товарищ" Журавский не довез до Европы; кроме того, по дороге куда-то испарилась часть собранных долларов. Ни одна партийная организация не привлекала его за это к ответственности. До последней минуты своей "героической" жизни он оставался членом ППС, агентом охранки, а в свободное от служебных и партийных обязанностей время устраивал бандитские налеты. Во время одного из таких налетов он был убит в перестрелке с полицией под Скаржиском.

Работа в охранке порождала уродливые взаимоотношения между членами ППС. Депутат Добровольский как-то рассказал мне, что однажды, идя по улице со своим приятелем, офицером легионов, он заметил знакомого рабочего, идущего прямо к ним. Когда они поравнялись, рабочий протянул руку, а затем хотел поздороваться с офицером. Но вдруг случилось нечто совершенно неожиданное: офицер с отвращением оттолкнул его руку, плюнул ему в лицо и крикнул: "Пошел вон, шпион". Добровольский спросил у офицера: "Что это значит?". Тот ответил: "Как, вы не знаете, что этот каналья работает в качестве шпиона в дефензиве? И я буду подавать такому мерзавцу руку? Шпион необходим, как ночной горшок, однако, эту посуду на стол никто не ставит. Точно так же и ни один порядочный человек не здоровается с шпионом". Депутат Добровольский извинился перед офицером, оставил его на минуту, побежал за рабочим и спросил его, правда ли, что он служит в дефензиве. "У рабочего выступили на глазах слезы, и он ответил: "А вы будто не знаете? Сделали из меня раньше шпиона, а теперь презираете меня. Разве я по собственной воле вступил в дефензиву? Ведь вы должны знать, что я стал шпионом по приказу ЦК, а теперь вы плюете мне за это в лицо. Разве мне это было нужно, разве я не мог спокойно работать на фабрике? Ведь я для вас и за вас пошел в дефензиву". Он зарыдал и ушел.

В период киевского наступления и в период правительства национальной обороны Витоса - Дашинского ППС больше всех других партий занялась делом защиты государства от "внутреннего" врага. Чтобы выполнить как следует эту патриотическую обязанность, ЦК ППС посылал в дефензиву наиболее надежных товарищей. Аресты усилились больше чем когда бы то ни было, каждого рабочего деятеля, не носившего почетного звания члена ППС или НПР (нац. раб. партии), арестовывали и посылали в концентрационный лагерь. После заключения перемирия на фронте ППС вместе с сеймовым клубом решила рассмотреть вопрос: должны ли пепеэсовцы, посланные на работу в дефензиву, оставаться там или их следует отозвать с этого патриотического поста? Против отозвания пепеэсовцев из охранки выступили Малиновский (Войтек), Морачевский, Арцишевский и б. политкаторжанин Пужак. Все они стояли на той точке зрения, что партия не может оставить этого поста, что всюду надо иметь своих людей, тем более, что из этого можно извлекать определенные выгоды. "Доводы, что партийные товарищи разлагаются в дефензиве, несправедливы, - уверял Пужак, - так как ЦК посылает туда старых, испытанных, надежных товарищей, отдающих себе отчет в серьезности своих обязанностей. Их цель - охрана партии и профессиональных союзов от разрушительной работы коммунистов. Если вы отзовете товарищей из охранки, то знайте, - говорил Пужак, - что если во время ареста коммунистов заберут по ошибке и наших, то я не стану бегать в дефензиву для их освобождения, просто потому, что мне некогда. В настоящее время в таких случаях достаточно моего телефонного звонка из клуба - и все моментально улаживается". В конце концов ЦК ППС постановил, чтобы члены партии оставались на работе в охранке.

До этого заседания у меня еще были сомнения насчет тесного сотрудничества ППС с дефензивой. Я правда, не раз слышал, как Войтек звонил во второе отделение политической полиции, видел, как к нему в сейм приходили жандармские офицеры, с которыми он совещался, но не обращал на это особого внимания. Постепенно я уяснил себе все это. У меня открылись глаза, - и я начал более критически смотреть на все эти проделки ППС. Но мои протесты в самом клубе кончались только пустыми разговорами. Я не мог даже мечтать, что смогу убедить Морачевского, Дашинского или Войтека в том, что сотрудничество с дефензивой преступно.

