МОИ ВОСПОМИНАНИЯ

Мемуары, воспоминания, истории жизни, биографии замечательных людей.

Разместиться

МЕМУАРЫ, ЖИЗНЕОПИСАНИЯ новое

Все свежие публикации


Меню для авторов

МЕМУАРЫ, ЖИЗНЕОПИСАНИЯ: экспорт произведений
Скачать бесплатно! Научная работа на тему МОИ ВОСПОМИНАНИЯ. Аудитория: ученые, педагоги, деятели науки, работники образования, студенты (18-). Minsk, Belarus. Research paper. Agreement. Система Orphus

101 за 24 часа
Автор(ы): • Публикатор: • Источник:

МОИ ВОСПОМИНАНИЯ1

 

Глубокоуважаемые коллеги!

 

Мне кажется, что из всех здесь присутствующих я раньше всех познакомилась с Георгием Михайловичем. Это было ранней осенью 1936 г. Конечно, Георгием Михайловичем он тогда не был, был он Юра Фридлендер. И так я буду о нем в его молодые годы говорить.

 

В 1936/37 учебном году мы все были на пятом курсе тогдашнего Ленинградского историко-философского лингвистического института - ЛИФЛИ, того, что уже через год стал филологическим факультетом университета. Мой друг Шура Выгодский позвал меня и моего мужа Игоря Дьяконова присоединиться к компании, которая существовала не менее трех, а то и четырех лет и сплошь состояла из в разной степени блестящих и удивительных людей.

 

Большая часть из них были студентами литературного факультета, тогда отдельного от лингвистического. Центром этой компании, ее душой, ее интеллектом и ее образованностью был друг Шуры Выгодского Юра Фридлендер. Очень близок с ним был Яша Бабушкин, тоже по-своему необыкновенный человек, но оторванный обстоятельствами детства, воспитания и страшной советской действительности от тех источников образования, которые Юре были открыты с самых первых дней его жизни. В центре группы была также Анка Тамарченко, в девичестве Эмме, а на периферии ее, так сказать, были Дьяконовы, Воля Римский-Корсаков - тоже студент лингвистического факультета - и отчасти Гриша Тамарченко, муж Анки. Среди центральных персонажей я забыла назвать Лялю Ильинскую; она потом очень много лет преподавала в Москве, точно не

 

 

1 Публикуемые воспоминания Н. Я. Дьяконовой представляют собой стенограмму ее выступления на заседании, посвященном памяти Г. М. Фридлендера, состоявшемся в ноябре 1999 г. в Пушкинском Доме в рамках XXIV Международных достоевских чтений.

 

стр. 434

 

 

знаю где, по-моему, в Московском педагогическом или театральном институте. Это была блестящая женщина обаянием в сто тысяч лошадиных сил. Я заметила ее еще на первом курсе, до знакомства с нею. Она была похожа на Комиссаржевскую, и мы с подругами говорили: "Иди скорей! Комиссаржевская курит в уборной!", и мы бежали, просто чтобы посмотреть на нее. Это была тоже в своем роде необыкновенная, ни на кого не похожая женщина.

 

Такова была Юрина компания. Участники ее были людьми, о которых можно сказать, ныне модное слово, трудоголики - исступленные в своей работе. Пока они бодрствовали, они трудились. Просто не было иначе. Образ жизни этой компании был самый аскетический. Что на нас было надето, это не поддается описанию. Скажем так: конечно, было одно платье, мы еще шутливо употребляли его с определенным артиклем (das Kleid). Потому что оно было одно. Кофта была одна, блузы были, хорошо, если две. И так далее. Жили действительно исступленным, еле вообразимым трудом, особенно Юра. Апостолом знания, чтения, образованности он был в наибольшей степени.

