ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ


Международные отношения и внешняя политика СССР во второй половине 1970-х - 1980-х гг.


Опубликовано: Боффа Дж. От СССР к России. История неоконченного кризиса. 1964 - 1994: Пер. с ит. Хаустовой Л.Я. - М.: Междунар. отношения, 1996. - 320 с.

КОНЕЦ РАЗРЯДКИ
Признаки деградации во внешней политике СССР наблюдались не менее, чем во внутренней. Частично они проистекали из-за ошибок в расчетах советских руководителей. Хельсинкское совещание и его Заключительный акт явились несомненным успехом дипломатии СССР равно как успешным можно было рассматривать и весь процесс разрядки. Но Москва переоценила значение этого успеха. В феврале 1976 года на XXV съезде КПСС Брежнев с неоправданной эйфорией представил картину мирового развития. Капитализм был охарактеризован как «общество, лишенное будущего», а «сообщество» социалистических стран — как «наиболее динамичная сила мира». В социалистических странах нарастал «революционный процесс», в то время как Запад барахтался в «кризисе», который Брежнев сравнил с кризисом 30-х годов. Казалось, было рукой подать до «прочного мира». В отношениях с Соединенными Штатами также отмечался «поворот к лучшему». Был в этих выражениях оттенок пропагандистского триумфализма, становившийся характерным для брежневского правления. Но дело не только в этом.
Несомненно, западные страны испытывали в этот период ряд экономических трудностей, вызванных неразберихой в связи с повышением цен на нефть. Верно и то, что американцам никак не удавалось оправиться после окончательного поражения во Вьетнаме в 1975 году. Верно и то, наконец, что Европа в этот же период освобождалась от последних фашистских или профашистских режимов: диктатуры Салазара в Португалии, франкистского режима в Испании и режима «черных полковников» в Греции. В Москве, однако, из этого сделали вывод, что, продолжая оказывать давление на Запад, можно добиться и других успехов. Советские руководители отказывались видеть, насколько уязвимы СССР и его система союзнических связей. А ведь именно из-за усиления внутреннего кризиса, который никто в руководстве партии и государства не отваживался трезво оценить, чтобы противостоять ему, и происходила роковая слабость советской политики в международных делах.
Крах фашистских режимов в Испании, Греции и Португалии уже не привел, как могло бы случиться прежде, хоть к какому-то росту престижа СССР. И вновь, опять-таки по внутренним причинам, СССР терял последнюю возможность сохранить свои позиции перед лицом явления, названного одним независимым историком того времени «постнацистским возрождением буржуазной демократии», явления, (с.113) которое в 70-х годах не могло не представляться как господствую направление всего послевоенного развития. Даже достигнуть Хельсинки значительные успехи превратились в пассив из-за неспособности правительства обеспечивать те самые «права человека», которые стали ценой, заплаченной Москвой за уступки, сделанные противоположной стороной по другим направлениям. Цена эта сразу же стала рассматриваться в Москве как слишком высокая. На всех международных совещаниях, призванных следить за соблюдение хельсинкских соглашений, сначала в Белграде, затем в Мадриде, СССР пришлось защищаться от обвинений в несоблюдении договоренностей. Диссидентство, формируя наблюдательные группы за соблюдением хельсинкских соглашений, обрело новую форму организации и самовыражения. Кончилось тем, что в Москве сделали вывод о необходимости создания новых препятствий на пути «идеологического проникновения» Запада, ибо, по мнению властей, «идеологическая борьба» должна ужесточиться без всяких «компромиссов и нейтралитетов». В мире, где происходила информационная революция, это была игра, заведомо обреченная на проигрыш.
Такие тенденции сводили на нет и результаты разрядки. Отношения с Соединенными Штатами постепенно ухудшались. В Вашингтоне Никсон сошел со сцены, и после краткого «междуцарствия» Форда на смену ему пришел демократ Картер. В целом в администрации Картера большинство хорошо относилось к Москве, начиная с госсекретаря Вэнса. Разумеется, были и противники, но в общем это было одно из лучших правительств, на которое только могли рассчитывать советские руководители. Однако президент Картер идеологическим знаменем своей внешней политики сделал именно «права человека». Эта тема, естественно, стала источником постоянных трений между СССР и американскими партнерами как на руководящем и парламентском уровнях, так и в глазах общественного мнения. Только в 1979 году, после неоднократно возникающих расхождений и переговоров, Брежневу и Картеру удалось, наконец, подписать в Вене второе соглашение об ограничении ядерных вооружений (ОСВ-2). Однако было уже поздно.
Новое охлаждение отношений с Америкой не получило даже такой компенсации, как улучшение положения вдоль другой стороны стратегического треугольника, возникшего в начале 70-х годов, — в отношениях с Китаем. Хотя и здесь тоже появились предпосылки для изменений. В Пекине умер Мао, и пришедшие на смену руководители подвергли критическому пересмотру его деятельность, закрыв раз и навсегда трагическую страницу «культурной революции». Никто в Москве не смог воспользоваться благоприятным случаем, и после краткого периода нерешительности китайско-советские отношения вновь стали ухудшаться. Зато Картер в своей позиции по Китаю (с.114) продвинулся даже дальше Никсона. В результате стал приближаться тот предсказанный Киссинджером момент, когда все основные центры мирового могущества — США, Япония, Китай и Западная Европа – оказались в противостоящем СССР лагере.
Правда, рядом с Москвой оставалась сложившаяся в послевоенной Европе коалиция стран Варшавского договора, все еще расценивавшегося как «одно из самых замечательных из когда-либо существовавших объединений военной силы». Но и здесь чуткое ухо уловило бы уже начинающийся «треск по швам». Это замечали, к примеру, советские военные. Один из них рассказывал позднее: «Во второй половине семидесятых годов осложнилась ситуация и в Европе. Возросло напряжение в Польше, Германской Демократической Республике, Чехословакии и Венгрии. Со стороны это было малозаметно, но мы знали о тревожных симптомах внутренних процессов в этих странах». Тот же источник добавляет, что в Москве «с тревогой и беспокойством» следили за тем, как «растет недовольство политикой правительств этих государств и Советского Союза»; проблема даже обсуждалась в Генштабе.
Источники, благодаря которым блок этих стран худо-бедно держался единым, постепенно иссякали. Прежде всего истощалась политико-идейная связующая основа. Страны Варшавского договора по-прежнему игнорировали кризис международного коммунистического движения, становившийся все более очевидным. Все попытки вновь созвать в Москве еще одно международное совещание коммунистических партий остались безуспешными. Единственное, чего удалось добиться Брежневу и Суслову, — это организовать в Берлине встречу представителей европейских компартий. Заключительное заявление этой конференции с трудом маскировало сохраняющиеся разногласия. Три основные коммунистические партии Западной Европы — итальянская, французская и испанская (их называли «евро-коммунистическими») — пытались соорганизоваться между собой. Эта недолго просуществовавшая коалиция также вступила в полемику с коммунистическими партиями, стоящими у власти государств Восточной Европы; политические позиции «еврокоммунистов» позволили укрепить позиции местных диссидентов и уж никак не усилили правящие группировки. С потерей коммунистическим движением своего всеобщего, универсального характера восточноевропейский союз все больше низводился до уровня простого блока государств, где доминировала одна «сверхдержава».
Еще большее политическое воздействие оказало исчезновение связующей идеи — внешней угрозы, особенно со стороны Германии.
Первые послевоенные десятилетия в странах, составлявших основное ядро Варшавского блока, и прежде всего в Польше и Чехословакии, воспоминания о войне и призрак возможного реванша Германии (с.115) способствовали укреплению союза с СССР, рассматривавшегося да как меньшее зло. Это обстоятельство позднее признали различные не вызывающие сомнения источники. С разрядкой, одним из главных действующих лиц которой стала именно социал-демократическая Германия, эти опасения исчезали, а на первый план выходили социальные проблемы, экономические нужды, стремление к независимости, к установлению более широких связей с Западной Европой. Даже руководители государств Восточной Европы все больше раздражались по поводу продолжающейся опеки Москвы. Венгерский лидер Кадар оправдывал в Париже осторожность своей реформистской политики в экономике, говоря, что «в его стране больше советских солдат, чем венгерских военных». Однако было бы неверным говорить об эксплуатации этих стран Советским Союзом. Напротив СССР поставлял сюда топливное сырье по очень выгодным ценам, импортировал продукцию восточноевропейских стран, обеспечивая широкий рынок для сбыта их товаров, даже старался стимулировать экономическую интеграцию стран Варшавского блока. Но все свои деяния Москва сопровождала мелочными политическими требованиями, которые страны-партнеры всячески норовили обойти. Широкие слои населения восточноевропейских стран видели в СССР угнетателя, особенно после вторжения в Чехословакию.
После поражения в Египте московское правительство искало некой компенсации в своих отношениях с «третьим миром», и особенно со странами Африки. Оно выступило в поддержку радикальных режимов, установившихся в Йемене, Сомали, Эфиопии, Мозамбике, Анголе. Это была дорогостоящая политика помощи, прежде всего военной: за 5 лет на нее ушло 30 млрд. рублей. Ее оправдывали соображениями «интернационального долга», призванного поддержать правительства, которым был выдан патент на строительство социализма, хотя, по правде говоря, эти страны вряд ли имели права на такой патент даже в соответствии с обычными критериями советской идеологии. С другой стороны, и сами заинтересованные государства именовали себя социалистическими именно в надежде заручиться покровительством могущественной Москвы. И в этих случаях не обошлось без крупных осечек, не менее серьезных, чем в Египте. В 1976 году на XXV съезде партии Москва приветствовала сомалийского диктатора Сиада Барре как «товарища по борьбе», в своих выступлениях певшего, в свою очередь, хвалебные гимны Советскому Союзу. А пять лет спустя, на следующем съезде партии Сиада Барре уже не было: он воевал с Эфиопией. Москва же, повторяя тот же ритуал гостеприимства, принимала и пела «осанну» его противнику, эфиопскому диктатору Менгисту.
На Западе такая политика расценивалась как следствие целенаправленного плана мировой экспансии. Это суждение можно пересмотреть в свете имеющихся ныне данных. Московские старички были не способны на такие далеко идущие планы. Военные, постоянно в составе специальных оперативных групп следившие за ходом военных действий в Эфиопии и Анголе, сомневались в целесообразности вмешательства: позднее они оценят его как «серьезную ошибку», дорогостоящую и вредную, поскольку это послужило еще большему осложнению отношений с Соединенными Штатами, повсеместно поддерживавшими противостоящие союзникам СССР силы. Политика Москвы отвечала не столько продуманному стратегическому плану, сколько необходимости найти некий суррогат для обоснования той функции центра революционного и освободительного движения, которую СССР прежде выполнял и которую, особенно после конфликта с Китаем, утратил окончательно. Это было механическое отстаивание исходной концепции — поддержки национально-освободительных движений. На практике все выливалось в еще один аспект давно возникшего противостояния сил между СССР и США, ставшего теперь объединяющим мотивом всех или почти всех весьма многочисленных «локальных конфликтов» — от Ближнего Востока до Центральной Америки. Такая ситуация порождала за рубежом лишь еще большее недоверие к Советскому Союзу.

«ЕВРОРАКЕТЫ»
Успехи в области разрядки сопровождались надеждами на то, что она станет прелюдией к замедлению темпов гонки вооружений, позволяющему «обеим сторонам» сэкономить «огромные суммы». В 1975 и 1976 годах советский Генштаб разработал проект замораживания военных расходов. Он даже не был представлен министру обороны Гречко, не желавшему и слышать о сокращении расходов. Его отдали на рассмотрение пришедшему на смену Гречко маршалу Устинову, но тот, в свою очередь, решил, что ничего предпринимать не надо. Подходящий момент был упущен. Гонка продолжалась.
Достигнутый «стратегический паритет» стал теперь особым предметом гордости советских военных и политиков. Но паритет этот был непрочным. Он существовал главным образом в области ракет и верных вооружений. На море, несмотря на огромные усилия СССР в области судостроения, главенство американского флота оставалось значительным. Советский Союз мог рассчитывать на количественное превосходство в сухопутных вооруженных силах и обычных вооружениях. Но этот перевес компенсировался подтянутым к советским границам военными средствами, на которые могли полагаться Соединенные Штаты, благодаря своим союзникам и превосходству на Таким было это «равновесие страха»: бессмысленным, как (с.117) считали многие, поскольку знали, что когда по какой-либо злополучной причине этот огромный военный потенциал будет приведен в действие, обе стороны уничтожат друг друга, увлекая в апокалиптическую бездну и остальной мир.
Во второй половине 70-х годов вследствие появления новых более изощренных технологий гонка вооружений в мировом масштабе вступила в новую фазу. Даже так называемые обычные вооружения меня свой характер благодаря новому качеству, точности и «электронному разуму». Советские руководители сочли долгом помериться силами и в этой области, дабы не скомпрометировать с таким трудом достигнутые результаты. Но тот же источник информации добавляет, что вскоре страна «начала задыхаться»: «Бремя нового пари... оказалось практически невыносимым». Союзники по Варшавскому блоку отказывались брать на себя слишком большой груз. Румыния, в частности, не хотела и слышать об этом. К технологическому бремени добавлялись следствия все возрастающей международной изоляции среди военных и политиков начала распространяться мысль, что СССР должен располагать мощью, способной уравновесить не только американскую военную мощь, но и силы любой коалиции, намеренной противостоять СССР, пусть даже она будет включать Китай и Японию. Но это явно превышало возможности страны.
Противостояние между СССР и США, охарактеризованное Киссинджером как противостояние между древними Спартой и Афинами, разворачивалось не только в военной области. Если Советский Союз стал «сверхдержавой», то он был обязан этим не только своему огромному военному потенциалу, но и политическим, экономическим и культурным факторам, связанным с бурной революционной историей страны. К концу 70-х годов военный фактор оставался единственной сильной стороной СССР. Чтобы обеспечить паритет в этой области, приходилось закрывать глаза на многочисленные проявления растущей слабости экономического, социального, морального и политического характера. Через несколько лет констатация этого положения и даст толчок политике Горбачева: «Да, мы достигли паритета. Но никто не подсчитал, во что это обошлось. А мы должны были подсчитать...» И еще: «Сколько срочных проблем откладывалось во имя этой гонки!» Когда эти слова будут произнесены, многие военные и политики уже будут отдавать себе отчет в истинном положении вещей. Один из них, никак не сторонник Горбачева, скажет, что никакая страна не выдержала бы подобного напряжения. Но в 70-х годах говорить такое не отважился никто.
В 1976 году советское руководство приступило к замене нацеленных на Западную Европу ракет, устанавливая вместо устаревших СС-4 и СС-5 современные СС-20, смертоносные, более точные и снабженные разделяющимися боеголовками. Речь шла не о простой (с.118) замене, потому что старые ракеты не демонтировались, а если и демонтировались, то очень медленно, и потому еще, что обращенный против европейских стран ядерный потенциал значительно увеличивался. Поначалу Европа не была сильно обеспокоена. Но опасения возросли в 1979 году, когда в подписанном американо-советском договоре ОСВ-2 не был принят во внимание этот тип вооружений. Как раз тогда европейцы, гораздо более чувствительные к наличию этих ракет, достигавших их территории, но не территории США, попытались заставить Москву разъяснить свои намерения.
Решающая роль отводилась немецкому канцлеру, социал-демократу Шмидту, занявшему место Брандта. Во время своей остановки в Москве по пути в Токио Шмидт встретился в аэропорту с Косыгиным и предложил ему компромиссное решение, насчет которого он предварительно осторожно прозондировал почву. СССР должен был обязаться не увеличивать общее число нацеленных на Европу ядерных боеголовок; даже лучше, если бы он несколько уменьшил их количество, учитывая большую точность ракетоносителей. Взамен Атлантический союз не принял бы контрмер. Нам известно ныне, как протекала дискуссия в Политбюро, где Косыгин изложил это предложение в довольно благожелательном свете. Министр обороны Устинов высказался против. Громыко молчал, опасаясь выступать против военных, и его молчание сыграло решающую роль, тем более что Брежнев в то время имел обыкновение выступать против всего, что поддерживал Косыгин. Предложение Шмидта не получило отклика. А в декабре того же года последовала убийственная реакция Совета НАТО: установка в Европе новых американских ракет, включая знаменитые, высокоточные «Першинги-2», способные всего за 5–6 минут достичь советской территории. Практически это было оружие, которому Советский Союз не мог ничего противопоставить.
Информированный и заинтересованный наблюдатель — польский генерал Ярузельский позднее расценил поведение советских руководителей как «отчаянную попытку предпринять какие-то шаги перед лицом все более очевидного превосходства Запада в передовой технологии». Это суждение основывается на том, что генерал знал о настроениях, взявших верх в Москве. Но СС-20 были лишь первыми из целой серии решений, принятых на рубеже 70-х — 80-х годов, отражавших близорукую и тупиковую внешнюю политику, которая не могла не привести к разрушительным последствиям. Столкновение вокруг «евроракет», как их тогда назвали, свидетельствовало о поражении советской дипломатии на решающем участке. Как мы помним, «разрядка» началась в Европе, и ее наиболее убежденные приверженцы остались именно в Европе, как в Восточной, так и в Западной. По сравнению с Вашингтоном Бонн, Париж и Рим проявляли меньшую склонность ставить под вопрос отношения, в целом благополучные (с.119) в годы разрядки, с Советским Союзом и другими странами R точной Европы. Ракеты СС-20 бросали эти страны в объятия США и в то же время отдаляли Варшаву, Прагу и Будапешт от Москвы. Советская дипломатия обосновывала установку СС-20 как раз необходимостью создания противовеса английскому и французскому ядерным арсеналам. И этим более всего раздражала Париж, ревниво относившийся к своему вооружению: оно рассматривалось как залог независимости перед лицом тех же американцев. Французы становятся решительными противниками всякого компромисса по вопросу о ракетах. Немцы и англичане, хотя и по разным соображениям были настроены также против. Итальянцы, в свою очередь, поддерживали решение НАТО. Имея в распоряжении достаточно времени, СССР тем не менее оказался неспособным достичь соглашения на переговорах с американцами. В московском руководстве оставались еще люди, надеявшиеся, что в европейском общественном мнении и в правящих кругах Европы возобладает стремление спасти, по крайней мере, положительные плоды разрядки, и это было еще одним доказательством усугубляющейся неспособности советского руководства реально смотреть на вещи.