Я еще больше убедился в этом, когда несколько дней спустя мне пришлось ехать вместе с депутатом Дрешером. Разговор зашел о войне. Дрешер спросил меня, почему я не был на фронте. Это вопрос я принял как пощечину. Как, значит, я - социалист, должен защищать буржуазное отечество, должен рисковать своей жизнью в защиту помещиков, капиталистов, банкиров и т. п.? Дрешер дал волю своему пламенному темпераменту и начал доказывать мне, что я, воспитанный в Австрии, не могу осознать того национального гнета, который пришлось испытать полякам, и поэтому не умею оценить благ, вытекающих из демократических свобод нового государства.

Его слова мне напомнили воззвание центральной комиссии профессиональных союзов от февраля 1920 г., в котором констатировалось, что польская война против Советского Союза ведется в интересах международного капитала, что народу она приносит смерть, голод, болезни и дороговизну, что она усиливает реакцию внутри страны. Когда я напомнил Дрешеру содержание этого воззвания, он возмутился и заявил, что "надо быть наивным,

стр. 103

--------------------------------------------------------------------------------

чтобы принимать всерьез "агитационные фразы". Так может воспринимать только рабочий, но нам, депутатам, так рассуждать нельзя. Мы не можем допустить, чтобы массы толкнули нас на путь узко понятых классовых интересов, ибо тогда мы перестали бы быть государственно-созидательной партией".

После этих двурушнических рассуждений, он вернулся к излюбленной теме о войне. Он рассказывал мне о блестящих атаках польских войск, о форсированных маршах, о кратковременных остановках среди неподвижной ночной тишины, прерываемой на короткое время треском пулеметов, об огненном крещении, через которое должен пройти каждый социалист. И дальше он рассказывал с невозмутимым спокойствием о своих героических подвигах на "фронте". Он служил в качестве юнкера во втором отделении полевой жандармерии. Однажды к нему привели шесть батраков, оборванных и избитых. Старший солдат доложил: "Батраки сочувствуют большевикам". Дрешер неоднократно уже имел случай убеждаться в симпатии батраков к большевикам. Поэтому он, не производя никакого допроса, поручил солдатам увести их так, чтобы он их больше не видел. Солдаты поняли, что это значит, и "увели" батраков куда следовало.

Рабочие не теряли еще надежды на то, что конгресс ППС даст значительное количество делегатов оппозиций, что внесет большие сдвиги в жизнь партии. В Варшаве, Радоме, Лодзи, Домбровском бассейне, Стрые, Бориславле, Дрогобыче, Перемышле, Ярославе и т. д. рабочие начали уже осенью 1920 г. готовиться к созданию сильной оппозиции, чтобы иметь возможность выступить в 1921 г. на конгрессе ППС с резкой критикой партийной тактики. Их вдохновляла глубокая вера в то, что им удастся напомнить партии программу 1919 г.

Пепеэсовцы, чувствуя опасность, решились уничтожить гидру оппозиции в зародыше. ЦК разослал во все партийные округи циркуляр, в котором предписывал очистить партийные ряды от оппозиционных элементов. Партийный аппарат начал действовать. В целом ряде местностей из партии были исключены лучшие социалисты. Однако целиком задушить оппозицию вожди ППС не смогли. Уже в 1919 г. сильная группа рабочих в Варшаве и Домбровском бассейне, выступила из ППС и создала отдельную организацию под названием "ППС-ская оппозиция". Спустя год оппозиция вошла в состав коммунистической партии Польши.

В 1920 г. возникала новая пролетарская оппозиция с генеральным секретарем ППС т. Сохацким, организовавшая группу членов ППС-левицы.