 

Уже на первом или максимум на втором курсе он вместе с Яшей Бабушкиным и с Анкой Эмме, тогда еще не Тамарченко, написал книгу. И вот тут я должна сделать отступление, которое, может быть, огорчит присутствующих. Все эти перечисленные мною люди, все они были исступленно верующими. Верующими, конечно, не в религиозном смысле. Нет. Но верующими в идеалы социализма, верующими в идею о социализме как строе, который должен прийти на смену несправедливому, жестокому, страшному строю капитализма и утвердить на всей земле законы справедливости, равенства и братства. Вот в эту идею верили мы все. Мой муж был человеком скептического, насмешливого ума и рано причастен не только к русской, но к западной культуре по обстоятельствам своей жизни, которая прошла в значительной мере за границей. Но я хорошо помню один наш серьезный разговор в начале нашего сближения. Он сказал мне: "Наступает время, когда интеллигенция приходит к социализму". Это был 1934 г. Я запомнила эти слова, хотя прошло уже, сосчитайте, сколько лет. И это было именно так, и никакое другое слово тут не может быть действительно.

 

Вот эта книга, которую писали Юра, Яша и Анка, - это была книга, утверждавшая священные для нас тогда истины марксизма - утверждавшая их в ожесточенной полемике с вульгарным социологизмом, тогда еще во всем господствовавшим. Так, например, "Божественную комедию" непосредственно выводили, грубо говоря, из счетов, которые предъявляли продувные флорентийские купцы. В возмущении Данте бесчестностью буржуазии видели суть его произведения. Задачей Яши, Юры и Анки было опровержение вульгарной социологии, которая ими рассматривалась как осквер-

 

стр. 435

 

 

нение идеалов марксизма. Для того чтобы представить биографию Юры, нужно ясно представить себе идеологическую борьбу этих лет.

 

Однако я отнюдь не хочу создать впечатление, будто он и его друзья были оголтелыми фанатиками. Стойкость убеждений не мешала им быть веселыми и смешливыми. На наших сборищах очень много смеялись, было много шуток. Например, я помню такую, правда, грустную шутку. Мы были в страшном волнении во время событий в Испании, и висели над картами, и прослеживали движение войск той и другой стороны. И Воля сказал: "Одно хорошо - теперь мы будем хорошо знать географию всего мира". В чем, как вы знаете, он не ошибся.

 

Шутки были всегда. Кто-то заявил: "Если бы Оскар Уайльд был бы сейчас жив, он, несомненно, был бы другом Советского Союза". А Юра возразил: "Ну, нет, эту позу ему бы не уступил Бернард Шоу". Вот такая была общая атмосфера. Когда нас всех, кроме Юры, исключили из аспирантуры, в которую мы едва успели поступить, даже это мрачное событие было предметом шуток, смеха, сочинялись веселые стишки на веселые напевы. Я не могу, к сожалению, петь, но скажу:

 
  
  
 В Наркомпросе, где и поныне наши заявки спят, 
 Где туманны изгибы линий, и гибнет кандидат... 
 Наркомпрос - прекрасный наркомат, 
 В нем цветет махровый бюрократ... 
  
 
 
 
 
 
 

Или сочиняли рассказ на букву "п" о наших похождениях в Наркомпросе. "Приехали первопрестольную. Пришли пантеон просвещения. Поздоровались. Прислушались: "Привет пышноподготовленным! Потише, пожалуйста! Пора прекратить просвещаться! Поезжайте подальше"".

 

Таков был общий фон. Он был веселый, совершенно не фанатичный. Но при этом убежденность была очень глубокой и серьезной.

 

Яша и Шура были членами партии. Юра не мог, потому что у него был арестован брат, его ни за что бы не приняли. Но все они об этом думали. Думали об этом как о реальном, правильном и необходимом.

 

При этом в конце 1930-х гг. мы, конечно, понимали, что в стране происходит что-то страшное. Тем не менее общие идеалы, общая идея от этого существенно не менялись. И я помню Шурины слова: "Перегибы - это трагическая закономерность советского строя". Закономерность, страшная, несправедливая, мы знаем, что несправедливая, но она была во имя чего-то высокого, что нам казалось несокрушимым.

 

Наступила война. Шура погиб в первые же дни. Он был заведующим литературным отделом Ленинградского радиовещания. На

 

стр. 436

 

 

нем лежала "тяжелая бронь". Он ее с большим трудом снял, подсунув на свое место полуслепого Волю Римского. Характерен его последний разговор с матерью. Он ей сказал: "Если ты скажешь, что ты меня не можешь отпустить, я останусь, но знай, что я никогда больше не смогу себя уважать". И она поняла, что его надо отпустить. В начале июля он был убит под Смоленском.