АФГАНИСТАН
Однако более серьезный выбор предстояло сделать несколько позже, в декабре того же 1979 года. Это было решение о вторжении в Афганистан военного экспедиционного корпуса. Афганистан, расположенный у среднеазиатских рубежей Советского Союза, был хорошо знаком последнему. Само образование Афганистана как независимого государства было связано с ролью буфера между царской Россией и Британской империей, которую он выполнил, когда в XIX веке афганцы дали отпор устремившимся на север английским войскам. В 1919 году афганский эмир первым из иностранных глав государств признал Российскую Республику Советов в самый разгар гражданской войны: хорошо известен эпизод с обменом посланиями на сей счет между ним и Лениным. С той поры отношения с Москвой всегда были хорошими. Афганистан сохранял верность своему нейтралитету в отношении России, В 50-х годах он, естественно, примкнул к Движению неприсоединившихся стран.
Первое осложнение произошло в 1974 году, когда в результате дворцового переворота афганский монарх был сброшен и замене принцем Даудом. Китайцы с тревогой следили за этими изменениями, подозревая Москву в причастности к перевороту. В апреле 1978 год принц Дауд, в свою очередь, был свергнут в результате переворота, организованного группой офицеров, закончивших военные академии (с.120) в СССР и почитавших себя марксистами. Советское руководство всегда уверяло, что оно ни о чем не знало заранее, что оно было ошломлено и поставлено перед свершившимся фактом. Тем не менее, СССР поддержал новых руководителей, направив в Афганистан советников и финансовую помощь. Но вскоре оказалось, что инициаторы переворота не пользовались достаточной поддержкой в народе. Их социалистическое мировоззрение и атеистические убеждения наталкивались на глубокую враждебность в стране с племенными отношениями и мусульманской культурой. За несколько месяцев оппозиция превратилась в вооруженное сопротивление. Партизанскому движению нетрудно было найти поддержку в соседних странах, прежде всего в Пакистане. Как раз в тот период триумфом завершилась фундаменталистская исламская революция в Иране.
У побед всегда много родителей, а поражения остаются сиротами, и потому даже сегодня нелегко с точностью воссоздать механизм, приведший к вторжению советских войск. Однако многое уже прояснилось. Первая просьба о вооруженном вмешательстве прозвучала 18 марта 1979 г., когда глава нового афганского правительства Тараки сначала обратился с ней к Косыгину по телефону. Два дня спустя он повторил ее уже в ходе личной встречи в Москве. Ему ответили, что подобная гипотеза уже рассматривалась советским правительством и оно пришло к выводу, что непосредственное вмешательство СССР не улучшило, а только ухудшило бы положение дел. Больного Брежнева подняли с постели, чтобы он принял гостя и повторил тот же ответ. В течение последующих месяцев афганцы неоднократно возвращались к своей просьбе, но до октября Москва продолжала твердо отказывать. И только в октябре позиции начали меняться. Представляется несомненным, что решение о вторжении вызрело в рамках «тройки» Андропова, Устинова, Громыко, особенно усилиями первых двух, которые быстро затем убедили третьего. Появилось опасение, что в Кабуле может установиться враждебное СССР правительство исламистского либо вовсе проамериканского толка, что ослабит границу государства там, откуда никогда не исходила опасность. Но решающим, видимо, и на этот раз стало беспокойство, как бы «не потерять» страну, да еще такую близкую, которая могла рассматриваться как «социалистическая», как «завоевание системы», важное для «революционного» облика СССР, столь серьезно и повсеместно потрепанного. На это, похоже, делали упор идеологические руководители Суслов и Пономарев. Тем временем и сам Тараки был свергнут другим офицером из его группировки, Амином, на этот раз явно без ведома советских руководителей. Брежнев, считавший Тараки как бы своим подзащитным, позволил убедить себя не оставаться пассивным. Окончательное решение о вооруженном вмешательстве было принято 12 декабря и приведено в действие 29-го числа того же месяца. (с.121)
Несмотря на некоторые пробелы, такое восстановление событий и по сей день остается наиболее точным из возможных. В любом случае бесспорным остается факт (ибо в этом пункте сходятся свидетельства), что все было решено узкой группой руководителей вне уставных процедур, предусмотренных для органов управления партии-государства. Пленум ЦК КПСС был созван для утверждения принятого решения в июне 1980 года, когда советские войска уже шесть месяцев воевали в Афганистане. Решение было утверждено, как всегда, единогласно: впрочем, к этому времени последствия были уже столь серьезными, что любая попытка оспаривать его была бы невозможна. Сами военные позже заявили, что они тогда испытывали многочисленные сомнения относительно афганского предприятия, особенно потому, что полагали неадекватными предназначаемые для него силы. Генштаб запросил, по крайней мере, отсрочку, но не получил ее. Такими были условия, когда СССР ввязался в войну, которой суждено было стать его Вьетнамом, с последствиями, оказавшимися для него в итоге много страшнее последствий индокитайской экспедиции для Соединенных Штатов.
Как нетрудно было предугадать и как доказывали многие советские специалисты, вторжение в Афганистан никак не улучшило состояния дел, а лишь осложнило со всех точек зрения. Гражданская война в Афганистане приняла характер борьбы за независимость, против иностранного нашествия. Помощь вооруженному сопротивлению поступала со всех сторон — из Пакистана, Ирана, Китая и особенно из Соединенных Штатов. Сами же советские войска были недостаточно подготовлены для военных действий в Афганистане, где они сражались не с соперничающей армией, а с вездесущими партизанскими отрядами, скрывающимися в малознакомых горных районах. Афганская война быстро стала для СССР изматывающей, поглощающей огромные людские, технические и материальные ресурсы. Военные говорили потом, что в конце концов они смогли выйти из этого тяжелого предприятия, не потеряв своей чести. Они отвергли ответственность за поражение: высшие военные чины, получившие за Афганистан свои галуны, стали играть первостепенную роль в последующих военных и политических событиях страны. Однако на территории Афганистана они смогли лишь обеспечить контроль городах и на основных линиях коммуникаций. Они использовали для этого 4 дивизии и 4 специализированные бригады численностью 150 тыс. человек; общее число воевавших с учетом производимых замен составило 520 тыс.; на войне погибло 15 тыс. человек и 36 тыс. было ранено. Афганцам пришлось пережить более трагические потери: 1,5 млн. убитых и раненых, несколько миллионов беженцев. Финансовые затраты на войну составляли 11 млн. рублей в день, это в то время, когда рубль еще чего-то стоил. (с.122)
Афганская война оказала пагубное воздействие на моральное состояние советских людей. Если вторжение в Чехословакию получило широкую поддержку, то ничего подобного не отмечалось в случае с Афганистаном, особенно когда стало ясно, что речь идет не о молниеносной операции. Официальная пропаганда так никогда и не смогла разъяснить ни воюющим солдатам, ни населению, зачем нужна была эта война. Манифестаций протеста на улицах не наблюдалось. Более того (и это обстоятельство очень важно для понимания последующих событий в СССР), было отмечено, что даже в «самиздате» публикаций против войны было гораздо меньше по сравнению с другими сюжетами. Но особенно редко они встречались именно в печати республик Средней Азии, граничивших с театром военных действий. Но когда гробы с телами погибших стали доставляться домой, реакцией были непонимание и оторопь. Прессе было дано указание молчать. В Афганистане сражались не вольнонаемные, а регулярные войска. Даже подверженные цензуре солдатские письма домой позволяли представить гнетущую реальность войны. Не менее тяжелая картина возникала из рассказов вернувшихся из Афганистана. Точно известно, что и через пять лет после начала войны, когда еще ей не было видно конца, руководство в Москве получало письма, где задавался вопрос, ради чего молодые люди должны сражаться и погибать в Афганистане.
Последствия вторжения в Афганистан оказались разрушительными и для позиций СССР в мире. Реакция на войну в Афганистане была повсеместно отрицательной, и особенно в Америке, тем более что США только что потеряли Иран, не имея возможности как-то отреагировать на потерю. Естественно, Вашингтон старался извлечь максимум выгоды из неизбежного обескровливания противников. Президент Картер решил задержать ратификацию договора по ОСВ-2; отрицательно встреченный ранее в конгрессе США, этот договор в подобных обстоятельствах был обречен на провал. Реакция Китая была еще более обостренной, ибо как раз в это время качался вооруженный конфликт между КНР и Вьетнамом, вторгнувшимся в Камбоджу для подавления установившегося там кровазого режима прокитайски и антивьетнамски настроенного «красного» Пол Пота. СССР оставался союзником Вьетнама и поддерживал его. Тогда Картер сделал другой шаг, предложив Китаю военное сотрудничество. То есть не только все главные мировые державы оказались во враждебном Советскому Союзу стане, но вокруг него начинало сжиматься настоящее кольцо, проходящее вдоль всех его границ и Возрождающее прежнюю тревогу насчет окружения. Стали также пропадать традиционные симпатии, которыми пользовался СССР в движении неприсоединившихся стран, куда входил и Афганистан. Москва впервые за последние 20 лет, в течение которых она (с.123) не без успеха создавала вокруг себя довольно широкий круг поддерживающих ее стран, оказалась практически в изоляции.
Единственная попытка посредничества исходила и на этот раз от Европы. Она была предпринята поляком Гереком и французским президентом Жискар д'Эстеном. Последний согласился отправиться в Польшу, чтобы встретиться там с Брежневым, хотя для него эта миссия была рискованной: во Франции приближались президентские выборы. Встреча произошла в мае 1980 года, но не дала заметных результатов. Жискар надеялся добиться от своего собеседника пусть устного, но все же обязательства вывести в скором будущем войска из Афганистана. В ответ от этого все более деградирующего физически человека он получил лишь обещание поискать некое «политическое решение», по поводу которого сам Брежнев, казалось, не надеялся получить поддержку среди своих коллег в Москве. Этого было слишком мало и произошло слишком поздно. Для Жискара переговоры с Брежневым обернулись провалом. Но для СССР афганская авантюра была началом оползня, который так и не удалось остановить впоследствии.

