К кому обращались в своих сочинениях Епифаний Премудрый и Пахомий Логофет

Словесное произведение вне зависимости от его внутренней организации - это прежде всего монолог автора, обращенный к воображаемому читателю или слушателю. В древнерусских сочинениях автор выполняет ряд обязательных функций, на основе которых можно выделить несколько семантических планов. Прежде всего это создатель текста, организатор повествования, который с помощью слова передает свое осознание мира и всего происходящего. Повествователь незаметен, его "как будто нет". Однако все произведение в целом является его "беседой с читателем" и рассуждением о себе самом и окружающем мире. Из сочинения читатель может ничего и не узнать фактического об авторе, но обязательно получит информацию об его манере выражать свои мысли и чувства, поймет, как книжник оценивает то или иное событие или героя. Наряду с субъектом рассказа, "реальным автором", в древнерусских текстах есть еще и его образ - особая форма присутствия сочинителя в произведении словесности. В житиях "образ автора" имеет изначальную "надындивидуальную заданность", типологически обусловленную и закрепленную агиографическим (церковно-житийным) каноном. Читатель сталкивается с автором-повествователем (рассказчиком в более широком смысле), автором-историографом, автором-богословом, значительно реже с автором-описателем и автором-персонажем.

Литературное сочинение - это и форма общения автора со своей воображаемой аудиторией. В связи с этим встает вопрос о том, для кого он создает его, к кому мысленно обращается, на кого ориентируется.

Агиографическая литература оказывала сильное эмоциональное воздействие. В этих сочинениях утверждались наиболее значимые конкретные религиозные, общечеловеческие и социальные ценности. Жития становились своеобразными посредниками между текстами Священного Писания и христианами. Преимущественно, по мнению Б.И. Бермана, "паству" агиографа составляли миряне, люди далекие от

стр. 93

духовных интересов" (Берман Б.И. Читатель жития. Агиографический канон русского средневековья и традиция его восприятия // Художественный язык Средневековья. М., 1982).

С точки зрения церковно-служебного назначения житийные чтения входили в состав службы и были задействованы в богослужении. Однако это касалось отдельных фрагментов текста. Большей частью их использовали в качестве душеполезного чтения в монастырях.

Жития могли восприниматься как со слуха, так и "с листа", непосредственно при чтении. Ответы на вопросы: к кому мысленно обращался агиограф, создавая свое произведение, с кем вел свою воображаемую беседу, какой представлял свою аудиторию - читательской, слушательской, или читательской и слушательской одновременно - помогут составить более точное представление о манере повествования того или иного автора.

Конец XIV века и последующий XV - это время, когда практически уже был сформирован корпус русской агиографии, и можно говорить о ее национальном своеобразии. Наиболее известными создателями житий в этот период были Епифаний Премудрый и Пахомий Логофет.

Агиографические сочинения Епифания Премудрого (речь идет о "Житии Сергия Радонежского" и "Житии Стефана Пермского") обращены к слушателям и читателям. В "Житии Сергия Радонежского" агиограф сожалеет, что о жизни великого старца еще ничего не было написано, хотя после его смерти прошло много лет. Епифаний говорит о своем намерении рассказать о Сергии. "Аще бо не писано будет старцево житие, но оставлено купно без въспоминания, то се убо никако же повредит святого того старьца, еже не получити ему от нас въспоминаниа же и писаниа... Но мы сами от сего не пользуемся, оставляюще такую и таковую пользу. И того ради сие вся събравъще, начинаем писати, яко да и прочий мниси, яже не суть видали старца, да и те прочтут и поревнують старцеве добродетели и его житию веруют; "блажени бо, рече, - не видевше вероваша"".

Повествование адресовано монахам, которые ничего не знали о Сергии. Епифаний надеялся, что, прочитав его сочинение, узнав о святом, "некто слышавъ, поревнует въслед жития его ходити и от сего примет плъзу". Агиограф, вероятно, предполагал, что для "желающих уведати" его житие - это одновременно и источник информации о жизни праведника, и частичка истории церкви, и духовная поддержка инокам (как рассказ о преодоленных святым трудностях), и побуждения следовать примеру подвижника.