 

Погиб и Яша Бабушкин, но ближе к концу войны. Это было недалеко от Ленинграда. А он в то время был героической фигурой. Он был не просто заведующим Ленинградским радиовещанием, его голос умирающие ленинградцы слышали последним.

 

Воля Римский умер в блокаду. Моя сестра, узнав, что он в стационаре, пошла к нему и принесла из своего донорского пайка плитку шоколада. Это было все равно как тысяча долларов. А он слабыми губами ей сказал: "Мне уже не поможет, отдайте ему". И показал на мальчика рядом с собой.

 

Вот такие это были люди.

 

А Юра попал в трудовой лагерь, потому что у него в паспорте было написано "немец". Это получилось оттого, что мать его была французской еврейкой, но католичкой, крещеной уже во многих поколениях. Отец Юры был немецкий еврей, тоже давно крещеный. А по-старому не писали национальность, писали вероисповедание. Когда католичка вышла замуж за лютеранина, общая их религия была лютеранская, как вполне понятно. А потом, при советской власти, графу "вероисповедание" заменили графой "национальность": раз лютеране, значит, немцы. И вот в качестве немца Юра угодил в трудовой лагерь, где провел почти 4 года.

 

Мы переписывались. Он просил нас только об одном - о книгах. Книги оставались его главной заботой. Вышел он оттуда стараниями матери. Она нашла уцелевшие за два или три поколения какие-то грамоты, из которых было видно, что Фридлендеры были иудейского вероисповедания. И тогда в качестве еврея он вышел из этого лагеря. Какое-то время ему было нельзя жить в Ленинграде. И он ночевал по очереди у своих друзей, в том числе и у нас. Конечно, у нас была одна комната, и он спал у нас в ногах на маленькой кушетке. И как-то проговорили мы целую ночь, не замолкая ни на одну секунду. Мы тогда очень далеко отодвинулись от социалистических идей. Ужас того, что происходило, и понимание ужаса и трагедии войны, которая была в значительной степени вызвана общими особенностями политики, - оставляли у нас уже сравнительно мало иллюзий. И мы, особенно мой муж, торопились все это Юре сказать. А к утру он произнес замечательную фразу, которую я помню вот уже больше 50 лет: "Эх вы, ренегаты". Он, который прошел через невыразимый ужас советского лагеря, упрекал нас в том, что мы отступили от советских идеалов. Для него они оставались, и марксизм для него сохранял глубокий смысл.

 

стр. 437

 

 

В 1990-е гг. мой муж написал книгу "Пути истории". И Юра, конечно, ее читал и написал лично для него, от руки, огромную рецензию. Рецензия была бескомпромиссно ругательная. Он отдавал должное эрудиции и смелости мысли, но Дьяконов отступил от марксистской схемы, а Юра считал это заблуждением. В этом проявилась стойкость, которая прошла через всю его жизнь. Для того чтобы его понять, надо знать это.

 

По возвращении из лагеря Юра стал работать в Институте иностранных языков, который Ефим Григорьевич Эткинд называл "Институтом неблагодарных девиц", так как он помещался в бывшем Институте благородных девиц. В этом "Институте неблагодарных девиц" Юра преподавал и, разумеется, был вышвырнут оттуда в качестве еврея в период борьбы с космополитизмом.

 

По совету моего мужа, который был очень хороший сутяга, Юра написал жалобу на свое увольнение и в ответ получил вызов в Москву. Это был уже 1948 или 1949 г. Вернулся он из Москвы с совершенно опрокинутым лицом, прямо с вокзала пришел к нам и с ужасом показал нам свой паспорт. В паспорте было жирно перечеркнуто "еврей" и написано "немец". Это сделали в Москве.

 

Юра был в отчаянии и говорил, что будет жаловаться. Но мой муж сказал: "Брось! Сейчас так лучше".

 

Это я потому говорю, что я в этих стенах от очень глубоко уважаемых мною лиц слышала мысль о том, что он был перевертыш, который изменялся в зависимости от конъюнктуры. Это не так. Он не был перевертыш, его паспортные данные менялись в силу обстоятельств, вне его лежавших.