ПОЛЬША
Герек, организовавший встречу Жискара и Брежнева в Варшаве, был встревожен состоянием дел не только в далекой Средней Азии, но и в возглавляемом СССР блоке европейских стран, начиная с его родной Польши. Он не скрывал своих опасений при встрече с французским президентом. Но даже Герек был потрясен серьезностью кризиса, разразившегося несколько месяцев спустя в его стране. Несколько забастовок, случившихся в июле, в тот момент еще не представлялись драматическими. Но уже в августе, когда Герек был в Крыму, где все главы социалистических государств по заведенному обычаю встречались летом с Брежневым, в Гданьске на Балтийском побережье повторились инциденты, которые не могли не возобновить в памяти события, приведшие десять лет назад Герека к власти. И действительно, еще до конца августа Герек вынужден был уйти в отставку. Однако даже смены на вершине власти оказалось недостаточно, чтобы вернуть стране стабильность.
Это явление по своим масштабам и глубине в корне отличалось от кризисов послевоенного периода, пережитых многими социалистическими странами и самой Польшей. За десятилетие своего пребывания у власти Герек пытался направить страну на путь нового развития, широко используя финансовые кредиты западных стран, ставшие возможными благодаря разрядке. Поначалу казалось, что его политика была успешной. К середине периода правления Герека (с.124) обнаружилось, что и этот путь закрыт. Весьма внимательный в отношении национальных чувств своих сограждан, Герек давал отпор поступавшим из Москвы в его адрес зачастую необоснованным претензиям относительно внутренней политики. Он сумел опереться на тот факт, что Чехословакия занимала ключевое место в советском блоке в Европе, и заставил дорожить своей лояльностью по отношению к СССР в главных вопросах. Противники, вынудившие Герека уйти в отставку в 1980 году, были уже не теми коммунистическими реформаторами, которые выступили в 1968 году в Чехословакии. В социальных беспорядках на Балтике дали себя знать результаты деятельности тех групп общества, которые с начала 70-х годов пытались создать в Польше новые политические силы, независимые от партии, находящейся у власти, противоборствующие или хотя бы конкурирующие с ней. Задача облегчалась тем мощным влиянием, которым всегда пользовалась в Польше католическая церковь, тем более что в 1978 году ей удалось возвести польского кардинала Войтылу на папский престол. Организация, возглавившая массовую борьбу 1980 года, не была только профсоюзом, противостоявшим официальным профсоюзам. На самом деле «Солидарность» являлась огромным и разнородным политическим фронтом, способным повести за собой самые широкие народные массы.
С лета 1980 года Польша пережила 16 весьма драматических месяцев, когда стоящие у власти силы оказались не в состоянии контролировать ситуацию. СССР встревожился с самого начала. С течением времени тревога возрастала. В Кремле была создана «кризисная группа», следившая за развитием событий в Польше. В ее состав входили Суслов, Андропов, Устинов, Громыко, Пономарев и Русаков (последний был секретарем ЦК, ответственным за отношения с социалистическими странами). Тревога этих людей была оправданна. Потеря Польши означала крушение опоры, на которой держалась вся советская система союзов в Европе, потерю страны, связывавшей СССР с ФРГ и с ГДР. Официальная формула поведения Москвы, изобретенная на случай любого возможного развития событий, звучала так: «Не оставим в беде братскую Польшу, не позволим трогать ее».
Еще и сегодня продолжаются споры, готовы ли были тогда советские руководители пойти на риск вооруженного вторжения в Польшу. Ответ на этот вопрос не прост. Более года Москва жила в сильной тревоге. Новые польские руководители не вызывали доверия, ибо они в ответ на нападки «Солидарности» пытались искать компромиссные решения. Но достигать компромиссов было делом все более трудным, и они во всяком случае далеко не удовлетворяли претензиям Москвы. Создалась такая же нервозная обстановка, как перед кризисом 1968 года в Чехословакии. На руководителей Варшавы оказывалось всякого рода давление с тем, чтобы они прибегли к (с.125) жестким мерам. В Москве никак не удовлетворялись их ответами, отражавшими сомнения, продиктованные пониманием серьезности последствий, которые могла бы иметь любая попытка задушить оппозицию. Неясно лишь, заходила ли при этом Москва настолько далеко, чтобы спланировать вооруженное вторжение, такое как в 1956 году в Венгрию и в 1968 году в Чехословакию. Свидетельства на сей счет довольно противоречивы, хотя они, возможно, восходят к одному и тому же источнику. Поскольку все же это не взаимоисключающие свидетельства, то их сопоставление может помочь нам хотя бы частично отгадать загадку.
Нет оснований оспаривать информацию, предоставленную позднее польским лидером Ярузельским, согласно которой в Москве готовились планы вторжения и все было предусмотрено для приведения войск в действие. Надо отметить, что, в отличие от Чехословакии в послевоенной Польше всегда сохранялось ощутимое присутствие Советской Армии, контролировавшей коммуникации с советскими войсками в Германии. Было бы странно, если бы в такой напряженной ситуации на всякий случай не был бы подготовлен оперативный план. Советский руководитель Эдуард Шеварднадзе, ставший позднее министром иностранных дел, счел «имеющими некоторые основания, как мне кажется» опасения по поводу вторжения, которые в те месяцы так угнетали варшавских руководителей. Неизменная угроза висела над их головами, как бы подвешенная искусственно, чтобы они действовали энергичнее.
Однако нельзя игнорировать и малозначительную информацию со стороны тех, кто, как Георгий Шахназаров, были тогда в курсе работы «кризисной группы» и позднее заявили, что гипотеза вооруженного вторжения не рассматривалась вовсе; она, более того, была со всей определенностью отвергнута. Тот же Шеварднадзе подтверждает это, вспоминая, что он лично слышал, как Суслов отвечал «нет и еще раз нет» тем, кто проталкивал идею использования силы; о подобной гипотезе «не следовало даже говорить». Ярузельский также написал позднее: «Ничто не давало мне права полагать ни тогда, ни позднее, что политическое решение (единственное, способное привести в движение эту гигантскую машину) было принято со всей определенностью». Отсюда следует вывод, что угроза вторжения вовсю использовалась в отношениях с поляками, чтобы заставить действовать их самих. Но в то же время в Москве делалось все возможное, чтобы не привести эту угрозу в исполнение.
Польша была слишком велика, и можно было предположить, что применение силы вызовет в стране народное сопротивление, а может быть, и партизанскую войну. Для СССР, уже втянутого в войну с Афганистаном, вооруженное вторжение в Польшу означало бы еще одно трагическое предприятие, успех которого, естественно, не был (с.126) гарантирован. Угрозы интервенции исходили также и от других стран Варшавского пакта, в частности от румынского лидера Чаушеску. В 1968 году он выступил против вторжения в Чехословакию, но теперь он чувствовал внутреннюю опасность в своей собственной стране. Руководители такого рода также вынуждены были сдерживаться. Для Советского Союза ситуация в Польше 1981 года была более серьезной, нежели в Чехословакии 1968 года. Но именно потому, что тогда оружие было пущено в ход очень легко, теперь решение о его пользовании становилось более сложным.
Дилемма разрешилась 13 декабря 1981 г. польским генералом Ярузельским, ставшим к тому времени первым секретарем коммунистической партии. Он сам ввел в действие польские войска, объявив в стране чрезвычайное положение. Решилась бы Москва сделать роковой шаг, если бы Ярузельский не принял такого решения? На этот вопрос до сих пор никто не в состоянии дать ответ, разве что гипотетический. В любом случае в конце 1981 года страшного выбора удалось избежать, хотя одержавшее верх решение никогда не воспринималось Москвой как абсолютно удовлетворительное. Меры были приняты польской армией, а не партией, как того хотели советские руководители. Партии, действительно, была отведена второстепенная роль, и Ярузельский рассматривал даже возможность ее роспуска. Премьер-министром был назначен Раковский, не пользовавшийся в Москве расположением коммунистов реформаторского толка. Правда, почти все руководители «Солидарности» были интернированы. Но сила организации не была сломлена, и сам стоявший у власти генерал должен был принимать это во внимание, равно как и учитывать возросшее влияние церкви. Согласно критериям старых руководителей в Москве, ситуация в Польше никак не могла казаться «нормальной». Она была просто наименьшим злом для них, равно как и для поляков, но только по противоположным причинам. Варшавский кризис замкнул круг. Можно сказать, что впервые, начиная с 20-х годов, причины для серьезного беспокойства обнаружились вдоль всех советских границ, на востоке, на юге и на западе. Итог внешней политики, еще в 1975 году представлявшийся великолепным, всего через несколько лет потерял смысл. Все слабые стороны Советского Союза слились воедино, ставя страну в кризисное положение. Может показаться странным, что советская держава и в этих условиях все еще расценивалась за рубежом как опасная. Но именно сильное военное могущество страны, сопровождающееся подспудно разрушающейся прочностью ее тылов, и внушало наибольшее беспокойство. В тот момент, когда брежневская геронтократия готовилась покинуть сцену, СССР представлялся миру в самом неприглядном свете: внушающим страх своей военной мощью и уязвимым со всех других точек зрения. (с.127)

ПЕРВЫЕ НОВОВВЕДЕНИЯ
Руководство, осуществляемое Горбачевым, тут же дало о себе знать решительным изменением стиля. Спустя месяц после избрания на апрельском Пленуме Центрального Комитета партии вновь избранный секретарь предложил «ускорить» развитие советского общества, используя новые методы. С иностранными собеседниками Горбачев, удивляя их, говорил без бумажки, в непринужденной манере, свободно ведя беседу и гибко используя оригинальную аргументацию. Его первые интервью и публикации за рубежом произвели сенсацию живостью изложения и быстротой ответов на задаваемые вопросы. Во внутренней жизни страны были отменены привычные для предшествующих руководителей атрибуты: исчезли портреты, самовосхваления, награждения. И на собраниях руководящих органов Горбачев сразу сломал старый обычай обращаться к секретарю с напыщенной лестью и формальными почестями, показав тем самым, что эта практика ему неприятна. Уже первые его поездки по стране показали, что как руководитель он не ограничивался формальным общением, но любил окунуться в толпу, ему нравилось разговаривать с людьми, спрашивать их мнение, отвечать на вопросы, полемизировать. О возможности такого поведения в брежневское двадцатилетие забыли напрочь. Поток писем в адрес Горбачева от простых граждан значительно увеличился, да и сами письма стали более откровенными.
Изменение стиля поведения шло параллельно с первыми кадровыми переменами. В момент избрания Горбачев был еще окружен руководителями предшествующего поколения. Он сразу же стал искать новых людей на главные посты. Кадры он черпал из того партийного слоя, который знал лучше всего: среди секретарей обкомов. (с.140)
В любом случае — из местных руководителей, из числа тех, кого выдвинул Андропов. В качестве второго человека в секретариате партии он выбрал сибиряка Лигачева, который был рядом с ним в трудный год правления Черненко. Престарелый Тихонов освободил место председателя Совета министров для приехавшего с Урала Рыжкова, специалиста с высшим техническим образованием. С того же Урала был переведен в Москву секретарь важнейшего, Свердловского обкома партии Ельцин, вскоре ставший секретарем партийной организации столицы вместо Гришина: тот до последнего интриговал добиваясь, чтобы его избрали вместо Горбачева. Отдел пропаганды был доверен Яковлеву, функционеру, отстраненному от работы в ЦК в 1972 году, но которого уже Андропов вытянул из ссылки в Канаде, поручив руководство важным научным институтом. Горбачев избавился от советника по внешней политике Александрова-Агентова, правой руки предшествующих генеральных секретарей, и заменил его «ревизионистом» Черняевым.
Однако самая крупная реорганизация касалась министерства иностранных дел. Громыко был избран председателем Президиума Верховного Совета — должность престижная, но скорее символическая и почетная, по традиции соответствовавшая должности главы государства. Начиная с 1977 года, когда она перешла к Брежневу, должность эта всегда автоматически сочеталась с должностью генерального секретаря партии. Горбачев отказался от нее. Неизвестно, была ли достигнута между ним и Громыко негласная, предварительная договоренность на сей счет. Возможно, и была. Факт таков, что не было предварительной договоренности насчет преемника на пост министра иностранных дел. На основании сугубо личного решения Горбачев обратился к человеку, прежде не имевшему никакого отношения к дипломатии, — Шеварднадзе, честному политику, партийному руководителю Грузии. Сделанный выбор говорил о решительном поиске нового в отношении людей, методов и ориентиров. Специалисты по Советскому Союзу, даже самые внимательные, после произведенных замен сделали вывод, что теперь Горбачеву большинство в Политбюро обеспечено. Однако все это не было так просто. Правила только еще начинавшейся политической борьбы оказались много более жесткими.
Это почувствовалось уже по принятии первых решений. Позднее Горбачев назвал себя применительно к этому периоду «начинающим реформатором». Вместе со своими новыми соратниками Горбачев попытался привести в движение силы, погруженные в летаргический сон за долгий период брежневской «стабильности», вскоре охарактеризованной им как «застой». Важнейшие темы, дискутировавшиеся на рубеже 60-х — 70-х годов, и прежде всего проблемы научно-технического развития, вновь стали предметом бурных обсуждений. (с.141)
Было проведено широкое совещание руководителей экономически отраслей в Москве по вопросам самостоятельности предприятий вновь развернулась начатая Андроповым кампания по борьбе с коррупцией. В трех университетах были созданы отделы социологических исследований, предусматривающие более глубокое изучение общества. Первые же исследования показали, что положение в стране тревожнее, чем можно было предположить: это подтверждали материалы и других специализированных институтов. Поиски большей эффективности, напоминавшие наиболее характерные моменты краткого андроповского междуцарствия, позволили говорить о первой фазе правления Горбачева как об «андроповской». Такое определение было и остается опрометчивым.
Однако к решениям в андроповском духе относится самое злополучное решение этого периода, которое, как сказал один из участников событий, «в сильной мере предопределило трагический характер» последующего развития. В мае 1985 года была начата широкая «антиалкогольная кампания». Решение это было подготовлено задолго до избрания Горбачева. Пьянство действительно стало истинной напастью: оно всегда было таковым, но его масштабы особенно разрослись в последнее десятилетие брежневского правления, так что можно было говорить об «эпидемии пьянства». Тревогу подняли также «самиздатовские» публикации. Особенно горячо поддерживали эту кампанию два руководителя: Лигачев и Соломенцев. Горбачев относился к ней скорее скептически, если не иронически, но не воспротивился ей. Как всегда, инициатива в СССР проводилась бюрократически авторитарно. В некоторых районах было введено полное запрещение алкоголя; в регионах, специализирующихся на производстве вина, таких как Крым и Армения, нашлись руководители, приказавшие вырубить виноградники. Катастрофический опыт Америки 20-х годов не научил ничему. Бюджету государства, где водка составляла один из важнейших источников дохода, был нанесен урон. Мгновенно возросло подпольное производство спиртного (самогона), что стимулировало увеличение числа экономических преступлений. Бесконечные очереди за водкой, выстраивающиеся в часы ее продажи, стали самым серьезным поводом для недовольства. Популярности Горбачева был нанесен удар, от которого он так и не смог оправиться.
Что касается экономики, то новые руководители не скрывали истинного положения вещей. Теперь, когда в нашем распоряжении есть немало документов, мы знаем, что Горбачев на заседаниях Политбюро представлял факты с большой откровенностью. Однако, принимая первые решения, руководство обратилось к традиционному инструменту централизованной экономики. Поскольку наиболее дееспособные области экономики были связаны с армией (тогда и (с.142) СССР получил распространение термин «военно-промышленный комплекс», пущенный в оборот в Америке 60-х годов президентом Эйзенхауэром для определения доминировавшего фактора экономики), то решено было распространить повсюду систему, гарантировавшую эффективность их работы, так называемый госконтроль. Практически никакая продукция не могла выйти с завода, если соответствующие комиссии не гарантировали, что она отвечает определенным параметрам качества. В военной промышленности такая система функционировала, потому что военные могли диктовать соответствующие условия. В других отраслях производства не существовало власти, способной в той же степени заставить себя уважать. Поэтому распространенный госконтроль создал массу проблем предприятиям, не достигнув намеченной цели.
В одном вопросе все же сделанный Горбачевым выбор тут же обозначил резкое изменение курса. Горбачев и некоторые из тех, с кем он работал, поняли, что ничего нельзя будет предпринять, не сократив военных расходов. Эту задачу предстояло решать с максимальным упорством. В противном случае страну ждал крах. Горбачев намеревался добиться необходимого сокращения путем международных переговоров, но не исключал и односторонних шагов. Он отдавал себе отчет в том, что в любом случае пересмотр международных обязательств СССР был неизбежен. В период между весной и летом 1985 года по его инициативе было принято секретное решение о выводе советских войск из Афганистана. Сроки обозначены не были. Но намерение было четко изложено как афганскому руководителю Бабраку Кармалю, которому посоветовали искать согласия со своими противниками в стране, отказавшись от чрезмерно революционных проектов, так и на Политбюро — в той инстанции, где надлежало принимать решения по вопросам такой важности.
Пересмотр распространился и на Европу, остававшуюся подлинным полем сражения в холодной войне. Как было позднее отмечено авторами советской мемуарной литературы, вместе с Горбачевым к власти пришло поколение руководителей, не знавшее войны, по крайней мере, не воевавшее на фронте: эти люди пережили войну в тылу детьми или подростками. Они меньше своих предшественников были одержимы идеей, что надо любой ценой сохранить равновесие, божившееся после второй мировой войны, и обезопасить себя от Угрозы нападения с Запада. Если Громыко еще в 80-х годах ставил перед своими западными собеседниками в основном эти проблемы, Горбачев не считал, что основные угрозы его стране исходят именно с Запада. Никто не представлял себе в достаточной степени, чем следует заменить старую систему равновесия. Но логика наиболее энергичных новых руководителей была предельно ясной: гонка вооружений не кончится, если не будет положен конец холодной войне, (с.143) а она могла закончиться только там, где возникла, то есть в Европе. Это означало необходимость покончить с разделением континента на два противостоящих блока и, возможно, даже рассмотреть вопрос разделения Германии. Эти вещи не высказывались столь откровенно на публике, но немало свидетельств говорит о том, что в узком кругу подобные предложения были недвусмысленно сформулированы. Во время своего первого зарубежного путешествия в качестве генерального секретаря Горбачев выдвинул в Париже свою знаменитую идею «общеевропейского дома».
Другим пунктом резкого разрыва с традицией был отказ от всего того, что было унаследовано от Коминтерна: отказ от утопической идеи, будто СССР в любом случае может быть центром международного революционного или коммунистического движения. Вступив в должность, Горбачев все еще полагал возможным созыв международного совещания коммунистических партий. Но ему хватило нескольких встреч с противниками такого проекта, чтобы, в свою очередь, отказаться от него.
Престарелый Пономарев, возглавлявший Международный отдел ЦК КПСС, был заменен профессиональным дипломатом, к тому же специалистом по Соединенным Штатам, послом Добрыниным. Но Горбачев пошел еще дальше, давая понять, что в любом случае «социалистическое содружество», то есть система послевоенных связей СССР, не относилась к числу его приоритетов. Он ликвидировал неразбериху в компетенциях между партией и министерством иностранных дел: именно оно, а не партия, должно было заниматься отношениями с социалистическим содружеством. Горбачев был мало знаком с коммунистическими руководителями других стран Восточной Европы. Все они были тесно связаны с Брежневым. Некоторых из них Горбачев уважал, других презирал, как, например, Чаушеску. Очень скоро он показал, что не намеревается никому навязывать свою политику, но и не позволит увести себя от нее. В любом случае он никогда не будет использовать войска, чтобы решать судьбу попавших в беду союзников: одним словом, еще одной Чехословакии не будет.