В "Житии Сергия Радонежского" автор подробно говорит о детстве и юности своего героя. Рассказ о "белецком" житии необходим ему, чтобы показать, "почитающимъ и послушающимъ", "каков былъ изъ млада" Сергий. "Почитающие" и "послушающие" - это воображаемая

стр. 94

читательская и слушательская аудитория агиографа, те, для кого создается произведение, кому оно предназначается.

Во вступлении к "Житию Стефана Пермского" Епифаний Премудрый также обращается к слушателям и читателям. "Но азъ грешный, - пишет автор в традиционно самоуничижительной форме, - и смиреномудрием припадаю и со умилением мало нечто събеседую к почитающим и къ слышающим, купно же и молитвуя и простыня проося: ци будет ми негде положилася речь зазорна - или неустроена, или неухищрена, - молю вы о сем, не зазрите ми грубости и не будите ми зазиратели". На читателей и слушателей, их заинтересованность и знания рассчитывает Епифаний: для понимания жития, адекватного ("правильного") восприятия многочисленных цитат и реминисценций из богослужебных книг необходима определенная подготовка, соответствующая осведомленность. Понять, о чем говорится в житии, может монах, знакомый с церковной литературой, знающий библейские тексты и труды отцов церкви.

Эти основные "фоновые" знания читателей и слушателей необходимы автору: он опускает многие указания на источники цитат и свободно использует реминисценции, известные, как он, очевидно, полагает, его аудитории. Ориентация на зрительное восприятие текста, то есть на чтение, открывает большие возможности для интерпретации, позволяет автору усложнять текст. Читатель осваивает произведение самостоятельно и имеет возможность, если что-то окажется непонятным, вернуться к этому еще раз, чего нельзя сделать, воспринимая текст со слуха. Слушание предполагает одномоментное восприятие и во многом зависит от способностей чтеца.

Если Епифаний Премудрый адресует свои агиографические писания читателям и слушателям, то иной представляет себе свою аудиторию другой книжник - Пахомий Логофет (подробнее о наследии Пахомия Логофета см.: Яблонский В. Пахомий серб и его агиографические писания. СПб., 1908; Спасский Ф.Г. Русское литургическое творчество. Париж, 1951). Автор многочисленных сочинений (им написано не менее десяти житий, четырнадцати служб, двадцати одного канона), выдающийся панегирист XV века, выходец из Сербии, священноинок Святой горы Пахомий в своих житиях обращается прежде всего к слушателям. Его агиографические писания, обычно построенные по единой, четкой схеме, вероятнее всего, предназначались для восприятия со слуха.

В "Житии Сергия Радонежского" Епифаний называет свою аудиторию уже во вступительной части. Во многом благодаря этому повествование принимает форму задушевной беседы автора со слушателями и читателями: ощущается, что он постоянно как бы "сверяется" с интересами и возможностями тех, кому предназначает свое сочинение. В первой редакции жития Сергия ("Житие и жизнь преподобного отца нашего игумена Сергия"), выполненной Пахомием Логофетом, авторское

стр. 95

обращение встречается в середине текста: вступление нейтрально и лишено доверительности, которая есть у Епифания.

Однако можно сказать, что редактору жития Сергия подобное обращение нужно лишь, чтобы привлечь внимание аудитории к наиболее, по его мнению, важным эпизодам. Такими ответственными моментами для Пахомия в первой редакции становятся два чуда: об изведении источника и о видении птиц. Первое из этих чудес связано с нуждами монастыря: по молитве святого начинает бить источник, и иноки получают воду. "Хощем же вашей любви беседу прострети о[т] преславных чюдесъ, яже творит Богъ своим угодником, и яко же некую царскую утварь или добровонку пищу представити на ползу и утешение прочитающим же и послушающихъ в похвалу же и честь преподобнаго отца нашего Сергиа".

Второе чудо имеет символическое значение: это предвидение того, что в будущем монастырь на Маковце станет великой обителью, предвосхищение огромного значения, которое будет иметь Сергий в последующие годы. "Многащи бо беседовахом вашей любви от житии святого и от чюдес его, тем же должно есть намъ ни се глубине млъчанию предати, но ясно изъяснити, яко да и прочитающии и послушающих обоих опыца полза и веселие будет". В этой редакции обращение к читателям и слушателям становится повествовательным приемом, позволяющим выделить наиболее значимые фрагменты рассказа.

