В БУРЖУАЗНО-ПОМЕЩИЧЬЕЙ ЛИТВЕ

Мемуары, воспоминания, истории жизни, биографии замечательных людей.

Разместиться

МЕМУАРЫ, ЖИЗНЕОПИСАНИЯ новое

Все свежие публикации


Меню для авторов

МЕМУАРЫ, ЖИЗНЕОПИСАНИЯ: экспорт произведений
Скачать бесплатно! Научная работа на тему В БУРЖУАЗНО-ПОМЕЩИЧЬЕЙ ЛИТВЕ. Аудитория: ученые, педагоги, деятели науки, работники образования, студенты (18-). Minsk, Belarus. Research paper. Agreement. Система Orphus

115 за 24 часа
Автор(ы): • Публикатор: • Источник:

1. Против клерикалов

 

В 1919 г. под ударами контрреволюции в Литве пала Советская власть. Начался период буржуазной диктатуры, длившийся до 1940 года. Немецкие войска оккупировали часть страны, а Вильнюс был захвачен легионами Пилсудского, после чего столицей стал Каунас. В 1922 г. Литва была провозглашена парламентарной республикой. В 1924 г. к власти пришла реакционная партия христианских демократов (хрисдемов). Я жил и работал тогда учителем в Риге, а годом позже стал редактором журнала "Науяс жодис" ("Новое слово"), организованного молодежным обществом "Рута" и выходившего на литовском языке. В ту пору я переживал период идеалистически-романтических настроений и весь горел желанием посвятить свою жизнь борьбе и труду ради общественного, народного блага, невзирая на трудности, препятствия и лишения, хотя и не обрел еще верного пути к этой цели. Глубокое впечатление производили на меня лекции профессора Жакова, родом из коми-зырян. Он был проповедником идеалистической теории, названной им "лимитизмом". Лимитизм включал в себя, как он считал, квинтэссенцию всего самого ценного в области "вечной правды" и "вечной красоты". Стремясь расширить свой кругозор, я усиленно ходил на различные лекции, посещал театры, особенно Латышский художественный, картинные галереи. Познакомившись с известным художником-гравером Мстиславом Добужинским, происходившим из литовской Добужи, я привлек его к участию в оформлении нашего журнала.

 

Приближался новый, 1926-й год. Раздумывая о том, что может он нам принести, я решил провести довольно смелое для нашего скромного журнала мероприятие: поехать в Каунас и собрать ответы ряда политических и общественных деятелей на вопросы анкеты "Что пожелать Литве в 1926 году?". Перед рождеством, воспользовавшись зимними каникулами, я отправился в Каунас. Сначала зашел в редакцию газеты "Летувос Жиниос", где встретил радетельницу этой газеты и всей мелкобуржуазной крестьянской партии ляудининков Ф. Борткявичене. Ее называли у нас "бабушкой литовской революции", поскольку она была похожа на "бабушку русской революции", народницу Е. К. Брешко- Брешковскую, как прозвали ее эсеры; да и сама партия ляудининков тоже клонилась к эсерам. Она посоветовала мне обратиться за ответами к одному из лидеров ляудининков, К. Гринюсу, к социал-демократам, а также к вождю партии таутининков (националистов) А. Сметоне. Бывший президент Сметона, по взглядам крайне правый, теперь стал ярым оппозиционером против хрисдемов. Его позиция была важна ляудининкам ввиду предстоявших выборов в сейм, и они зондировали политическую почву. Наконец, Борткявичене порекомендовала обратиться к кому-нибудь из хрисдемов, а также к ксендзу, писателю Тумасу.

 

Вскоре Гринюс, уже предупрежденный Борткявичене, передал мне подготовленный им ответ. Будучи врачом, он иносказательно написал в профессиональных выражениях о необходимости "очистить Литву от вредных насекомых" и "шире раскрыть окна для притока свежего воздуха". Сметона пригласил зайти за ответом к нему домой. Я видел его раньше в Риге, когда он приезжал в качестве главы литовской делегации по уточнению границы между Литвой и Латвией. В период германской оккупации Сметона был председателем пресловутой "Литовской Тарибы", созданной с благословения захватчиков. От имени этой Тарибы он заключил договор о "вечном союзе" Литвы с кайзеровской Германией. Затем он явился одним из главных инициаторов избрания принца Вильгельма Ураха Вюртембергского королем Литвы. После разгрома кайзеровской Германии Сметона был провозглашен первым литовским президентом.