РЕЙКЬЯВИК
Укоряя министерство иностранных дел в «чрезмерной заамериканизированности», то есть ведении дел с точки зрения одних только отношений с Соединенными Штатами, Горбачев добавлял, что, конечно же, «никто и не думает отрицать принадлежавшую США главную роль». С тех пор как в его руках оказались бразды правления страной, Горбачев уделял огромное внимание диалогу с американцами. Заинтересованные личностью Горбачева, они хотели встретиться (с.152) с ним еще до его прихода к власти. Однако Громыко предпочел тогда, чтобы это приглашение осталось без ответа.
Как бы то ни было, Горбачев почувствовал готовность американцев иметь с ним дело и не замедлил встретиться с президентом Рейганом в сентябре 1985 года в Женеве (на самом деле встреча состоялась в ноябре 1985 г. - ред.). Это был контакт промежуточного характера. Лидеры двух государств установили личные отношения и заявили, что «атомная война не может быть выиграна и никогда не должна разразиться». Но они не пошли дальше этого, и в январе 1986 года Горбачев предложил план уничтожения ядерного оружия к концу тысячелетия. Это казалось все еще пропагандой, пусть и на высшем уровне. Но советский руководитель не отступал и искал случая, чтобы организовать новую встречу с Рейганом, которая была бы посвящена главным образом проблеме разоружения. Горбачеву нелегко было получить согласие партнера, но в конце концов он добился своего и вторая «встреча в верхах» состоялась в октябре 1986 года на полпути между двумя странами, в исландской столице Рейкьявике.
Горбачев подготовился к новой встрече чрезвычайно тщательно. Теперь, когда нам лучше известно, что происходило за кулисами, мы можем сказать, что период подготовки был для Горбачева не менее важен, чем сама встреча. Со времени «разрядки» переговоры о контроле над вооружениями и ограничении вооружений шли постоянно на различных форумах, причем как между двумя «супердержавами», так и между двумя военно-политическими блоками. В этих бесконечных переговорах каждый вопрос был вывернут наизнанку, но реального приближения к соглашению не произошло. Поэтому Горбачев задумал встречу в Рейкьявике как нечто совершенно новое и отличное от прежнего. Если продолжать обсуждение по-старому, возможно, с небольшими уступками то с одной, то с другой стороны, то главам двух «супердержав» не было смысла сниматься с места: достаточно было дипломатов и экспертов. Нужна была встреча, способная дать более широкое видение проблем. Такое видение, которое учитывало бы тревогу, неоднократно выраженную как с советской, так и с американской стороны, и одновременно повлекло бы за собой концептуальный прорыв, ведущий к существенному ядерному разоружению. К разработке этих идей Горбачев привлек всех своих соратников.
Но первое сражение Горбачев должен был провести в Москве, еще раньше, чем в Рейкьявике. Ему пришлось столкнуться с сопротивлением дипломатов своего министерства иностранных дел, столь е упорным, что и сопротивление военных руководителей. И те и другие никак не хотели оставлять сложившуюся за много лет традиционную линию поведения. Она состояла в том, чтобы пункт за пунктом, при несомненной технической компетенции экспертов, (с.153) оспаривать требования американцев. Дважды Горбачев отклонял разработанный соответствующими министерствами проект директив. После этого он вынужден был иметь дело также и с сомнениями, высказанными в Политбюро. Своих экспертов, наизусть знавших пункты предыдущих переговоров, он укорял в том, что они загипнотизированы частностями и не схватывают общий стратегический замысел. Среди его предложений было, к примеру, радикальное изменение прежней советской позиции по «евроракетам». Горбачев намеревался предложить полное уничтожение как советской, так американской стороной этого вида вооружений в Европе, не принимая в расчет те, что были в арсенале англичан и французов. По этому пункту у него был весьма убедительный аргумент: расположенные в Германии американские «Першинги-2» — это «пистолет, приставленный к виску СССР». С этим аргументом был согласен и начальник Генерального штаба маршал Ахромеев, который, несмотря на некоторые сомнения относительно горбачевских концепций, в любом случае был одним из наиболее активных участников переговоров в Рейкьявике.
В Исландию Горбачев отправился с целым пакетом предложений, поразивших Рейгана и американскую делегацию отважной новизной. Было здесь, как уже говорилось, предложение об уничтожении находящихся на территории Европы СС-20 и других ракет двух «супердержав» — эквивалент «нулевого варианта», выдвинутого в свое время Рейганом, но рассматриваемого как пропагандистское предложение даже теми, кто его поддерживал. Кроме того, Горбачев предлагал наполовину сократить ядерные арсеналы СССР и США, а также количество стратегических ракетоносителей, способных, преодолев большое расстояние, достичь территории другой страны. Это последнее сокращение должно было равномерно распределиться между тремя категориями носителей (межконтинентальные ракеты, ракеты на подводных лодках и ракеты дальнего радиуса действия), составлявших наступательный потенциал двух «супердержав», пусть в разных пропорциях. После такого сокращения партнеры должны были перейти ко второй фазе, завершавшейся полным уничтожением ядерного оружия. В противовес американским проектам «космического щита» Горбачев предлагал, чтобы обе «супердержавы» в течение десяти лет соблюдали договор ОСВ 1972 года, запрещавший подобные системы вооружения. К концу десятилетия ракеты должны были быть уничтожены с обеих сторон. Получив тем временем возможность лабораторно определить реальность противоракетной зашить обе страны вместе могли бы оценить целесообразность ее создания. Об основных моментах встречи в Рейкьявике стало известно сразу же. Многие ее участники воссоздавали затем эту встречу в своих мемуарах. Нам достаточно напомнить основные из ее (с.154) особенностей. Она отличалась от всех предыдущих, рассчитанных на внешний эффект встреч глав двух «супердержав», когда практически все результаты были подготовлены дипломатами двух стран заранее, еще до начала встречи. На сей раз это были настоящие, упорные и драматические переговоры по существу, продолжавшиеся два до предела насыщенных дня. Несмотря на радикальную и неожиданную постановку вопроса Горбачевым, казалось, что до заключения соглашения рукой подать. По двум из трех направлений — «евроракетам» и стратегическим вооружениям — было достигнуто соглашение: советская сторона тут же, во время заседания, приняла некоторые американские контрпредложения. Но по третьему направлению, связанному с так называемыми «звездными войнами», Рейган и Горбачев не нашли точек соприкосновения. В целом складывалось впечатление, что встреча потерпела провал, хотя и Горбачев, и американцы пытались потом скорректировать эту оценку. В какой-то мере они были правы. Соглашения о разоружении, заключенные в последующие годы, по многим аспектам повторяли решения, намеченные на встрече в Рейкьявике. Но встреча не повлекла того перелома в отношениях двух стран, на который надеялся Горбачев. В этом она не удалась, и советский руководитель заплатил за нее гораздо больше американского. Ведь это он больше шел на уступки, не получая в ответ того, что было ему необходимо: прекращения гонки вооружений — единственного, чем он мог доказать соотечественникам свою правоту.
Когда теперь, спустя десятилетие, размышляешь над этим событием, нельзя не поразиться исторической ничтожности мотивировок, блокировавших договоренности, Так называемая «стратегическая оборонная инициатива», то есть возможность создания защитной сети против ракет, на чем настаивал Рейган, уже давно забыта. Выявились невыполнимость и чрезмерная стоимость проекта, что уже в первый период предвидели многие компетентные специалисты. Сам Горбачев скептически относился к реальным возможностям американских проектов, но его коллеги, напротив, боялись, что Соединенные Штаты ушли дальше, чем на самом деле представлялось. Однако подлинной точкой расхождения было другое. Как потом подтвердил госсекретарь Шульц (не выступавшее на первом плане, но важное действующее лицо в Рейкьявике), Соединенные Штаты не хотели терять такого важного средства давления, как СОИ, которая при всей своей гипотетичности все же грозила лишить СССР его самого эффективного оружия. Горбачев, со своей стороны, сознавал, что его страна не в состоянии нести бремя расходов даже на исследования, на эксперименты (не говоря уже о последующей реализации), необходимые для соревнования с американцами в этой совершенно новой области гонки вооружений, которую Рейган хотел продолжать, Это столкновение интересов и предопределило (с.155) невозможность соглашения. В последующие годы расчет американцев мог показаться выигрышным; остается посмотреть, был ли он еще и дальновидным.
Хотя Горбачев, как хороший боец, и продолжал говорить своим коллегам в Политбюро, что он оптимист и более чем когда-либо убежден в «необходимости диалога» с американцами, он все же понимал, что после Рейкьявика задача усложнялась. Отныне успех его идей в международной политике зависел от хода перестройки. Ему и прежде было ясно, что между этими двумя направлениями есть связь и он надеялся, что улучшение внешней обстановки облегчит также и решение внутренних проблем. Теперь стало понятно, что здесь скорее, обратная зависимость. Он понимал также, что времени мало. Он сказал об этом еще на XXVII съезде партии: теперь же было видно, что возможности выиграть время нет и что сроки начинают брать его за горло.
Не идеализируя задуманного Горбачевым, мы знаем, что исходным для него пунктом было понимание того, насколько жизненно важно для перестройки облегчить бремя гонки вооружений, под которым стонала и задыхалась страна. То есть его толкал к этому весьма конкретный интерес, вполне понятный, в свою очередь, американцам, которые именно поэтому и не хотели уступать. Наибольшая заслуга Горбачева состояла в том, что форс-мажорные обстоятельства он использовал как отправную точку для выработки того «мышления», которое было в действительности революционным по духу, по оригинальности и масштабности видения, отвечавшего потрясающей новизне возникавших в новых условиях проблем. Это было предпосылкой политики, по выражению одного из его критиков, «обращенной в XXI век», а именно понимание мира, которым предстояло отныне управлять как единым целым. Своим московским противникам он говорил: « Вы что, хотите в любом случае готовиться к ядерной войне? Я — нет. В этом и состоит разница».
Дело биографов рассказать, какими путями и под воздействием каких культурных веяний Горбачев пришел к формулированию своих идей. Несомненно, в этом ему помогло чтение того, что традиционный советский политический деятель обычно не читал. В его размышлениях относительно ядерной эпохи можно обнаружить отражение мысли Эйнштейна и философа Рассела. Заметно также влияние сосланного в Горький диссидента Сахарова, которого в конце 1986 года Горбачев вернул в Москву в надежде найти в нем союзника. Но не менее ощутимым был и вклад, восходящий к лучшим традициям большевистского и советского интернационализма, как бы они ни были искажены политической практикой Сталина и его последователей. В 1986-1987 годах благодаря Горбачеву интернационализм достиг уровня, который впоследствии оказался наивысшим.
(с.156) Но это был и самый высокий уровень, когда-либо достигнутый интернационалистским восприятием мира. Сегодня, как и с самого начала, мы можем констатировать, что концепция Горбачева контрастировала с тенденциями противоположного толка, развивавшимися в СССР и за его пределами. Конфликт, по-видимому, был неизбежен, однако стоит вспомнить, что идеи Горбачева нашли тогда широкий отклик, особенно за пределами Советского Союза, и способствовали созданию той чрезвычайной популярности, которой он был многие годы окружен в самых различных регионах планеты. В этой связи уместно вспомнить слова, которые крупный русский историк посвятил одному малоизвестному и неудачливому реформатору XVIII века: он был «из тех государственных деятелей, которые появляются и в темные времена народной жизни, помогая своим появлением мириться не с этими временами, а со страной, которая их допускает в своей жизни». Такие определения годятся для пророков в том смысле, в каком этот термин использовался Макиавелли. Напомним и о том, как наш современник высказывался об одном из государственных деятелей XX века, живущем на другом континенте и весьма далеком от Горбачева по темпераменту и по масштабу: «Пророки выполняют свою роль, вдохновляя простых людей своими предвидениями, но платят за это тем, что эти предвидения пожирают их самих». Не подходят ли эти слова и для Горбачева? Тот же автор добавил, однако: «Но о государственном деятеле нельзя судить только как о философе или мечтателе. В определенный момент он должен воплотить свою интуицию в жизнь, наталкиваясь на жесткое противодействие материала». Это опасный переход, который Горбачев не смог, не сумел или не имел времени пройти до конца. (с.157)