III. УХОД ИЗ ППС - МОЕ ВСТУПЛЕНИЕ В КОММУНИСТИЧЕСКУЮ ПАРТИЮ. - БОЙКОТ В СЕЙМЕ. - ВЫДАЧА ТОВ. ДОМБАЛЯ И ЕГО АРЕСТ. - В БОРЬБЕ С ППС.

Если я не ошибаюсь, 9 мая состоялось в Перемышле заседание партийного комитета.

Доктор Дорош выступил по поручению партии, обвиняя многих перемышльских товарищей в том, что они ведут вредную пропаганду внутри партии, дискредитируют наиболее видных партийцев, облегчают коммунистам пропаганду в наших рядах. Он выдвинул единственное средство борьбы с этим явлением: товарищей, заподозренных в сочувствии коммунистам, немедленно исключать из рядов партий без указания мотивов.

Я счел своим долгом выступить против двурушнической политики Дороша. Я напомнил ему доклады, которые он читал прошлым летом, возбуждая энтузиазм рабочих. Напомнил ему, что еще в феврале и марте он мне рассказывал, что занялся переводом брошюр Ленина и других выдающихся вождей российского пролетариата. Помимо этого, Дорош проектировал организацию чайной при рабочих союзах, которая явилась бы базой для распространения коммунистических изданий. Он приглашал и меня помогать ему в этой работе. Я, однако, стоял на той точке зрения, что не сделаю этого до тех пор, пока состою в ППС. Если же в партии ничего не изменится, то я уйду из нее. Дальше я спросил Дороша, для какой цели" он все это делал? Чего он хотел этим достигнуть, и знает ли он, как называется такое поведение? Говоря пролетарским языком, этого иначе, как провокацией, назвать нельзя.

Низость Дороша переполнила чашу моего терпения: я потерял остаток иллюзий о возможности исправления линии партии. Я тут же заявил о своем выходе из партии, мотивируя свой шаг тем, что ППС сошла с пути классовой борьбы и нет надежды, чтобы она когда-либо на него вернулась. Доказательством этого является применение провокации в борьбе со всякой рабочей оппозицией. После этого заявления я оставил собрание.

Вместе со мной в Перемышле ушло из ППС много активных товарищей, что, в свою очередь, послужило сигналом к дальнейшему бегству из партии. Начали уходить уже не отдельные рабочие, а целые группы. В течение очень короткого времени пепеэсовцы потеряли значительную часть своей политической организации, а также и влияние в нескольких профессиональных союзах: металлистов, деревообделочников, швейников, кожевников и пищевиков. Рабочие на всех собраниях принимали резолюции, в которых заявляли, что они покидают ППС в результате ее антирабочей политики.

11 мая 1921 г. я послал письмо в ЦК ППС и ЗППС, излагавшее мотивы моего ухода; в последнем абзаце я писал:

"Я ошибался. Мне казалось, что среди вождей партии должно наступить отрезвление, как только они увидят, что пролетариат относится недоверчиво к тактике, проводимой ППС до настоящего времени. Случилось иначе. Циркуляр ЦК призвал "очистить" партию от "ненадежных элементов". Кто подразумевается под ненадежным элементом? Те ли, кто состоит членом партии, не будучи социалистом? Или, быть может, те члены партии, которые работают в дефензиве? От них ли будут очищать партию?

стр. 104

--------------------------------------------------------------------------------

Нет, очистить партию предписано от искренних, преданных делу социалистов только потому, что они не разделяют соглашательской тактики вождей партии. Поэтому центральный комитет партии, опасаясь критики оппозиции на конгрессе, решил избавиться заблаговременно от неблагонадежных товарищей дли того, чтобы никто не нарушал его безмятежного покоя. Это было признано единственным способом достичь единодушия. Принесет ли это пользу - посмотрим".

Пепеэсовцы начали вести против меня бешеную травлю в печати и на собраниях, они вешали на меня собак, где это было только возможно, награждая меня самыми грубыми кличками.

Я начал устраивать в разных промышленных местностях митинги, на которых разоблачал предательскую работу пепеэсовских вождей.