 
стр. 108

 

Но народ не забыл якшания Сметоны с немецкими монархистами: его тогдашняя партия Пажанги (прогрессистов) не получила ни одного мандата при выборах в Учредительное собрание. На выборах в первый и второй сеймы Сметона выступал уже как кандидат от новой партии - земледельцев. Но все понимали, что это те же раки, только в другом мешке, и опять ни Сметона, ни его сторонники не получили в сейме ни одного места. Чрезвычайно честолюбивый человек, он был сильно озлоблен, но умело таил свои чувства. Теперь Сметона преподавал в университете, читая лекции по греческой философии, и одновременно редактировал журнал "Вайрас" ("Руль"), который вместе с газетой "Летувис" отражал линию таутининков. Ближайшим соратником Сметоны был профессор А. Вольдемарас, возглавлявший первый буржуазный кабинет министров в ноябре - декабре 1918 г. и затем некоторое время занимавший пост министра иностранных дел. Вольдемарас тоже усиленно рвался к власти, надеясь, как и Сметона, использовать для этого оппозиционный конек.

 

После Сметоны я зашел к ксендзу Ю. Тумасу, выступавшему как писатель под псевдонимом Вайжгантас. Этот белоголовый, круглолицый старик с задорным взглядом был одной из самых популярных личностей в стране. Он вел себя довольно демократично, был светским человеком, любил пошутить, не избегал острого словца, причем переходил в таких случаях на польский и русский языки. Как ксендз, он прославился своим либерализмом и заключал браки без обязательных по канонам католической церкви формальностей. К нему ходили семьи осужденных, прося ходатайствовать перед президентом о помиловании, и разные обиженные люди. Заступался он и за арестованных студентов-социалистов, а нередко ссуживал какой-либо суммой бедняков; усердно покровительствовал также писательским талантам, в каждой выходившей книге выискивал "искорки" - жемчужины, как он их называл. Поэтому его именовали искателем жемчуга. В ответе на анкету Тумас с горечью писал о беспринципной борьбе правящих партий, об утрате нравственных ценностей...

 

Со всеми собранными мною ответами я возвратился в Ригу. Многие другие ответы были затем присланы по почте. Анкета растянулась на два номера журнала. Более всего понравилась мне фраза, которую написал один из активистов "Руты", И. Мачюлис: "Я люблю. Литву, но, Литва, не позорь меня!"

 

Весной 1926 г. в Литве началась избирательная кампания. Все острее разгоралась борьба антиклерикальных сил против правящей клики. Правительство использовало любые законные и незаконные средства для сохранения позиций. Полиция всячески осложняла созыв митингов оппозиционных партий. Хрисдемы прибегали к фашистским методам срыва собраний. Из отъявленных хулиганов они организовывали "ударные группы", которые провоцировали скандалы и устраивали побоища. Особую известность приобрел некий пропойца Поворотникас. Он прославился как мастер различных провокаций. Излюбленным его методом было огорошить оппозиционного оратора неожиданной выходкой. Во время выступления из толпы вдруг раздавался неистовый крик: "Граждане, что вы его слушаете? Это же известный вор, он у моего дяди кобылу украл!" Возглас Поворотникаса подхватывали окружавшие его молодчики. Поднималось замешательство, начиналась перебранка, а то и свалка. Вмешивалась полиция и закрывала митинг за нарушение порядка.