«БОЖЕ МОЙ, ЭТОТ ЧЕЛОВЕК НАСТРОЕН СЕРЬЕЗНО!»
«С тех пор, как в 1918 г. президент Вудро Вильсон представил свои Четырнадцать пунктов, или с тех пор, как в 1941 г. Франклин Рузвельт и Уинстон Черчилль опубликовали Атлантическую хартию, ни один деятель мирового уровня не проявил такой широты воззрений, какую показал Горбачев, выступая в Организации Объединенных Наций» — так начиналась передовая статья газеты «New York Times» от 8 декабря 1988 г. За день до этого советский руководитель произнес речь на сессии Генеральной Ассамблеи ООН. Из многих восторженных эпитетов, использованных в тексте статьи, газета для заголовка выбрала три: «отважный, искренний, героический». Американская печать не скупилась на похвалы.
На самом заседании Генеральной Ассамблеи ООН Горбачеву устроили овацию, вышедшую далеко за рамки норм дипломатического этикета. В этот момент Горбачев достиг наивысшего авторитета как лидер мирового уровня. В течение нескольких лет, куда бы он ни приезжал, его повсюду встречали с уважением и любовью. Не было в мире сколько-нибудь значительного политического деятеля, который не счел бы необходимым встретиться с ним. Неудержимый рост популярности Горбачева на международной арене, к сожалению, сопровождался падением его авторитета на родине.
В своей речи в ООН (которая остается одним из немногих документов нашего времени, стоящих того, чтобы перечитать его от начала до конца) Горбачев после анализа происшедших в мире изменений отметил необходимость «пересмотреть совокупность проблем международного сотрудничества с самих его основ». Заявив о необходимости «свободного выбора» для всех, он призвал к «совместным поискам пути, ведущего к верховенству общечеловеческой идеи над многочисленными центробежными силами, чтобы спасти, бить может, единственную во Вселенной цивилизацию... Каждый из нас должен участвовать в процессе все более широкого единства мира». «Необходимо, — добавил Горбачев, — сделать ставку на интернационализацию диалога и переговоров». Он ратовал за приверженность конструктивным идеям ООН, а затем пошел дальше, призвав государства «по-новому посмотреть на свое отношение к такой уникальной организации, какой является ООН». Выдвинув серию предложений, Горбачев подвел итог: «Наш идеал — это мировое сообщество правовых государств, которые подчиняют правовым (с.183) принципам и свою внешнюю политику». Понимая, что его могут обвинить в романтическом идеализме, Горбачев все же объявил одностороннем сокращении СССР своих вооруженных сил на полмиллиона человек, сопровождаемом выводом воинских частей нескольких иностранных государств. Несмотря на сложность проблемы, он заявил о возможности «перехода от милитаристской экономики к экономике разоружения».
Горбачев еще раз подтвердил, что его заявления на публике не расходятся с позициями, высказанными в частных беседах. Несмотря на занятость внутренними проблемами страны, он всегда уделял существенную часть своего времени встречам с видными зарубежными представителями. Ему нравилось не только обсуждать крупнейшие политические проблемы того времени, но и углубляться в дискуссии более общего, концептуального или «философского» плана, как он любил говорить. Именно по такому случаю, в связи с беседой Горбачева с президентом Рейганом, один из присутствовавших на ней американцев — председатель Объединенного комитета начальников штабов генерал Пауэлл — про себя, как он потом признался, подумал: «Боже мой, этот человек настроен серьезно!».
Резонанс, вызванный речью Горбачева, был столь широким потому, что она не была обычным заявлением о намерениях — за ней стояла целая серия конкретных действий, прежде всего в сфере ограничения вооружений. В Вашингтоне был заключен договор по сокращению пресловутых «евроракет» — ракет среднего радиуса действия, и не только в Европе, но и в Азии: СССР в конце концов согласился с предложенным Рейганом «нулевым вариантом» без оговорок, в отрыве от проблемы возможных договоренностей по другим видам стратегических вооружений. Таких договоренностей еще не было. Но удалось оживить переговоры на многих направлениях — как по сокращению советских и американских ядерных сил (СТАРТ), так и по значительному сокращению обычных вооруженных сил и вооружений обоих военных блоков.
Горбачев принял принцип асимметричных сокращений. Практически СССР шел на более масштабные (по сравнению с западными оппонентами) сокращения оружия: он должен был вывести и уничтожить 1500 ракет средней дальности, американцы — 3504.
Вот еще один красноречивый факт: когда Горбачев выступал в ООН, вывод советских войск из Афганистана был уже начат. Прошло почти три года с того времени, как он в самом узком правительственном кругу впервые высказал на сей счет свои намерения. Кто-то заметил, что с тех пор много воды утекло. На самом деле с честью выйти из такой войны, как афганская, не так уж просто. Это очень хорошо знали американцы по своему вьетнамскому опыту. Они знали (с.184) это тем лучше, что поставляли в Афганистан оружие, обращенное против советских вооруженных сил, а также поскольку в их среде оказывались и те, кто предпочел бы до бесконечности затягивать войну в Афганистане, чтобы еще больше «обескровить» Советский Союз. Окончательное решение о выводе войск было принято на Политбюро ЦК КПСС 13 ноября 1986 г. в обстановке строжайшей секретности. Вопрос вызвал было спор, однако после доклада марала Ахромеева, из которого следовало, что война проиграна, самому Громыко ничего не оставалось делать, как согласиться. Был установлен срок окончательного вывода войск — один или два года. Запоздали только на несколько месяцев.
Официальное заявление о выводе войск было сделано Горбачевым 9 февраля 1988 г.; американцы были проинформированы об этом раньше. Вывод войск начался в мае того же года, после заключения соглашения с Пакистаном и США в Женеве при содействии ООН. Но даже на заключительной стадии вывода войск Горбачев неоднократно оказывался под давлением афганской стороны, добивавшейся согласия на проведение новых военных операций — массированных бомбардировок противостоящих правительству Кабула войск, производимых с самолетов, базирующихся на советской территории, или наземных операций против сосредоточений противника вокруг отдельных городов. В обоих случаях просьбы афганского лидера Наджибуллы получали в Москве одобрение, в том числе со стороны Шеварднадзе, то есть им оказывалась более чем авторитетная поддержка, ибо министр иностранных дел был не только одним из лидеров перестройки, но и главой рабочей группы Политбюро по Афганистану. Горбачев в обоих случаях держался твердо и отвергал любое дальнейшее использование советских сил в этом конфликте.
Вывод войск проходил организованно и завершился 15 февраля 1989 г. Советский экспедиционный корпус, сосредоточившись на трех плацдармах, покинул сначала приграничные зоны и отдельные районы. Затем — округ Кабула. Столица и прилегающая территория были оставлены в последний месяц. Командующий генерал Громов последним покинул Афганистан, пройдя по пограничному посту вдоль развевающихся знамен. В последний раз советская армия вела себя с достоинством, не посрамив своих традиций. Вскоре она познает тяжелые времена. Правительство Наджибуллы благодаря
непрекращающимся советским военным поставкам сумело удержаться у власти еще три с половиной года. Затем оно было свергнуто. Однако на его смену не пришло демократическое правительство. Гражданская война так и не прекратилась. Она продолжается до сих пор и будущее Афганистана остается более прежнего неопределенным. (с.185)

ПРИМИРЕНИЕ С КИТАЕМ. ТЯНЬАНЬМЕНЬ
Вывод войск из Афганистана дал решающий импульс примирению с Китаем. Сближение потребовало многотрудных дипломатических усилий с обеих сторон. В действительности Афганистан был не единственным и не главным препятствием. И даже противостояние войск на границе не было главным препятствием, войска там могли быть и действительно были отведены от границ и сокращены. Самой болезненной проблемой было наслоение противоречий в Индокитайском регионе: во-первых, конфликт между Китаем и Вьетнамом, союзником СССР (в 1979 г. – ред.); во-вторых, гражданская война в Камбодже, которая была составной частью первого конфликта.
Весь характер этих проблем был таков, что один из ближайших коллег Горбачева даже заявил, что «ключ к нормализации лежит скорее в Ханое, нежели в Москве или Пекине». Переговоров между двумя странами и первых визитов китайских руководителей в СССР было недостаточно, чтобы рассеять всякую напряженность. Понадобились встречи с третьей заинтересованной стороной. Зеленый свет дала беседа Горбачева с вьетнамским руководителем Нгуен Ван Линем в июле 1988 года. В этих контактах была заложена основа того, что впоследствии станет и что до сих пор остается решением камбоджийской проблемы при участии ООН.
4 февраля 1989 г., в дни, когда завершалась афганская эпопея, наследник, ученик и одновременно противник Мао — Дэн Сяопин — принимал в Шанхае Шеварднадзе. Их беседа предшествовала встрече в Пекине в мае того же года Дэн Сяопина и Горбачева. Разногласия, имевшие место на протяжении тридцати лет, были преодолены. Прошлое было отодвинуто в сторону, но не забыто. Каждый признавал свою долю вины, думая, однако, что у другого она больше. Во всяком случае, время взаимных обвинений прошло. Надо было начинать строить будущее, основанное на партнерских отношениях двух великих государств, а не на соперничестве между двумя коммунистическими партиями. Это было, пожалуй, одним из самых больших достижений «нового мышления» и политики, которую оно породило. Если удалось не все, то в этом на сей раз не виноваты ни Москва, ни Пекин.
Пребывание Горбачева в КНР было сокращено, официальная программа визита ограничена, а внутренние события в Китае ослабили его резонанс. В дни этого «визита примирения» Пекин был охвачен студенческими манифестациями в окружении армии. В центре города, через который проходил официальный маршрут советских гостей, проводились стихийные митинги и голодовки протеста с требованиями дать и Китаю больше демократии. Не исключено, что репутация гостя и его перестройка способствовали развитию событий. (с.186) Как только Горбачев уехал, китайские власти с помощью кровавого применения вооруженных сил подавили выступления. Эпицентром столкновений стала площадь Тяньаньмень в самом центре города. Китайская трагедия быстро затмила эффект от поездки Горбачева. Волнения в Пекине тяжело сказались и на политической борьбе в Москве.
При Дэн Сяопине в Китае проводилась серия важных экономических реформ. Начало им было положено в 1979 году — раньше, чем в СССР. В течение нескольких лет — последние годы брежневского «застоя» и последовавших за ним междуцарствия и геронтократии — китайский премьер стимулировал советских реформаторов. Несмотря на разницу в историческом развитии, происходящее в Пекине всегда интересовало Москву, в том числе и при Горбачеве. Противникам перестройки и даже некоторым нерешительным ее сторонникам подавление выступлений на площади Тяньаньмень казалось примером для подражания для наведения порядка в СССР. Горбачев никогда не прислушивался к советам такого рода, хотя в середине 1989 года он еще располагал средствами для принятия подобных мер; так, по крайней мере, говорил один из его наиболее близких сотрудников. Горбачев не хотел делать этого, так как понимал, что тогда наступит конец его «гордой мечте построить демократию в собственной стране», осознавая, к тому же, что одной «Тяньаньмень» в СССР не обойдешься: возможно, их понадобится несколько — самая настоящая «кровавая баня».
Влияние китайских событий ощущалось и по другим направлениям. В самом горбачевском лагере и в еще большей степени среди колеблющихся укрепилась идея, что невозможно, а значит, и ошибочно пытаться проводить реформу экономической и политической систем одновременно. Лучше провести сначала одну, а потом уже другую реформу. Китайцы, как казалось, доказали, что можно изменять экономическую систему, не затрагивая политического устройства. Горбачев был уверен в обратном. Но даже в наиболее радикальной среде (и к этому вопросу мы еще вернемся) получила развитие мысль, что в России только авторитарное правительство — пусть и не такое, как прежние, но все же способное действовать с помощью железного кулака — в состоянии проводить какие бы то ни было реформы. Результатом было дальнейшее дробление политических сил, поддерживавших перестройку и ослабление позиций Горбачева-реформатора.