В третьей редакции "Жития Сергия" Пахомий говорит только о своих слушателях. "Хощю же вашей любви исповедати нечто дивно и памяти достойно, вижю бо васъ въ сласть послушающих". При всей традиционности подобного оборота все-таки есть основание предполагать, что Пахомий представляет себе благодарных слушателей, внимающих его повествованию. Логофет осознает значимость своего авторства: традиционные оговорки о своем неразумении и "худости" в его сочинениях становятся стилистической фигурой. Он понимает, что многое зависит от того, что и как он скажет. Об этом свидетельствуют и неоднократные редакции жития Сергия: изменились авторские цели (в данном случае от того, для чего нужно это житие), изменялся и текст жития, вносились не только стилистические, но и смысловые правки. Из третьей редакции исключены внесюжетные рассуждения. Повествование становится более конкретным, динамичным, сжатым, а деление жития на преимущественно небольшие по объему главки тоже способствует его лучшему запоминанию.

Во вступлении к "Житию Никона Радонежского", написанному Пахомием в промежутке между 1440-1459 годами, агиограф упоминает о тех, для кого он сочиняет: "Понеже понужаемъ есмь вашеа любве томлениемъ убедихся на дело еже пострети слово о житии пр[е]п[о]д[о]бнаго Никона... зело бо жалостна ми ее вещь сиа. и среды самаго касающися срдца, понужающи мя поведати, и о ползных подобная известнеише преписати. и со тщаниемъ в сие дело пороизыдохъ у

стр. 96

любве еже къ стому. и елика възмогох постигнути. съ прилежаниемъ съчетовая преложих. и елико против силе удобрих. добролюбивымъ послушникомъ воспоминание сътворих. светлу похвалу, светлому в добродетелех приносяще".

Итак, Пахомий Логофет ориентируется в своих сочинениях прежде всего на слушателей. Агиограф последовательно излагает события, у него нет пространных рассуждений. Наиболее излюбленный прием - диалог, с помощью которого автор избегает излишней многоречивости и делает свой рассказ предельно насыщенным. Особенностью авторского повествования Пахомия становится драматичность: героев житий можно сравнить с действующими лицами пьесы, в их речах заложена большая часть информации, а текст "от автора" сродни ремаркам в пьесе. В большей мере в сочинениях Логофета о событиях говорят сами персонажи, их участники и свидетели, а не автор. Он максимально удален от повествования и появляется, если необходимо сделать переход от одного эпизода к другому или обратить внимание аудитории на какой-то момент, важный, по мнению автора, для понимания жития.

Агиография - это особый род литературы, основное назначение которой - дать образец святой, спасительной жизни, предполагающей подражание. Жития, по справедливому замечанию Б.И. Бермана, свидетельствуют "не только об образе мышления, но и об образе чувствования" того, кому они предназначались.

Епифаний Премудрый, знакомый со святыми, о которых он пишет, рассказывает о них в форме непосредственной беседы, включая в свое сочинение многочисленные отступления и вдаваясь в пространные рассуждения. Эмоциональность автора позволяет понять его оценку изображаемого.

Пахомий, пишущий о легендарных личностях, о которых он узнает, как правило, от "свидетелей" и из работ своих предшественников, излагает события "по чину". Сюжетная линия в его сочинениях строго выдержана, а повествование более "ровно". Он сообщает о жизни святого, описывая отдельные наиболее значимые события.

Епифаний Премудрый пытается вызвать у читателей и слушателей те же чувства, которые переполняют его, создать настроение. Он как бы приглашает всех желающих порадоваться и подивиться тому, каких великих подвижников он знал, и вместе прославить их подвиг. Пахомий же о своих мыслях и чувствах именно "говорит", сообщает о них.

Общий тон житий Логофета остается повествовательным: об эмоциях автора упоминается, но они не обозначены стилистически. "Многоречивость" и словоохотливость Епифания Премудрого передают его ощущения и лирический настрой, а рассудочно-сдержанная манера Пахомия делает его сочинения более "литературными", "интеллектуальными" и назидательными, но лишенными задушевности и эмоциональной приподнятости.

стр. 97