 

Важным оплотом хрисдемов была католическая церковь. Костелы превратились в агитпункты, в которых велась открытая агитация за хрисдемов, а оппозиционные партии изображались как безбожники и враги церкви. Ксендзы с амвона уверяли, что в случае победы оппозиции начнутся хаос, разрушение церквей, искоренение веры и преследование всех верующих. Лидер хрисдемской Федерации труда К. Амброзайтис провозглашал: "Победим на выборах - власть будет нашей, потерпим поражение - все равно власть будет нашей!" Компартия Литвы предупреждала, что хрисдемы для сохранения власти могут прибегнуть к вооруженному путчу. Против хрисдемов на время сплотились все остальные буржуазные и мелкобуржуазные партии - социал-демократов, ляудининков, таутининков и сельских хозяев. Группы национальных меньшинств тоже в основном были настроены против хрисдемов, проводивших шовинистическую политику.

 

О ходе предвыборной борьбы я знал не только по газетным сведениям, но и по рассказам знакомых, приезжавших из Литвы. Ценные новости сообщали некоторые прогрессивные члены общества "Рута". Имея связи с передовыми кругами Литвы, они

 
стр. 109

 

знали многое, о чем не писали газеты. Вскоре я получил письмо из Каунаса. Депутат сейма В. Жигялис, напоминая о высказанной ранее мною решимости бороться против клерикалов, предлагал выступить в Литве на предвыборных митингах. Стало известно, что Компартия Литвы призывает не бойкотировать выборы, а активно участвовать в них, ибо сейчас важнее всего покончить с господством клерикалов. Поэтому в воззваниях партии предлагалось поддерживать на выборах оппозицию, а в наказах кандидатам предъявлять требования, направленные на защиту интересов рабочих и крестьян, на гарантию демократических свобод. Главное требование - в случае победы оппозиции не допускать в правительство хрисдемов.

 

В ближайшее воскресенье я был уже в пограничном литовском местечке Ионишкис. По указанному адресу связался с местной организацией ляудининков и отделом примыкавшего к этой партии Союза молодежи Литвы. Меня ждали. Организаторы предвыборных собраний сообщили, что митинг пройдет во дворе местного кинотеатра и начнется вскоре после богослужения, чтобы могли прийти и те граждане, которые посещают костел. "Что, с бочки придется говорить?" - спросил я, вспомнив модное тогда слово "бачкининкай" ("бочкари"), как называли митинговых ораторов, "Нет, не с бочки, а со стола", - ответили организаторы. В разговоре с ионишкяйцами я поинтересовался перспективами. Они выразили уверенность, что настроение населения - благоприятное для левых: никто не сомневается, что хрисдемы на выборах потерпят провал. Правда, хрисдемы тоже развивают активную агитацию, угрожают оппозиционерам, называют их большевиками и безбожниками. Приходится выдерживать острую борьбу. Если оппозиционеры недостаточно подготовлены и не обеспечены крепкой поддержкой, то агентам хрисдемов удается срывать их митинги. Но в Ионишкисе хрисдемам это не удастся, ибо здесь левые силы достаточно крепки и никаким провокациям не поддаются. Поэтому меня предупредили, чтобы я говорил осторожно и не дал повода полиции для запрещения митинга.

 

Придя на место собрания, увидел много народа. Председательствующий объявил, что слово предоставляется редактору журнала, прибывшему из Риги. Взобравшись на стол и поборов волнение, я начал речь, обдуманную еще дома и в поезде, по дороге в Ионишкис. Говорил о судьбах народа, обманутого правителями. Напомнил, что, призывая народ бороться за независимость, хрисдемы провозглашали лозунги политических свобод, обещали крестьянам землю, а горожанам - работу, кричали, что Литва станет страной благоденствия, Все это оказалось обманом. Пользуясь мизерным большинством в сейме, хрисдемы превратили Литву в рай для богачей и в ад для бедняков, в тюрьму для борцов за прогресс и свободу. Хрисдемы, используя власть, превращают республику в доходную лавочку для своей клики. Затем привел примеры в связи с рядом нашумевших скандальных историй: спекуляция товарами, которые под видом дипломатического багажа целыми вагонами привозились из-за границы, и т. д. Виновник, бывший министр иностранных дел ксендз Пурицкис, наживший крупное состояние, был оправдан. Земельная реформа тоже была проведена так, чтобы не обидеть помещиков: беднота живет впроголодь, а помещикам выплачивают миллионы. В области культуры царят мрак и запустение, господствуют черные сутаны, хрисдемы даже школы превращают в рассадники мракобесия. Во всех культурных государствах существует гражданская метрикация, но не в Литве, где люди обязаны получать метрики о рождении и браке только в церкви. Ксендзы хотят держать в своем подчинении человека от его рождения до смерти. Они захватили власть в свои руки и не желают оставлять ее. Они стремятся превратить Литву в колонию Ватикана.