ПРОЩАЙ, ВОСТОЧНАЯ ЕВРОПА!
Изменение отношений со странами Восточной Европы, или, как иx раньше называли в Москве, «социалистического содружества», с (с.187) самого начала было одной из характерных черт политики Горбачева. Не все это заметили за рубежом или, по крайней мере, не все в это поверили. Возможно, не сразу поверили и сами заинтересованные лица.
На встречах с главами союзных стран или на заседаниях совместных органов (Совета Экономической Взаимопомощи и Организации Варшавского Договора) Горбачев делал заявления, что СССР не намерен больше вмешиваться в их внутренние дела и что, таким образом, каждая страна должна сама выбирать путь дальнейшего развития.
Горбачев подробно рассказывал о перестройке, объяснял, почему он считал ее благотворной для судеб социализма, приводя при этом убедительные, как он думал, аргументы. Он не настаивал, чтобы другие следовали его примеру, не стремился к тому, чтобы в каждой стране к власти пришли сторонники его идей либо верные ему люди. И действительно, ни в одной из этих стран не произошло заметных изменений в руководящих кругах.
Внешне все шло, как и раньше. График официальных мероприятий, съездов, государственных визитов оставался неизменным. Горбачев совершал поездки в страны-союзницы. Со временем все больше людей оказывали ему горячий прием. Проявления симпатии к нему становились все более непосредственными, искренними. Никакого другого советского руководителя в этих странах так еще не встречали. В нем видели олицетворений реформ, перестройки — одним словом, перемен. В каждой стране были люди, которые хотели видеть своего собственного «Горбачева». Тем более неприязненно реагировали местные руководители, особенно в странах, враждебно настроенных по отношению к реформизму.
Только с поляком Ярузельским у Горбачева были хорошие личные отношения. С венгром Кадаром они были довольно прохладными, но, во всяком случае, уважительными. То же самое с Гусаком; с другими чехословацкими руководителями — просто холодными. Очень скверно складывались взаимоотношения с немцем Хонеккером, болгарином Живковым и особенно с румыном Чаушеску (после встречи с последним Горбачев сказал, что тот «плохо кончит»). Большая часть из них не принимала и не понимала перестройку, считая ее губительной. В поведении руководителей этих стран больше всего поражает, что никто, за исключением, может быть, поляков и венгров, не попытался своевременно начать какие-нибудь изменения, дабы приспособиться к новой ситуации, сложившейся из-за разлада с бывшим московским покровителем. Чехословацкие руководители только и делали, что умоляли Горбачева не осуждать приведшее их к власти военное вторжение 1968 года. Возможно, они надеялись не на то, что Горбачев одумается, а на то, что верх возьмет (с.188) кто-нибудь из его мощных соперников, с которыми можно будет поддерживать доверительные отношения.
Когда в середине 1988 года развитие советской политики пошло вредными темпами, события в Восточной Европе приобрели обвальный характер и в 1989 году пошли в таком быстром и бурном темпе, которого никто, включая их участников, никогда не ожидал. Для детального рассмотрения всего, что произошло в Восточной Европе за эти два года, понадобились бы подробное описание событий и специальный анализ таковых для каждой страны в отдельности, но это не входит в нашу задачу. Те выводы, которые мы сделаем, будут носить довольно общий характер. В частности, они обходят стороной вопрос о каком бы то ни было воздействии извне на длинную цепь событий. На эту тему еще нет достаточно документов. Мы только ограничимся кратким изложением наиболее важных моментов общеизвестных фактов, особенно с точки зрения их влияния на ситуацию в СССР.
В каждой стране были серьезные причины для недовольства и формирования оппозиционных сил. Они были хорошо организованы и открыто действовали в Польше и Венгрии.
В других странах оппозиция действовала более скрыто — на манер русского «диссидентства». Находившиеся у власти коммунистические партии могли бы использовать в игре имевшиеся у них козыри, но в течение нескольких месяцев они их лишились. Надо отметить два фактора: в большинстве находившихся у власти компартий предшествующие попытки реформаторского толка потерпели поражение и были преданы забвению, а руководители не предпринимали ни малейших усилий к достижению согласия демократическим путем. Оба эти фактора становились решающими, когда общественное мнение начало осознавать, что Москва не пошевелит и пальцем, чтобы спасти какое-либо из правительств стран-союзниц.
Процесс начался в Польше, где правящая группировка в феврале 1989 года организовала «круглый стол» с участием «Солидарности» и католической церкви. Вскоре «круглый стол» превратился в подлинные переговоры о согласовании путей выхода из кризиса. Поначалу было найдено компромиссное решение, оставившее у власти армию и компартию, но открывшее двери парламента для сильного меньшинства, избранного в ходе свободных выборов. Последние, однако, обернулись настоящей катастрофой для власть имущих.
В это же время в Праге серия манифестаций, последовавших за студенческими выступлениями, в кратчайший срок приобрела такой массовый характер, что неуверенные попытки полиции подавить их силой ни к чему не привели. После небольшой паузы в результате мирных переговоров коммунисты вышли из правительства, которым руководили более 40 лет. (с.189)
Под влиянием событий в Варшаве и Праге нечто подобное произошло и в Болгарии. Здесь процесс развивался медленнее, так коммунистам удалось быстрее перестроиться и сохранить тем самым большое число голосов избирателей, что свидетельствовало об укоренении их связей в обществе.
В Венгрии, где политический плюрализм развивался спонтанно, удаление коммунистов из правительства происходило более мирным путем — путем свободных выборов.
Единственной страной, где потребовалось восстание и было применено насилие, стала Румыния. В декабре Чаушеску был свергнут разъяренной толпой, арестован и вскоре убит полицией.
В то же время Польша, как бы стоявшая у истоков этого процесса и где часть коммунистов еще находилась у власти, казалось, отстала от всех остальных. Но и там после всеобщих выборов представители прежнего режима были удалены из правительства. Позже глава «Солидарности» Лех Валенса сменил генерала Ярузельского на посту президента республики.
Особенно радикальными эти изменения стали в 1990 году. Сначала представлялось, что перемены коснутся лишь руководства каждой из стран и что новые правители, настроенные провести ряд экономических и политических реформ, намерены сохранить общие черты общества, построенного за четыре трудных десятилетия. Однако вскоре стало ясно, что новые руководители нацелились на самый настоящий демонтаж социализма в любом его проявлении. Под влиянием радикального либерализма, доминировавшего последнее десятилетие в Великобритании и в Соединенных Штатах, они торопились восстановить классический капитализм. Их не смущало возвращение к тем специфическим формам экономического и социального порядка, которые существовали в каждой из этих стран до второй мировой войны. Предвоенные режимы были взяты за образец несмотря на то, что все они прошли через период парализующего кризиса и тяжелой смуты. Переход к рынку, который раньше в ходе дискуссий представлялся как целенаправленный отход от жестких рамок административного планирования и централизованного управления экономикой, стал идеологическим мотивом для оправдания выбора нового пути развития.
Быстрое падение коммунистических правительств и их репрессивных структур было, как представлялось, неизбежным. Такие резкие перемены в странах, до недавнего времени считавшихся «братскими», не могли не оказать сильного воздействия на политическую жизнь в СССР. Они внесли в дискуссии о перестройке стремление к форсированию событий, чего раньше никогда не отмечалось. Застигнутые врасплох горбачевские руководители проявляли к новым правителям лояльность и нежелание влиять на сделанный ими выбор, даже когда он вел к ликвидации социализма. Они старались (с.190)
показать, сколь серьезным было их «новое мышление». Однако в реальности дело обстояло сложнее.
Страны Восточной Европы были не только частью того, что Москва с 1956 года называла «мировой системой социализма». Они составляли существенную часть целого международного бастиона выстроенного после войны вокруг СССР как условие первостепенной важности для его безопасности и экономического роста. Вместе с СССР они входили в состав СЭВ и Варшавского Договора. После некоторого колебания новые руководители этих стран заявили о намерении распустить обе организации. Речь здесь шла о намерении, продиктованном только политическими соображениями. В жертву им были принесены даже рациональные экономические интересы, что особенно очевидно в случае с СЭВ.
Каким бы малоэффективным и громоздким он ни был, для экономики стран-участниц Совет представлял собой наиболее важное средство международного партнерства. Советские руководители пытались спасти СЭВ. Другие хотели ликвидировать его в считанные месяцы. Как ни парадоксально, переход к рынку начался с разрушения единственного и широкого международного рынка, которым располагали производственные структуры стран-участниц. Столь резкому повороту событий способствовала иллюзия новых руководителей, что они быстро смогут войти в Европейское экономическое сообщество.
С самого начала развернулось своего рода соревнование между правительствами различных стран, с тем чтобы доказать свою пригодность для вступления в Сообщество.
В общей антисоциалистической тенденции исключение составляла Югославия, хотя она никогда не входила в коллективную «систему» восточноевропейских государств, сохраняя, однако, многочисленные связи с ней. Но Югославия стала первой жертвой того, что вскоре произошло в СССР: она тоже оказалась втянутой в процесс внутренней дезинтеграции.
Варшавский Договор, продленный в 1985 году еще на двадцать лет, ожидала та же судьба, что и СЭВ. Советские руководители пытались спасти Договор, согласившись радикально преобразовать его. Они рассчитывали на параллельную эволюцию Североатлантического блока. Однако время было упущено. Смертельный удар был нанесен из Германии.

ОБЪЕДИНЕНИЕ ГЕРМАНИИ
Стержнем всего послевоенного устройства Европы был факт разделения Германии на два противостоящих государства. Это было (с.191) главным следствием начала агрессии и поражения нацизма, а холодной войны. Советскому Союзу раздел Германии казался лучшей гарантией безопасности. В этом отношении Горбачев отошел от позиций своих предшественников, придя очень скоро убеждению, что рано или поздно объединение Германии все равно произойдет. Он рассматривал эту тенденцию как поступательный исторический процесс, который должен был завершиться в рамках нового, более гармоничного европейского устройства после завершения строительства того «общеевропейского дома», который стал бы гарантией безопасности для всех. Однако события 1989 года в Германии опрокинули его расчеты. Послевоенное европейское устройство рухнуло в течение нескольких месяцев, а плана создания новой системы на континенте еще не было.
Отношения между правительством Горбачева и руководителями Германской Демократической Республики никогда не были хорошими. Так же как раньше, старый Хонеккер, глава ГДР, и его соратники выступали против назревших реформ в Чехословакии и Польше, они и теперь не поняли и не оценили перестройку. Восточная Германия превратилась в крупный очаг сопротивления горбачевской политике и таковой, видимо, оставалась бы, несмотря на нарастающие, как снежная лавина, перемены в остальной Восточной Европе. Во время своей поездки в Берлин в 1989 году на празднование сорокалетия восточногерманского государства Горбачев окончательно убедился, насколько руководители этой страны не приемлют никаких перемен. Правительство ГДР оставалось глухим к требованиям перемен в руководстве государства, которое доживало последние месяцы, хотя его руководители не отдавали себе в этом отчета. В обществе, недовольном властями, уже формировалось открыто оппозиционное «движение граждан». У некоторых руководителей зрело убеждение, что от Хонеккера надо избавляться, однако никто не был готов действовать. В сентябре 1989 года бегство немцев с Востока на Запад снова приобрело широкий размах. Бежали через Чехословакию и Венгрию, не способные более препятствовать массовой эмиграции. К концу года около 350 тыс. граждан ГДР перешли в Западную Германию: речь шла в большинстве случаев о молодых людях с хорошей профессиональной подготовкой, что было невозместимой потерей.
Случилось так, что 9 ноября 1989 г., когда Хонеккер был наконец смещен, новое правительство, чтобы облегчить переход границы между Восточной и Западной Германией, приняло решение на сей счет, которое было воспринято населением Берлина как сигнал к действию. Люди ночью бросились крушить знаменитую «стену», разделявшую город надвое с 1961 года. Никто не мог воспрепятствовать этому стихийному и эйфоричному разрушению. Построенная для изоляции западноберлинского анклава от окружающей территории (с.192) эта стена из цемента стала символом раскола страны надвое. И все же лучшие исследования по этому вопросу сходятся в одном: падение «стены» само по себе не означало объединения Германии в том смысле, в каком это произошло потом. Даже «движение граждан» − единственная в то время оппозиционная организация в Восточной Германии — ставило перед собой задачу создания демократического режима в ГДР, а не возврат к единству Германии, о федеративной Республике Германии проблема объединения была отодвинута в коллективном сознании, даже забыта. Постоянно напоминала об этом лишь официальная пропаганда. Однако тут дала себя знать сильная политическая воля, ускорившая сроки принятия решения. Эту волю олицетворяли канцлер Коль — в Германии и президент США Буш — на международной арене.
2–3 декабря 1989 г. Буш встречался с Горбачевым на советском корабле вблизи Мальты. Инициатива встречи исходила от США. В течение трех лет, начиная с Рейкьявика, советско-американский дипломатический диалог становился все более насыщенным. По завершении десятилетнего интервала (1975–1985 гг.), прошедшего под знаком возобновившейся холодной войны, встречи «в верхах» между руководителями обеих стран вновь стали привычными.
Однако уже год, как Буш сменил в Вашингтоне Рейгана в Белом доме, и с того момента не было проведено ни одной встречи на высшем уровне. В Москве полагали, что новый президент США с подозрением относится к перестройке и, похоже, намерен усилить давление на СССР. Сам Буш признал на Мальте, что такие настроения в его стране действительно имели место и он их даже разделял, добавив, однако, что его предложение встретиться с Горбачевым представляло собой «поворот на 180 градусов» по сравнению с предшествовавшей позицией. Он заверил собеседника, что его правительство заинтересовано в успехе перестройки, понятой им, однако, как радикальное изменение в советской системе, что шло намного дальше намерений, заявлявшихся до сих пор Горбачевым. Главы обоих государств в течение двух дней обсуждали основные мировые проблемы: анализ ситуации, проведенный обеими сторонами, позволил сделать вывод о появлении новых возможностей для заключения соглашения как в области сокращения вооружений, так и в деле расширения экономических связей между обеими странами.
Однако основная цель поездки Буша была все же иной: необходимо было понять реакцию советской стороны на обвальное развитие событий в Восточной Европе, а также на возможное объединение Германии, по поводу которого он высказался: «Понимаете, вы не Можете просить нас не одобрять его». Горбачев призывал своих собеседников к осторожности, просил «не форсировать» события, не пытаться автоматически переносить на восток то, что Буш называл (с.193) «западными ценностями». Европейский процесс, убеждал он, необходимо удерживать в рамках Хельсинкских соглашений, основанных именно на сосуществовании двух немецких государств, соглашений которые можно было бы расширить и дополнить. «В противном случае, — пояснял он, — позитивное развитие событий может повернуть вспять и положить конец стабильности в Европе». Но он не захотел или был не в состоянии сказать, во всяком случае, не сказал, что СССР энергично и любыми средствами воспротивится объединению, как было до тех пор. Нет ничего удивительного, как потом отмечали советские наблюдатели, что Буш уехал убежденным, что советское противодействие не будет чрезмерным и может быть преодолено, хотя все же пообещал «действовать с осторожностью» и заверил, что не хочет «ускорять объединение».
Возможное единство Германии тревожило не только советских руководителей, но и всех основных союзников США в Европе. В своих официальных заявлениях они всегда выступали за объединение, но делали это в полной уверенности, что в течение продолжительного времени ничего подобного не свершится. Внезапно они оказались в трудном положении, так как ни англичане, ни французы, ни многие из итальянцев, ни маленькие государства, граничащие с Германией, не хотели видеть в центре Европы объединенную Германию, что по объективным причинам нарушило бы равновесие на континенте. Причины несогласия с таким ходом событий были потом вполне откровенно изложены в воспоминаниях г-жи Тэтчер, к тому времени уже около десяти лет находившейся на посту премьера. «Объединение Германии, — писала она, — не только сильно подорвало бы позиции Горбачева в его стране, но и отрицательно повлияло бы как на Западноевропейское сообщество, так и на сам Североатлантический союз... Объединенная Германия слишком велика и могущественна, чтобы быть просто игроком на европейском поле[...]. По природе своей Германия представляет на континенте силу, не стабилизирующую, а дестабилизирующую». Возвращаясь из поездки на Дальний Восток, Тэтчер специально сделала остановку в Москве, чтобы высказать Горбачеву свою тревогу. Так же поступил затем и французский президент Миттеран, совершивший экстренную поездку в Киев, чтобы встретиться с советским руководителем и выразить ему аналогичные опасения. Французы и англичане безуспешно пытались скоординировать свои позиции. Напрашивается вопрос: почему, несмотря на столь авторитетное и многостороннее сопротивление, о котором Буш был хорошо осведомлен, объединение Германии под руководством канцлера Коля осуществилось менее чем за год? Неумолимое, как бульдозер.
Пока на Мальте Буш обещал «не форсировать», Коль пошел дальше. Не проконсультировавшись с союзниками, он обнародовал в (с.194) своей стране план из десяти пунктов, где предложил двум немецким государствам создать «конфедеративные структуры с целью образования федерации». Он без обиняков поставил задачу «достижения нового государственного единства» Германии. Эта речь вызвала резкую реакцию со стороны Горбачева в его разговоре с министром иностранных дел Геншером. Дело было не только в самом по себе принципе: объединяться или нет. Необходимо было договориться о времени и формах. Как надеялась Тэтчер, процесс мог затянуться на годы. Это могла быть конфедерация, что на переходный, более или менее продолжительный период сохраняло бы устройство обоих государств, как это предлагали и сами социал-демократы ФРГ. Процесс мог сопровождаться международными гарантиями. В действительности же все эти предложения были отвергнуты. Из многочисленных свидетельств, которыми мы располагаем, и с учетом того обстоятельства, что основные архивные документы являются секретными, можно заключить следующее. Зеленый свет был дан Колю американским президентом Бушем, единственным человеком, который мог остановить такой ход событий. Действовавшие тогда соглашения, способные обусловить процесс объединения — а речь шла о послевоенных соглашениях между четырьмя державами-победительницами (США, Великобританией, Францией и СССР) — в течение нескольких месяцев были отодвинуты в сторону.
В отсутствие конкретных предложений из Лондона и Парижа в Москве создалось впечатление, которое раньше, накануне второй мировой войны, привело к фатальным последствиям. Казалось, что 4 англичане и французы, не желавшее, конечно же, объединения, но стремящиеся не заявлять об этом публично, подталкивали СССР сказать «нет», навязывая ему тем самым такую политическую линию, которая породила бы между СССР и немцами глубокую, может быть, непримиримую вражду. Несогласие СССР не было бы неожиданностью. Но чтобы эта позиция стала эффективной, она должна была осуществляться всеми средствами, не исключая применения силы (например, в случае беспорядков в Восточной Германии, неважно, стихийных или спровоцированных). Но тогда весь процесс примирения в Европе, инициированный Горбачевым, оказался бы подорванным. Что касается англичан и французов, то они знали, что их решительный отказ вызвал бы кризис во всем Атлантическом блоке, а рисковать они не хотели, поскольку это неминуемо привело бы к конфронтации с Соединенными Штатами. Их поддержка советской позиции могла бы наметить нечто похожее на пересмотр союзнических отношений. Дальше всего на этом пути зашла г-жа Тэтчер, не скрывавшая своих разногласий с Бушем. Что же касается Коля, он действовал весьма умело, пытаясь убедить своих западных союзников, что объединенная Германия останется под контролем (с.195) Североатлантического блока (НАТО) и в рамках Европейского сообществ Одновременно Коль выдвинул перед Горбачевым перспективу широких договоренностей между обоими государствами. Коль действовал без колебаний, чтобы до конца, не теряя ни дня, использовать благоприятную для объединения политическую конъюнктуру, глубокий кризис всех структур Восточной Германии и добиться максимального результата «в честной, но жесткой игре», как потом заметил один из сотрудников Горбачева.
В Москве не только в коллегиальных органах, но и в кругах близких к Горбачеву, велись жаркие споры. Убедившись в невозможности противодействовать объединению из-за быстрого развала госструктур Восточной Германии, в Москве предприняли попытку хотя бы повлиять на ход и последствия объединения. В советском руководстве возникло предложение провести переговоры по формуле "4+2": четыре державы-победительницы в войне плюс два немецких государства. Предполагалось получить на этих переговорах какую-то дипломатическую поддержку. Но как только начались переговоры, они практически свелись к формуле "5+1". Новые руководители Восточной Германии оказались на стороне своих соотечественников на Западе, а англичане и французы не посмели возражать их требованиям, так как видели, что их поддерживают американцы. Представители СССР оказались, таким образом, в изоляции. Их попытки замедлить процесс, включив его в общую схему изменений по обеспечению безопасности и на Европейском континенте, оказались безуспешными. Намеченный накануне переговоров «график» был «нарушен и сбит [...] ускоренным ритмом событий». Горбачев и его дипломатия попытались, по крайней мере, воспротивиться включению объединенной Германии в НАТО. Они выдвинули странное предложение, чтобы объединенное германское государство одновременно стало членом обоих блоков: Североатлантического и Варшавского. В конце концов, они были вынуждены отказаться и от этого условия в обмен на гораздо более скромные гарантии ограничения будущих германских вооруженных сил.
Для советских представителей согласиться с этим было болезненно и трудно. Это весьма убедительно пояснил в своих воспоминаниях министр иностранных дел Шеварднадзе, который от имени СССР вел переговоры об объединении. «В нашем сознании, — писал он, — слишком укоренилось убеждение, что существование двух Германий эффективно гарантирует безопасность нашей страны и всего континента. Мы заплатили за это высочайшую цену, что нельзя было сбрасывать со счетов. Воспоминания о войне и о победе были сильнее новых представлений о безопасности, и мы не могли игнорировать врожденного недоверия наших людей к идее немецкого единства, [...] историю и народную память, две мировые войны, (с.196) развязанные Германией в течение одного века, память о последней войне, унесшей 27 миллионов человеческих жизней [...]. И было затем убеждение, что 45 годами, прожитыми без войн, мы обязаны порядку, установленному в Европе после 1945 года [...] и оплаченному понесенными нами жертвами, страхом, недоверием, ненавистью, ежедневным ожиданием обострения положения, огромными затратами противостояния, что привело к материальным лишениям и постоянно низкому уровню жизни по эту сторону демаркационной линии […]. Все оказалось бы напрасным. Когда сердце болит, как оно болело у нас, остается мало возможностей для политического благоразумия [...]».
Нельзя не оценить политическую смелость руководителей, которые в создавшихся условиях пришли к выводу, что они больше не в состоянии сохранять разъединение Германии. Нельзя также не понять, что они, доказав реалистичность своего подхода, пытались в то же время добиться иных условий объединения, сравнительно с теми, на которые они затем согласились. С другой стороны, развитие событий вынудило их работать в спешке, и они даже не могли (или не имели для этого времени) с необходимой точностью и эффективностью сформулировать свои условия. Но что их особенно выбивало из колеи, так это слабость тылов, все более усложняющаяся внутриполитическая обстановка в стране. Шеварднадзе рассказывает: «На все вопросы о причинах; и предпосылках эволюции наших позиций у меня только один ответ: посмотрите на нашу страну, условия, в которых она оказалась в начале 1990 года». Политическая борьба в СССР все более отчетливо приобретала тогда характер безнадежных конфликтов. Горбачев объявил Колю о своем окончательном согласии во время их встречи на родине советского лидера — в Ставрополье – вскоре после XXVIII (и последнего) съезда КПСС, (с.197) прошедшего в обстановке крайней напряженности. Запись бесед между двумя государственными деятелями — это документ, свидетельствующий об историческом повороте, масштабы которого пока еще трудно оценить. После ставропольской встречи Коль с неодолимым рвением сразу же приступил к реализации своих планов. Встреча с Горбачевым прошла 15 июля 1990 г. Акт окончательного объединения был зафиксирован в Берлине 3 октября того же года
Если оставить в стороне все дипломатические разговоры, немецкое единство на практике означало аннексию Восточной Германии со стороны ФРГ, что вызвало недоумение и растерянность даже у восточных немцев, которые оказывали поддержку действиям канцлера. Коль обеспечивал себе не только успех на приближающихся выборах в объединенной стране, но и почетное место в истории своей родины. Если же говорить о единой теперь Германии, то «только будущее покажет, что из этого выйдет» — так прокомментировали событие двое разочарованных участников переговоров с советской стороны. Ответ на этот вопрос до сих пор интересует всех в Европе.