В июне 1921 г. во время прений в сейме по закону об амнистии, я объявил себя коммунистом. Во время моего выступления пепеэсовские депутаты собрались вокруг трибуны, не давали мне говорить и ругали меня последними словами. Не один хулиган с Праги мог бы позавидовать богатству их словаря. Они хотели сбить меня таким образом с толку, прервать нить моей мысли и выставить меня в смешном виде. Понятно, это очень мешало мне говорить, но пришлось сосредоточиться, пропускать пепеэсовскую ругань мимо ушей и говорить то, что мне диктовали разум и совесть. Стесняемый в смысле времени председателем, прерываемый криками пепэсовцев, я пробирался через все эти трудности, как через колючую изгородь. Мое положение в сейме было очень тяжело. Я был одинок. Пепеэсовцы объявили мне бойкот, другие депутаты относились ко мне также с ненавистью и на каждом шагу отравляли мне жизнь.

Председатель сейма обращал усиленное внимание на мои предложения и запросы. Он часто вызывал к себе депутатов и спрашивал, их ли это собственноручные подписи? Это было так же одним из способов оказывания морального давления на депутатов. Он давал им косвенным путем понять, что они не должны.


стр. 105

--------------------------------------------------------------------------------

давать своих подписей на коммунистических запросах. Когда, однако, и это моральное давление не приводило к желаемым результатам, председатель сейма придумал другой способ, а именно: он просто не давал ходу моим запросам, мотивируя это тем, что они носят антигосударственный характер. Мне приходилось напрягать всю свою волю, чтобы не сдаться и не уйти из сейма - потому что, признаюсь чистосердечно, не раз такие мысли обуревали меня. Однако я сказал себе, что не отступлю ни перед какими издевательствами. Я продержусь до конца и не выпущу из рук красного знамени, как бы Дашинские и Морачевские ни старались вырвать его у меня.

В июле в сейм вернулся после болезни товарищ Домбаль. Тогда мы образовали коммунистическую сеймовую фракцию. С тех пор мы были в сейме вдвоем. Во время бюджетных прений Дашинский, отвечая эндекам на их опасения по поводу роста коммунистического влияния, сказал, что бояться нечего, что коммунистическое движение в Польше не лучше коммунистического представительства в сейме. В этом презрении, несмотря ни на что, чувствовался страх.

Дашинский мог издеваться над нами в сейме, но он хорошо знал, что наличие двух коммунистических депутатов в сейме найдет широкий отклик на заводах, в шахтах и в помещичьих экономиях. Он знал, что мы выполняем, несмотря ни на что, самую трудную, черную работу в стране, что после нас придут более способные товарищи, которым мы очистим хотя бы немного дорогу от бревен, затрудняющих проход.

Как рабочий я защищал интересы рабочего класса по мере сил. Я предпочитал считаться в глазах Дашинского плохим защитником хорошего дела, нежели пользоваться в его рядах репутацией хорошего защитника плохого дела. Мы твердо стояли на классовых позициях, и за это нас ненавидели польские "социалисты", а вместе с ними и весь сейм. Поэтому они и решили избавиться от нас, прежде всего от т. Домбаля, которого они считали более опасным, принимая во внимание его связь с деревней. Бурный темперамент т. Домбаля не позволял ему бездействовать, он переезжал с одного митинга на другой. Рабочие и крестьяне принимали его с энтузиазмом, а прокуратура посылала в сейм одно требование за другим об его выдаче. Несмотря на быстроту, с какой сейм согласился выдать Домбаля, варшавская прокуратура находила процедуру слишком медленной и, не дожидаясь формальной выдачи Домбаля, еще за два дня до постановления сейма об его выдаче, отдала приказ об его аресте. Дефензива тотчас же послала на квартиру Домбаля полицейского и шпика, которые днем и ночью ждали его прибытия. Он в это время находился в своем избирательном округе. Жену т. Домбаля подвергли домашнему аресту и не позволяли ей выйти одной даже в магазины для покупки съестных припасов. Каждый раз ее сопровождал шпик и не позволял ей ни с кем вступать в разговоры.