 

Присутствовавшие слушали внимательно, иногда прерывая меня аплодисментами. Внимательно вслушивались также полицейский и еще какой-то чин из полиции. Затем председательствующий предложил задавать вопросы, и вот тут-то началась словесная баталия. С трудом удалось закончить митинг без драки и не дать полиции повода вмешаться. Через неделю я поехал в Шауляй, где направился в редакцию журнала "Культура", в которой обосновался штаб оппозиционного предвыборного блока. Здесь мне предложили поехать в село Мешкуйчяй для проведения двух митингов. В просторной избе собралось несколько десятков мужчин. Разговорившись с местными жителями, я, узнал, что неподалеку находится имение, собственник которого после всех реформ под разными фиктивными предлогами по-прежнему владеет крупными земельными угодьями, а новоселы, получившие наделы, продолжают батрачить на него. Труден был воп-

 
стр. 110

 

рос с лесом, ибо крестьяне не получили ни дров, ни материала для построек. Не хватало и пастбищ. Теперь я мог начать выступление с вопросов, особенно интересующих крестьян, На конкретном примере помещика постарался показать, как хрисдемы проводят политику, угодную помещикам. Особенно понравилось крестьянам, что в СССР землю у помещиков взяли без всякого выкупа и передали труженикам в вечное пользование. "Действительно, за что мироедам платить миллионы!" - вслух говорили слушатели.

 

На следующий день выехал в село Рудишкес. Там богослужение в костеле еще не закончилось. Пришлось ждать, ибо не было смысла агитировать лишь тех, кто костела не посещает и уже собрался в большом амбаре. Митинг на открытом воздухе полиция запретила; приходской зал служил только для собраний католических обществ и хрисдемских организаций, а других помещений не имелось. Меня предупредили, что можно ожидать всяческих эксцессов. Местные товарищи указывали мне на активистов из среды церковников и "девоток" (богомольных дев). Пришлось выступать более дипломатично, избегая острых обобщений и больше упирая на факты о нарушении демократии, о поддержке помещиков в ущерб новоселам и малоземельным, о тяжелом налоговом бремени. Вскоре послышались возгласы: "Это лютеранин, приехавший из Латвии мутить католиков! Не слушайте его!", "Долой безбожника-фармазона!", "Не хотим слушать!". Шум разрастался. Полицейский подошел к председателю собрания и сказал, что, если беспорядок будет продолжаться, он закроет собрание. Председатель поставил вопрос на голосование. Большинство высказалось за продолжение собрания, и часть крикунов ушла. Однако и потом еще несколько раз церковники пытались помешать нам. Далее, как обычно, посыпались вопросы. Большинство аплодировало, а церковники кричали, что нельзя пускать на митинги большевиков.

 

С 8 по 10 мая прошли выборы. Они принесли хрисдемам поражение. Президент Стульгинскис открыл заседание первой сессии III сейма. Председателем избрали ляудининка И. Стаугайтиса, в президиум вошли представители разных партий, а на следующем заседании новым президентом избрали К. Гринюса. Правительство обещало ликвидировать последствия господства старого режима и осуществить в стране демократические реформы. Широкий интерес вызвало дело "куопининков" - группы рабочих. На скамье подсудимых сидело 72 человека. Еще в 1923 г., во время выборов во II сейм, когда были выставлены списки кандидатов от рабочих ("Дарбининку куопа"), поддержанные нелегальной Компартией Литвы, реакция, чтобы воспрепятствовать избранию этих кандидатов, всех их арестовала. Без суда куопининки пробыли в тюрьме более трех лет. Теперь, после почти трехнедельного процесса, подсудимые были оправданы. На приговоре явно сказалось веяние времени. Большая толпа рабочих встретила освобожденных из тюрьмы пением революционных песен и проводила их в Народный дом. Там состоялся митинг, а на следующий день - большая уличная демонстрация, вызванная увольнением 200 человек, а также стремлением поздравить бывших политических заключенных. Демонстранты прошли с пением "Интернационала" по главной улице Каунаса - аллее Лайсвес (Свободы).