КАКОЙ БЫТЬ ВНЕШНЕЙ ПОЛИТИКЕ? СХВАТКА В МОСКВЕ
Потеря влияния в Восточной Европе и объединение Германии привели к тому, что и внешняя политика стала предметом крайне острой борьбы в Москве. С конца 1989 года и до конца 1990 года внешние и внутренние дела переплелись так, что не отличались одно от другого. Те, кто отвечал за дипломатическую деятельность, «не могли ни на минуту отвлечься от тяжелых внутренних проблем и напряженности» в стране, и для них прожитые месяцы были «насыщены как десятилетия».
За последние два года пребывания Горбачева у власти была заключена целая серия соглашений с Западом, которых Горбачев настойчиво добивался со времени встречи в Рейкьявике. События в Германии и Восточной Европе облегчили поиск договоренностей по крайней мере для западных держав, которым СССР уже не внушал былого страха. В 1990 году завершились затянувшиеся на годы переговоры в Вене по сокращению так называемых обычных вооружений в Европе. В 1991 году между США и СССР было достигнуто соглашение о масштабном сокращении ядерных арсеналов обеих стран. Таким образом были заключены договоры, до сих пор имеющие большое стратегическое значение и составляющие своего рода основу международных отношений, особенно в Европе. Почти полувековая губительная гонка вооружений была приостановлена; более того, начался попятный процесс. Значение этих соглашений трудно было (с.198) переоценить. Но именно в Москве, которая теоретически была более всех заинтересована в этих договоренностях, они вызывали слабый энтузиазм. Заключение соглашений стало возможным, так как СССР пошел на большие уступки. Некоторые американские руководители с определенной долей гордости заявляли даже, что на уступки пошла одна лишь Москва. Соединенные Штаты проводили твердую линию. Один из главных американских представителей на встречах с Горбачевым в свое время пришел к такому заключению: «Он (Горбачев. — Ред.) действовал с позиций слабости, мы же чувствовали свою силу, и я понимал, что надо действовать решительно». Железная логика игрока одержала верх над глобальными идеями советского руководителя.
В ноябре 1990 года, когда в Париже был подписан договор о сокращении обычных вооружений, там же, во французской столице, состоялась общеевропейская конференция, планируемая Горбачевым как повторение Хельсинки. На ней государства — члены обоих блоков, НАТО и Варшавского Договора, подписали заявление о прекращении взаимной вражды, положив тем самым конец холодной войне. Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе, явившееся главным достижением хельсинкского процесса, было преобразовано в постоянно действующую организацию со своими механизмами консультаций. Все это были родившиеся в Москве проекты, навеянные Горбачеву «новым мышлением». Однако почти никто не признал за ним этой заслуги — ни в обеих Германиях, ни в Европе в целом, ни уж тем более на родине. Его идея о единой системе европейской безопасности, об «общем доме», где все бы чувствовали себя комфортно, основывались на существовании как бы двух столпов одного здания: западного и восточного. Она зижделась также на параллельной эволюции, пусть не синхронной, двух прежних альянсов, которым надлежало становиться более политическими, все менее военными и враждебными друг другу, все более интегрированными. Горбачев отстаивал эту идею на встрече с Бушем на Мальте.
Однако восточный столп рушился, Вскоре после встречи в Париже Варшавский Договор будет распущен. Североатлантический блок продолжал действовать. У СССР больше не было союзников в Европе, но США сохраняли своих. Холодная война закончилась, но после ее завершения оставалась в силе логика, с которой она велась; логика, предполагавшая победителей и побежденных. Поэтому неудивительно, что в сложившихся обстоятельствах противники Горбачева в Москве нашли дополнительный аргумент для усиления нападок на него. С этого момента внешняя политика вызвала противоречия, в том числе и среди сторонников Горбачева, множились столкновения даже среди его советников. (с.199)
Еще в 1988 году, после XIX партийной конференции, Лигачев в своей критике линии Горбачева стал затрагивать и внешнюю политику. Он обрушился не на конкретные ее проявления, а на общие ее идеологические основы, вновь требуя возврата к «классовому» антиимпериалистическому подходу к мировым проблемам. В его весеннем выступлении 1990 года нападки на внешнюю политику Горбачева стали резкими и открытыми: «Социалистическое содружество в Европе рухнуло. Страна теряет союзников. Позиции империализма укрепляются». Однако одних выступлений Лигачева было недостаточно, чтобы поколебать позиции Горбачева, если бы они не были избраны мишенью со стороны других кругов, в частности военных.
Командование вооруженных сил СССР никогда не играло самостоятельной политической роли. В том числе и во времена Горбачева. С 1986 года он, руководствуясь принципами «нового мышления», добился, чтобы «стратегическая доктрина» страны была пересмотрена и носила исключительно оборонительный характер. С конца 40-х годов все военное строительство и подготовка личного состава основывались на идее, что в Европе, которая рассматривалась как главный театр военных действий возможной войны, оборонительные операции в случае наступления противника не займут много времени. Предусматривался переход к целой серии наступательных операций, способных гарантировать победу как обычными вооружениями, так и ядерными. Структура советских вооруженных сил и их дислокация были подчинены этой концепции, учитывавшей горький урок, полученный в первый год войны с гитлеровской Германией. После встречи в Рейкьявике доктрина была пересмотрена в пользу подготовки к длительной обороне в случае агрессии. Согласно этой доктрине, к наступательным действиям предполагалось переходить только на втором этапе, когда будут исчерпаны все возможности прекратить конфликт дипломатическими методами, В качестве главного поборника этой новой доктрины в Генеральном штабе был маршал Ахромеев. Он сумел убедить высшее военное руководство и вооруженные силы в целом, хотя они неохотно принимали изменения, переворачивающие весь образ мышления, на котором они были воспитаны. На Мальте Горбачев рассказал Бушу, что советские вооруженные силы в Европе претерпевают изменения в соответствии с новой доктриной и пересмотр настолько глубок, что Соединенные Штаты не считаются более вероятным противником.
Трения между военными и политическими руководителями все же проявились в ходе переговоров о вооружениях. Сейчас нет необходимости вспоминать о каждом разногласии. В качестве примера можно отметить, что в области обычных вооружений в Европе (с.200) военные руководители настаивали на том, что договор возможен только в условиях согласия американской стороны включить в его рамки свои военно-морские силы. Если американцы сократили бы свое превосходство в этой области, то советские военные были бы готовы отказаться от превосходства в сухопутных войсках. Еще на Мальте Горбачев тщетно пытался добиться от Буша каких-либо уступок в том плане. В конце концов он вынужден был уступить, лишь бы завершить венские переговоры и заключить договор по обычным видам вооружений. Окончательно испортили отношения между политическими и военными руководителями события в Восточной Европе и объединение Германии. Было бы чрезмерным упрощением возлагать ответственность за это на консервативность военных. Конечно, они оказали свое влияние, но если вспомнить размышления Шеварднадзе, то можно понять, что в игру вступали значительно более крупные исторические, политические, моральные и эмоциональные факторы, поскольку на глазах советских людей исчезали все те основы, на которых они в течение десятилетий дорогой ценой строили могущество страны и (по крайней мере, так они думали) свою безопасность.
Реакция военных усугубилась соображениями практического характера. Одностороннее сокращение вооруженных сил на полмиллиона человек не было пустяком, так как необходимо было для каждого военного найти соответствующее место в гражданской жизни. Новые европейские соглашения предусматривали возвращение на родину в течение нескольких лет еще полмиллиона военных, по большей части кадровых офицеров и сержантов, служивших в Германии и странах Восточной Европы. Для них всех существовала проблема не только трудоустройства, но и жилья. Хотя Федеративная Республика Германия обязалась построить за свой счет определенное число домов, эта компенсация оказалась не адекватной, если не смехотворной. Впрочем, для всех этих людей материальный урон не был самым тяжелым последствием. Профессия военного была в СССР почетной и престижной, уважаемой и надежной. В кратчайший срок она внезапно потеряла эти характеристики. В регионах страны, где нарастала волна национализма, с офицерами и солдатами обращались как с «врагами» и «оккупантами», их оскорбляли и унижали.
Их реакция на это выливалась в неприязнь к центральному правительству, неспособному защитить их. Таким образом, между горбачевским руководством и большей частью военных образовывался все больший разрыв.
То, что можно называть трениями в высших руководящих кругах перерождалось в открытые конфликты, взаимные подозрения, оскорбления и обвинения. Между Шеварднадзе и Ахромеевым, оставившим свой пост в Генеральном штабе и ставшим авторитетным (с.201) советником Горбачева, развернулась своего рода скрытая война. Но Ахромеев был одним из наиболее уравновешенных люден среди высших офицеров. Шеварднадзе и его сотрудники из властных структур начали подозревать военных (и в некоторых случаях небезосновательно) в нелояльности, в скрытом саботаже переговоров сокращению вооружений, коварных попытках обойти соглашения путем принятия решений, о которых, как отмечалось, политическое руководство даже не ставилось в известность. С другой стороны, признавая за Шеварднадзе политическую хватку, его обвиняли в слабой профессиональной подготовке, импровизациях, в преувеличенной склонности идти на слишком большие уступки американцам и их союзникам, в чрезмерном сокращении вооруженных сил СССР. С развитием событий взаимные обвинения стали еще более резкими. С другой стороны, хотя Шеварднадзе был всегда главным объектом критики, она в действительности была обращена на Горбачева. Политических руководителей критиковали «за потерю» Восточной Европы и Германии, за изоляцию и ослабление страны, за перечеркивание неразумными политическими действиями итогов войны и ее завоеваний, за которые заплатили непомерную цену целые поколения, за напрасно «пролитую советским народом кровь во имя освобождения Европы от нацизма». В ответ на эти, зачастую несправедливые, обвинения раздавались не только встречные заявления о «склерозе» и об идеологическом ретроградстве. Подчеркивалось, что сами обвинители несут подлинную ответственность за то непосильное бремя военных расходов, под которым страна задыхалась, и за постоянное игнорирование интересов других народов в их стремлении к независимости. Эта весьма эмоциональная по характеру полемика обостряла политическую борьбу, никак не способствуя ослаблению напряженности внутри страны.
Объединение Германии крайне негативно отразилось также на оставшихся сторонниках Горбачева. Фалин, видный дипломат, руководивший тогда Международным отделом ЦК КПСС, до конца пытался сопротивляться принятию объединенной Германии в НАТО, но последующие события захлестнули и его. Общественное мнение, несмотря на сильное эмоциональное потрясение, могло бы смириться с происходившим. Но для этого нужны были какая-то компенсация во внутреннем плане, повышение уровня жизни, перспективы быстрого развития или, по крайней мере, преодоления наиболее критической фазы. Но ничего подобного произойти не могло.
На церемонии подписания Договора по обычным вооружениям Европе маршал Язов, советский министр обороны, пробормотал: «Мы проиграли третью мировую войну без единого выстрела». Язов был солдатом, неспособным на тонкости. К счастью для всех, третья мировая война не случилась. Однако заявление генерала без прикрас (с.202) отражало душевное состояние большинства военных. Впрочем, холодная война все-таки была. И с того момента идея, что Советский Союз ее несомненно проиграл, получила широкое распространение к на Востоке, так и на Западе. Конечно, высшие руководители американского правительства обладали достаточным тактом, чтобы избежать повторения подобных заявлений на публике. Но другие государственные деятели Запада не были столь сдержанны. И без них эта оценка находила широкое распространение среди не только противников, но и сторонников Горбачева. Один из его сотрудников писал, что он пошел навстречу Западу, «подняв белое знамя капитуляции в холодной войне». Аналогичные слова были сказаны философом в эмиграции Зиновьевым, а также многочисленными учеными и политическими аналитиками Запада.
Со всей очевидностью можно говорить о несправедливости таких суждений. Горбачев принял на себя руководство страной, которая по многим параметрам уже находилась на грани поражения, и он употребил всю энергию, чтобы избежать этого. Он хотел закончить холодную войну, не проиграв ее. Горбачев всеми силами добивался равноправного сотрудничества на международной арене. Но механизмы, с помощью которых он предполагал добиться своей цели, были разрушены. Горбачев оказался слишком слабым, а слабость редко встречает сострадание. Какими бы ни были намерения Горбачева, складывалось впечатление, что он обречен на поражение.
Честность и последовательность стремлений Горбачева были вознаграждены в ноябре 1990 года всеобщим международным признанием — присуждением ему Нобелевской премии мира. Никто из других советских руководителей никогда не мог на такое рассчитывать. Но это признание пришло тогда, когда его политика уже вступила в стадию непоправимого кризиса. Известие о премии было встречено в СССР с иронией, сарказмом и даже недовольством, и эти чувства противоречили уважению, которое Горбачев снискал во всем мире.
Может быть, по этим причинам и потому, что его обуревали заботы, от которых он не мог отделаться, Горбачев в течение длительного времени колебался, ехать ли ему в Осло за наградой. На церемонии вручения премии в июне 1991 года он произнес речь, где еще раз продемонстрировал высоту своих стремлений, благородство целей и глобальность проектов, которыми он руководствовался на своем, полном риска, пути. Эта речь может считаться сегодня его духовным завещанием и лебединой песней. В ней прозвучали тревожные, пророческие ноты. Защита перестройки была эмоциональной, хотя сопровождалась описанием критической ситуации, в которой она находилась. Советская печать, та самая, что недавно получила свободу от Горбачева, не опубликовала об этой речи ни единой строчки. (с.203)