На следующий день после выдачи т. Домбаля я зашел в его квартиру. Едва я только переступил порог, ко мне подошел шпик и потребовал от меня удостоверение личности. Не обращая на него никакого внимания, я обратился к жене Домбаля с вопросом: "Что все это значит?" - и узнал от нее, что полиция сидит здесь уже четвертые сутки. Тогда я резко спросил шпика, на каком основании он остается на частной квартире несколько дней сряду? Ответ был простой: он выполняет распоряжение высших властей. Узнав затем, кто я такой, он выбежал, чтобы донести обо мне своему начальству. Полицейскому он поручил не выпускать меня из виду до его возвращения. Через некоторое время он вернулся, запыхавшись, и объявил мне, что я свободен. Против этой наглости дефензивы я обратился с запросом в сейме к министру внутренних дел и министру юстиции. Конечно, это не помогло.

На следующий день Домбаль был арестован у себя на квартире и отправлен в тюрьму в Павиак. Теперь я снова остался в сейме один. Мне приходилось очень тяжело, ненависть ко мне еще усилилась, так что заседания сейма стали для меня настоящим мучением. Сколько раз я ни просил слова, председатель сейма оттягивал предоставление мне его, чтобы в конце концов поставить на голосование предложение о прекращении прений и лишить меня таким образом слова. Это повторялось постоянно.


стр. 106

--------------------------------------------------------------------------------

Каждый раз, когда при обсуждении какого-либо вопроса, я не получал слова, я предавался иллюзии, что в следующий раз я все же получу его, и опять готовил нужный мне материал. Но когда обсуждался опять новый вопрос и мое имя вновь вносилось в список ораторов, повторялась та же самая история. Не теряя присутствия духа, я терпеливо ждал. Я ни на минуту не выходил из зала сейма, так как опыт показал мне, что председатель готов "предоставить" мне олово, как только он заметит мое отсутствие. Я принимал поэтому все меры предосторожности, чтобы не облегчать работы председателю. Если мне иногда и предоставлялось слово, то только на пять минут, что было явным издевательством. В течение пяти минут я мог в лучшем случае обругать высокий сейм. Трудно было в течение такого короткого времени высказать свое отношение к данному правительственному предложению. Я хотел бы видеть депутата Дашинского, если бы ему пришлось жить и действовать в таких условиях. Нетрудно хорошо говорить, когда ты уверен, что тебя слушают. Во Блоцлавске на митинге Дашинский при всем своем ораторском таланте потерял дар слова, когда простые рабочие приперли его к стене, требуя от него объяснения предательств, которые постоянно совершает ППС. Дашинский запутался, как мальчишка, и в конце концов сбежал к удовольствию рабочих.

Если в сейме моя работа была очень скромна, то в промышленных центрах я развивал энергичную деятельность. На митингах в разных городах Польши и фабричных поселках я говорил о деятельности разных сеймовых партий и указывал на их пагубную для рабочего класса и крестьянства политику. Пепеэсовские вожди и на рабочих митингах были менее отважны, чем в сейме. С глазу на глаз с рабочими они лгали, путались, всячески объясняя свои предательские поступки. На одном из моих митингов в Домброве Станчик нагло отрицал, что депутаты ППС голосовали в сейме за налоги с голодной зарплаты рабочих. И только когда я прочел выписку из стенографического отчета заседания сейма, из которого было видно, что Диаманд хвастал перед правыми тем, что ППС убеждала рабочих платить безропотно налог со своего заработка, только тогда Станчик потерял самоуверенность. Насколько пепеэсовцы проявляли смелость в сейме, где они чувствовали опору в буржуазии, настолько я был уверен в своих силах на митингах, где меня всегда поддерживали рабочие. Единственной моей заботой было не только приобрести их доверие, но и закрепить его, Конечно, дело было не в моей личности, а в идее, которую я представлял, - в коммунистической партии Польши, руководительнице пролетариата в его революционных боях.