 

Эту демонстрацию хрисдемы постарались использовать для компрометации своих победивших на выборах противников. Старая охранка быстро сориентировалась и заслала в среду демонстрантов своих агентов. Эти элементы побуждали демонстрантов к насильственным действиям, сбивали шапки у прохожих, провоцировали драки и хулиганские выходки. Буржуазные газеты подняли страшный шум. Они писали, что это была репетиция "подготовки к коммунистическому восстанию", требовали арестов и репрессий. Самым популярным эпизодом для реакционной печати был случай с шапкой, которую какой-то хулиган сбил с головы старика, оказавшегося отставным генералом от ветеринарии Булота. Генеральская шапка надолго стала излюбленным "аргументом" реакционеров в их агитации.

 

Правительство из ляудининков и социал-демократов возглавил лидер ляудининков адвокат М. Слежявичюс. А министром внутренних дел стал адвокат Владас Пожела, социал-демократический болтун, жена которого сразу после свадьбы сказала ему, чтобы он выбил из себя "всю социалистическую дурь". В глазах честных людей В. Пожела был ренегатом, ибо в 1919 г. он работал управляющим делами Советского правительства Литвы, а потом переметнулся в лагерь буржуазии. Зато обрадовала весть о снятии сеймом военного положения в стране. А в середине июня мне предло-

 
стр. 111

 

жили занять пост директора телеграфного агентства "Эльта". После некоторых колебаний я принял предложение, а затем, опираясь на поддержку передовой части сотрудников, долго и упорно боролся за демократизацию "Эльты", ранее полностью подвластной воле хрисдемов.

 

Всю вторую половину года я усиленно участвовал в деятельности, направленной на ликвидацию результатов хрисдемского правления в сфере литовской культуры, ив работе Конгресса культуры. Как и все, что тогда делалось, хрисдемы и их печать встретили Конгресс культуры и его решения злобной руготней. "Ритас" и другие католические газеты во все горло кричали, что собрались безбожники и большевики, жаждущие обратить средства и силы государства на распространение безбожия. "Это - бациллы большевизма, которые собираются они посеять в святой католической Литве!" - вопили мракобесы. Не избежала нападок и идея создания "Культурного фонда". Привыкшая держать литовский народ в своих руках и порабощать его дух, вся черная армия духовенства и хрисдемских политиков не могла спокойно даже слышать, как во всеуслышание произносятся слова о культуре и прогрессе, хотя сами по себе они не были революционными и в них не вкладывалось никакой программы крайне радикальных действий.

 

Не очень приятно хрисдемам было услышать и о том, что их бывший министр Карвялис, делая услугу своим друзьям, помещикам Вайлокайтисам, списал им налогов на сумму в 81000 литов; что бывший министр земледелия ксендз Крупавичус оплатил государственными средствами печатание хрисдемских агитационных брошюр. Как настоящий удар, восприняли они известие о том, что правительство собирается прекратить выплату жалованья ксендзам. А тут еще появилось сообщение, что будет возбуждено судебное дело против ряда казнокрадов и взяточников, в том числе бывшего премьера и министра финансов Петрулиса и других ответственных чиновников. В штыки встретили они отмену военного положения. Упорно сопротивлялись внесенному в сейм проекту закона об амнистии политическим заключенным. Со своей стороны хрисдемы, не стесняясь, старались очернить правительство и дискредитировать каждое его мероприятие, для чего широко использовали отмену цензуры. Свобода печати стала для них свободой публиковать самую разнузданную демагогию и клевету. "Ритас" ежедневно преподносил сенсационные измышления о правительстве: "Социал-демократы будут вбивать гвозди ксендзам в голову"; намечена "распродажа Литвы"; задуманы "массовые увольнения чиновников-несоциалистов" и т. д. Правительство Слежявичюса именовалось там не иначе, как "социалистически-масонское". В сейме возникали постоянные перебранки, споры, слышались оскорбления, часто дело доходило почти до побоищ.