ВОЙНА В ПЕРСИДСКОМ ЗАЛИВЕ
В один из наиболее тревожных моментов 1990 года убедительно подтвердилось, что политика Горбачева включала широкое международное сотрудничество СССР, в том числе и с теми, кто до последних лет считался его противником. 2 августа Ирак, возглавляемый диктатором Саддамом Хусейном, совершил нападение на соседний Кувейт и за несколько дней аннексировал его. Ирак не впервые совершал такого рода действия. Десятью годами ранее он напал на Иран, рассчитывая застигнуть его врасплох, надеясь, что он ослаблен хомейнистской революцией, однако просчитался и натолкнулся на сильное сопротивление. Последовала восьмилетняя война, которую Ирак мог и проиграть, если бы не получил помощь со стороны тех кому не нравился исламский фундаментализм Ирана.
Теперь Ирак вновь брался за прежнее, но уже в другом направлении. Для СССР вопрос осложнялся тем, что Ирак был его союзником в холодной войне. Его армия была оснащена оружием советского производства и функционировала так же, как и экономика, с помощью специалистов из Москвы. Их там находилось около 8 тыс., как военных, так и гражданских. За экспортные поставки Ираку СССР получал нефть и внушительные суммы в твердой валюте. Очевидно поэтому Хусейн рассчитывал если не на поддержку, то по крайней мере на благожелательный нейтралитет Москвы.
Агрессия Ирака по времени совпала с завершением переговоров по объединению Германии и с достижением важных договоренностей по сокращению как ядерных, так и обычных вооружений. Горбачев и Шеварднадзе сразу поняли, что одобрение ими агрессии сделало бы бесполезными эти достижения проводимой ими внешней политики, за которые пришлось заплатить высокую цену. Если другие кризисы, в том числе тяжелые международные кризисы прошлого, могли интерпретироваться по-разному, то случай с Ираком был практически хрестоматийным примером агрессии, одним из тех, по которым Устав ООН без тени сомнения предусматривает применение коллективных санкций, а если потребуется, то и силы. Укрепление ООН Горбачев считал одной из основ своей программы; он не мог дать задний ход в тот момент, когда надо было от слов переходить к делу.
Ни он, ни министр иностранных дел на попятную не пошли. Из воспоминаний их сотрудников известно, что они даже не колебались. В телефонном разговоре с Бушем Горбачев подтвердил, что, по его мнению, речь идет о непростительной агрессии. Эту же точку зрения высказал Шеварднадзе своему американскому коллеге Бейкеру, который сделал специальную остановку в Москве по пути из Монголии. Согласие между СССР и США предопределило дальнейший ход событий. Совет Безопасности ООН одобрил энергичные (с.204) резолюции, предусматривающие строгое наказание Ирака в случае, если он не покинет Кувейт. Буш попросил Горбачева о специальной встрече. Советский руководитель предложил в качестве варианта Хельсинки. Здесь состоялась очередная «встреча в верхах», посвященная исключительно положению на Ближнем Востоке, где обе
стороны подтвердили прежние договоренности. Сохранить согласие с США было главной заботой Горбачева в течение всего кризиса. Он преследовал эту цель с начала и до конца добился своего. Однако при этом он не шел на поводу у Вашингтона пытаясь, напротив, влиять на его поведение. У него никогда не было сомнений относительно необходимости безусловного вывода иракских войск, но он не пожалел усилий, чтобы это произошло, не унижая Ирака. В диалоге с Саддамом Хусейном иногда было необходимо прибегать к языку угроз: только так удалось добиться, чтобы советские специалисты в Ираке смогли вернуться на родину, не подвергаясь риску из-за возможных военных операций. В целом Горбачев пытался избежать применения силы и ни на день не прерывал контактов с правительством Багдада. Он снова рассчитывал на свою способность убеждать. Для него было ясно, что без вывода своих войск Ирак подвергнется жестокому наказанию. Однако ему не удалось переубедить своего иракского собеседника, который предпочел, чтобы на страну легли тяжелые последствия его отказа вывести войска.
Одновременно Горбачев, лояльно оказывая свою поддержку Бушу, старался убедить его не прибегать к использованию оружия, попытаться другими методами давления достичь желаемого результата и заставить Хусейна изменить свое решение. Горбачеву снова не удалось добиться успеха, хотя его усилия получили поддержку во многих странах Западной Европы. Мы пока не располагаем достоверными данными из американских источников, чтобы судить о том, были ли руководители США с самого начала настроены задействовать свою мощную военную машину, созданную в сжатые сроки у границ с Кувейтом, или же, наоборот, позже приняли решение о наступлении. Многие сотрудники Горбачева сразу же посчитали, что действительности отвечал первый вариант. Но президент СССР настаивал на своем и в период неопределенности американской позиции, и когда они начали бомбардировки с воздуха, и когда они решили привести в действие сухопутные силы. Еще накануне приняла последнего решения, 23 февраля 1991 г., Горбачев целый день провел у телефона, беседуя со всеми главными политическими деятелями мира и уговаривая их отложить операцию. Но тщетно.
Однако с большим успехом Горбачев добился другой цели. Его позиция имела решающее значение для формирования согласия между частью стран арабского мира, выступавших против иракской (с.205) агрессии. Туда вошли государства, на политику которых СССР сохранил свое влияние. Горбачев еще на хельсинкской встрече пытался убедить Буша пообещать, что, как только с агрессией будет покончено, будет созвана международная конференция для решения палестинской проблемы. Хусейн, выставляющий себя поборником интересов палестинцев, оказался бы, таким образом, в еще большей изоляции. Американский президент не согласился с этим предложением, опасаясь, что Хусейн мог бы присвоить себе заслугу в таком повороте американской политики. С 70-х годов США неоднократно отвергали предложение о созыве такого рода конференции. Но когда война в Заливе закончилась, идея Горбачева возобладала. Конференция начала свою работу в апреле того же года в Мадриде (Мадридская конференция собралась в октябре 1991 г. – ред.). Но для Горбачева, который с полным основанием мог бы считаться одним из ее главных инициаторов, было уже слишком поздно.
Проводимая им политика в связи с кризисом в Заливе была подвергнута критике на родине. Но обвинения выдвигались главным образом со стороны наиболее экстремистски настроенных националистических противников Горбачева. И, наоборот, со стороны военных кругов если и оказывалось давление, то весьма незначительное. Война в Заливе сказалась на глубоком кризисе доверия, возникшего с развитием событий в Германии и Европе в целом. С постепенным исчезновением точек соприкосновения внешняя политика превратилась в арену открытого противостояния. Война в Заливе определенно не внесла успокоения, хотя и не затронула наиболее чувствительные струны общественного мнения. В самый разгар кризиса Горбачев вдобавок лишился одной из своих надежных опор. 20 декабря 1990 г. Шеварднадзе подал в отставку с поста министра иностранных дел. Он находился под огнем беспощадной критики. На него еще больше, чем на Горбачева, возлагали вину за то, что произошло в Европе. Шеварднадзе не устоял перед безжалостными атаками. Позже он писал, что прежде, чем решиться на этот шаг, он целый год раздумывал. Горбачев, считавший его «настоящим другом», пытался в течение месяца уговорить министра не уходить. Шеварднадзе потом рассказывал, что чувствовал себя недостаточно защищенным перед лицом своих врагов, хотя имел право рассчитывать на это, так как их целью был Горбачев, и не в меньшей степени, чем он сам. Критики Шеварднадзе приписали его отставку оппортунистическим расчетам. Конечно, Горбачев расценил такое решение как удар в спину, почти как измену в момент серьезнейшей опасности. «Я хотел бы проявить понимание этого его шага, — писал он Бушу, — в любом случае не могу его одобрить». В своем заявлении Шеварднадзе говорил о нависшей над страной угрозе авторитаризма и сокрушался по поводу слабости демократического фронта. Это были слова человека, чувствовавшего себя в изоляции. Он сдался, доведенный до (с.206) крайности обоснованным беспокойством по поводу нестабильности в Советском Союзе.
Несмотря на благородство устремлений, общий итог внешней политики дуэта Горбачев—Шеварднадзе в тот период, конечно, нельзя назвать позитивным. Однако даже сегодня наша оценка должна быть более нюансированной. В действительности сейчас трудно предполагать, к каким последствиям привела бы эта линия, если бы главный участник событий — Советский Союз — не перестал существовать. Решающий удар по нему был нанесен не извне, а изнутри.

Комментарии:

Последние скандалы:

Загрузка...


© Минская коллекция рефератов



Будьте внимательны!ИНФОРМАЦИЯ ПО РЕФЕРАТУ:

СТУДЕНТАМ! Уважаемые пользователи нашей Коллекции! Мы напоминаем, что наша коллекция общедоступная. Поэтому может случиться так, что ваш одногруппник также нашел эту работу. Поэтому при использовании данного реферата будьте осторожны. Постарайтесь написать свой - оригинальный и интересный реферат или курсовую работу. Только так вы получите высокую оценку и повысите свои знания.

Если у вас возникнут затруднения - обратитесь в нашу Службу заказа рефератов. Наши опытные специалисты-профессионалы точно и в срок напишут работу любой сложности: от диссертации до реферата. Прочитав такую качественную и полностью готовую к сдаче работу (написанную на основе последних литературных источников) и поработав с ней, вы также повысите ваш образовательный уровень и сэкономите ваше драгоценное время! Ссылки на сайт нашей службы вы можете найти в левом большом меню.

ВЕБ-ИЗДАТЕЛЯМ! Копирование данной работы на другие Интернет-сайты возможно, но с разрешения администрации сайта! Если вы желаете скопировать данную информацию, пожалуйста, обратитесь к администраторам Library.by. Скорее всего, мы любезно разрешим перепечатать необходимый вам текст с маленькими условиями! Любое иное копирование информации незаконно.




Флаг Беларуси Поиск по БЕЛОРУССКИМ рефератам


ДАЛЕЕ выбор читателей



Канал LIBRARY.BY в VK Мы в Одноклассниках Twitter города Минска Крутые видео из Беларуси Аэросъемка - все города РБ KAHANNE.COM: это любовь! Футбольная биржа (FUT.BY)