 

Постепенно все стало становиться на свои места. Палач умер, в Пушкинском Доме возобновилась полезная деятельность. Юра стал работать тут, и это вы знаете лучше меня.

 

Во все эти годы продолжалась наша дружба. Но, как я ее вспоминаю, это тоже была дружба особенная. Мы виделись очень редко - может быть, 3 - 4 раза в год по той же причине, о которой я говорила, - по причине остервенелого, осатанелого труда, которому предавались мы в меньшей степени и он - в большей.

 

А когда виделись, мы не вели никаких, так сказать, интимных разговоров. Ну, не была у нас принята такая доверительная откровенность. Говорили мы об общих вещах. Но особенность Юры заключалась в том, что для него общее было его личное. То, что было общим для его страны, это было и его, и это было интимным в его жизни. И мы говорили об этом.

 

И соответственно его линия поведения в отношении друзей была тоже такая. Не изливать им свои чувства, а оказывать им помощь. Причем помощь - в общем направлении их деятельности, в очень трудных условиях. Например, Юра первый дал мне возможность войти в "Новый мир", познакомил меня с тогдашними редакторами,

 

стр. 438

 

 

и благодаря Юре была напечатана первая моя большая, настоящая рецензия. Для него было важным оказывать помощь всем, к кому он хорошо относился. И помощь эта была всегда конкретной и всегда для него трудной.

 

Юра помогал мне в подготовке к защите докторской, когда мне надо было бороться с очень недоброжелательным отзывом. Он продиктовал мне стратегию борьбы и самозащиты. Ему до всего было дело. Не было такого, чтобы ему было все равно. Он умел входить в жизнь своих друзей, понимал, в чем они нуждаются, и при крайней ограниченности средств отличался щедростью своих хорошо продуманных подарков.

 

Остатки нашей компании продолжали встречаться; в частности, до самой смерти мамы Шуры Выгодского мы ходили к ней в день его рождения. Характерно, что в общих беседах Юра очень мало говорил. Свои идеи он вкладывал в книги и бесчисленные статьи. Я почти не помню его речей - он слушал. Но его слушание было такое, что стимулировало мысль, оно заставляло думать, заставляло понимать важность размышлений. Я думаю, что отчасти эта молчаливая скромность Юры была связана с его болезнью. Он был очень нервным, болезненно нервным. Причем еще с самых ранних лет. Это была тяжелая наследственность, преимущественно от отца, да и от матери тоже. Но, представьте себе, что вот эта нервность, обнаженность нервов делала его тем более чувствительным к страданиям людей, к интересам, к волнениям, переживаниям других. И она же, - может быть, это звучит странно, - она же делала его необыкновенно чувствительным к музыке.

 

Мне приходилось довольно часто ходить с Юрой в Филармонию. Он просто брал меня с собой. Бывало, я слушала музыку и смотрела на него, не отрываясь. На его лице изображались все движения музыки, мелодии, модуляции, трансформации музыки. Он отвечал на каждую нотку. На это обратила внимание моя старшая подруга. Она сказала: "Я не видела человека, который бы так реагировал на музыку". И вот эта открытость прекрасному - в музыке, в поэзии, в философии, в природе, в людях, в домашнем обиходе - она, по-моему, определяет едва ли не самое главное в Юре Фридлендере: он был открыт прекрасному и хотел это прекрасное сделать достоянием всего человечества.



Опубликовано 10 февраля 2017 года

Нашли ошибку? Выделите её и нажмите CTRL+ENTER!

© Н. Я. ДЬЯКОНОВА • Публикатор (): Basmach Источник: Достоевский: Материалы и исследования, № 18, 2007, C. 434-439

Искать похожие?

LIBRARY.BY+ЛибмонстрЯндексGoogle

Скачать мультимедию?

подняться наверх ↑

ДАЛЕЕ выбор читателей

подняться наверх ↑

ОБРАТНО В РУБРИКУ

Уважаемый читатель! Подписывайтесь на канал LIBRARY.BY в Facebook, вКонтакте, Twitter и Одноклассниках чтобы первыми узнавать о лучших публикациях и важнейших событиях дня.