 

Знакомые журналисты рассказывали, что хрисдемы страшно сожалеют об утрате власти. И чем больше их грязных дел вскрывается, тем больше они нервничают, особенно те, кому грозит опасность сесть на скамью подсудимых. Некоторые из них пытаются сговориться с правительством, убеждая "не плевать в воду, которую, возможно, придется еще пить самим": намек на то, что раньше или позже нынешняя коалиция развалится, придется сколачивать другую, могут пригодиться и хрисдемские фракции. А среди социал-демократов и ляудининков есть немало правых, готовых пойти на сговор...

 

2. В старом Каунасе

 

В тогдашнем Каунасе считалось обыденным, что вечером и ночью аллея Лайсвес превращалась в рынок, где шла открытая торговля "живым товаром". Множество женщин за несколько литов предлагали себя первому встречному. А днем типичными фигурами на центральных улицах были одетые в лохмотья дети, которые продавали цветы, а на самом деле попрошайничали: предлагая букетик жалких цветочков, они вымаливали попутно несколько центов. Если на каунасских предприятиях работало около 8000 чел., то на бирже труда было зарегистрировано свыше 2200 одних только официальных безработных. Неимущих же имелось огромное число. Около 6000 бедных семей (25 тыс. чел.) получади пособие по 10 - 15 литов в месяц. Население же Каунаса составляло тогда около 90000 человек.

 
стр. 112

 

Внешний облик Каунаса был провинциальным. Чуть лучше выглядел город в центре. Здесь в деревянном здании, похожем на большой сарай с высокой красной башней, размещался военный музей. Часы на башне показывали бег времени, а куранты три раза в день наигрывали церковную песенку о деве Марии. Утром и вечером происходила церемония поднятия и спуска государственного флага. Начальник музея, бывший судовой врач генерал Нагявичюс скопировал эту церемонию с такой же, производившейся в Гибралтаре. Ее выполняла команда инвалидов с оркестром. Они выходили с пиками, концы которых были украшены флажками. Церемония привлекала но вечерам публику. Сначала оркестр играл молитву на тот же мотив о деве Марии, а затем - государственный гимн. Хрисдемы были этим гимном очень недовольны. Его слова (на мотив Преображенского марша) написал В. Кудирка, прогрессивный для своего времени писатель конца XIX века. Им не нравилось в гимне то, что не упоминался бог...

 

В целом Каунас скорее был тогда деревней, чем столичным городом. За исключением двухэтажных каменных домов на улице Дауканто, повсюду виднелись деревянные домики, кое-где просто лачуги. Как раз напротив министерства иностранных дел останавливался старинный дилижанс, посредством которого поддерживалось сообщение с провинцией. С аллеи Лайсвес доносился цокот и лязг архаической конки. Если бы не редкая автомашина, можно было бы подумать, что живешь в прошлом столетии. Тротуары были дощатые, и пешеходы ходили по ним, как по клавишам. Если шел дождь, то поднимались фонтаны воды и грязи. На главной площади находился рынок. Его перенесли оттуда только после того, как в дверь министерства иностранных дел прошмыгнула коза.

 

Местная буржуазия усиленно старалась подражать Западу и гонялась за стилем больших городов, корча из себя аристократию, что подчас выглядело комично и грустно, когда на фоне плохо одетой толпы виднелись лица в цилиндрах и белых перчатках.

 

Наш журнал в Риге хирел. После долгих хлопот удалось перенести его издание в Каунас. Но даже при "левом" правительстве не нашлось официальной организации, которая согласилась бы помогать нам. Пришлось мне стать и редактором и издателем и все расходы принять на себя. Это значило, что нужно сокращать расходы на личные нужды. Получая приличное жалованье как заведующий "Эльтой", я тем не менее жил теперь очень скромно, семье в Ригу почти ничего не посылал, оставив ее фактически на содержании моей, жены - учительницы, а львиную долю зарплаты тратил на типографию и другие нужды журнала. Между тем квартиры в Каунасе были дорогие. За небольшую комнату я платил 150 литов, что составляло около четверти моего месячного оклада. Пришлось поискать комнату подешевле; в нее ходили через мастерскую сапожника. Столь "плебейские" повадки ответственного чиновника могли бы шокировать великосветских знакомых. Но таковых у меня не имелось, а моих демократических друзей эта простота вполне устраивала.

 

Самым близким в то время человеком был мне А. Герутис, с которым мы несколько лет вместе сидели на школьной скамье, а затем работали в Риге. Я иногда заходил в гости к его семье в каунасское предместье. Там же жил поэт А. Римидис, через которого я познакомился со многими писателями. В дружеских беседах мы часто затрагивали политические темы. Герутис говорил: "По-моему, наилучшая партия - социал- демократическая, ибо она и государственная и самая прогрессивная. Я думаю вступить в нее. Ляудининки - ни то ни се, гнилые либералы, которые бросаются то вправо, то влево. Сегодня они с социал-демократами, а завтра, того и гляди, начнут флиртовать с хрисдемами. В деревне ляудининки имеют некоторое значение, а в городе у них нет никакой базы". Я тогда не входил еще ни в какую партию. Но как-то само собой получилось, что с ляудининками мне приходилось часто вместе работать, и они считали меня "своим". Однако, отвечая Герутису, я сказал: "Не берусь защищать ляудининков, но что касается социал-демократов, то ясно, что в Литве они не имеют и не будут иметь перспективы. Рабочие идут за коммунистами, ибо их лозунги и цели рабочим понятнее и ближе. Коммунисты прямо зовут рабочих на борьбу с целью взять власть в свои руки, а социал-демократы призывают смириться и довольствоваться жалкими пособиями. Что касается ляудининков, то они могут сыграть значительную роль в крестьянстве, особенно если удастся вырвать деревню из-под влияния церковников. Еще не знаю, какой путь я изберу, но скорее стану ляудининком, чем социал-демокра-

 
стр. 113

 

том, а если склонюсь влево, то уж прямо к коммунистам". В дальнейшем я не раз вспоминал этот разговор, когда Герутис после фашистского переворота 1926 г. начал клониться вправо и стал таутининком, а затем одним из активных националистических деятелей в эмиграции, а я позднее стал коммунистом.

 

В сентябре 1926 г, мне пришлось совершить поездку в Ригу и Таллин. Там я познакомился с коллегами, директорами местных телеграфных агентств Берзинем и Линтропом. На обратной дороге вид белых берез в утренней мгле навеял лирическое настроение, и я написал стихотворение "Литовец в Эстонии" *:

 
Мне утренний дымок махнул рукою, 
Приветливо склонились предо мною 
Вершины светло-золотых берез: 
Тут рады уроженцу Жемайтии, 
Который под ее дубами рос. 
И, край эстонский посетив впервые, 
Сердечно я приветствовать могу 
Народ эстонский: "Эсти, элагу!" 
Как стыдно вспомнить мне, попав сюда, 
Что было время мрачное, когда 
Здесь больше, чем чумы, боялись люди 
Опустошительных набегов Жмуди: 
Пришелец села целые сжигал 
И девушек эстонских умыкал, 
Он промышлял насильем и разбоем 
И все-таки считал себя героем. 
Да будет позабыта навсегда 
Та давняя проклятая вражда! 
Да возведут народы наши вместе 
Просторный дом согласья и труда, 
Где будут жить в любви Литва и Эсти!

Берзинь и Линтроп познакомили меня с работой телеграфных агентств и с журналистско- писательской средой своих стран. Особенно запомнилась встреча с выдающимся эстонским скульптором и художником Яном Коортом. Уже пожилой человек, он откровенно выражал критическое отношение к буржуазным порядкам, резко бранил эстонскую интеллигенцию, которая удаляется от народа, погрязла в мещанстве и увлекается западноевропейской мишурой. Вскоре Коорт эмигрировал в Австралию, а затем переселился в Советский Союз.

 

После моего возвращения произошло знаменательное для Литвы политическое событие: премьер-министр М. Слежявичюс поехал в Москву. Там был подписан договор о ненападении между Литвой и СССР. Вместе с договором был подписан протокол, в котором Советское правительство вновь подтвердило свою позицию о полном праве Литвы на Вильнюс. Это имело большое значение для укрепления общеполитического положения Литвы. Сближение с Советским Союзом явилось большой опорой в период нарастания агрессивных намерений у Пилсудского, ставшего в мае 1926 г. диктатором в Польше после произведенного им переворота. Еще 15 марта 1923 г. конференция представителей Англии, Франции, Италии и Японии признала право Польши владеть Вильнюсом. Антанта считала это "соломоновым решением": назвав литовской Клайпеду, через месяц согласиться с отторжением от Литвы ее столицы Вильнюса. Теперь ясное и четкое заявление Советского Союза было встречено литовским народом с большой радостью.

 

А во внутренней политической жизни Литвы подписание договора с Советским Союзом вызвало бурю. Хрисдемы прекрасно понимали его значение и использовали событие для яростных нападок на правительство. Обсуждение в сейме вопроса о ратификации договора проходило весьма бурно. Хрисдемы кричали о "красной опасности", об "угрозе" для Литвы, о растущем влиянии коммунистов. Использовали они и либеральное отношение правительства к культурным запросам национальных меньшинств, а

 

 

* Перевод Л. Тоома.

 
стр. 114

 

также инциденты, происходившие возле костелов. После снятия военного положения поляки начали организовывать крестные ходы на открытом воздухе с песнопениями на польском языке. Националистически настроенные литовцы старались перекричать их литовскими духовными песнями. Это соревнование часто превращалось в потасовки, причем в ход пускались не только кулаки, но и трости, палки, бутылки, кирпичи и даже огнестрельное оружие. "Эльта" передавала сообщения об этих инцидентах в официальном тоне. Поэтому в хрисдемской печати телеграфное агентство называли "большевистской трибуной". Когда через "Эльту" было передано официальное сообщение, содержавшее отрицательную характеристику полковника Григалюнаса-Гловацкиса, взятую из его послужного списка, он возбудил против меня судебное дело. Этот полковник был известен крайне реакционными взглядами и приобрел незавидную славу палача в 1919 г., когда он без суда и следствия расстрелял много людей, лишь подозревавшихся в сочувствии коммунистам. Теперь он вместе с отставным майором Томкусом издавал фашистскую газету "Таутос валя" ("Воля народа"). Мировой судья дело прекратил, но в лице Григалюнаса-Гловацкиса я приобрел опасного врага.

 

В университет, где я учился, поступил вышедший на волю после амнистии Каролис Пожела, секретарь ЦК подпольной Компартии Литвы. Он редактировал профсоюзный орган "Дарбининку атотовас" ("Представитель рабочих") и много времени отдавал нелегальной партийной работе. Узнав, что в университете учится и Пожела, Григалюнас- Гловацкис, ставший студентом юридического факультета, пожелал его увидеть. Когда один студент в столовой показал ему Пожелу, тот промолвил: "Вот он какой, большевистский комиссар. Надо намотать на ус. Когда-нибудь придется с ним столкнуться". Привлекали всеобщее внимание скромная, очень красивая девушка Саломея Нерис, стихи которой стали появляться в печати, и еще один начинающий поэт - Антанас Венцлова. Большие надежды подавал литературный критик П. Анцявичюс. Колоритной фигурой среди студенток была Аня Кмитайте, не скрывавшая своих левых настроений. Она хорошо знала советскую литературу и пропагандировала ее. Лишь впоследствии я узнал, что Анна поддерживала связь с коммунистическим подпольем.

 

Через поэта А. Римидиса я познакомился с Казисом Бинкисом. Он подражал Маяковскому и был у нас зачинателем футуристического течения, участники которого группировались вокруг журнала "Кетури веяй" ("Четыре ветра"). В эту группу входил тогда и Венцлова. Вот одно из моих стихотворений той поры:

 

"Пестрый балаган"*

 
Здесь все, что ты ни видишь, продается: 
И честь, и слава, и живое слово, - 
Все, для чего жить стоит и бороться, 
И даже капли пота трудового. 
На сцене в главной роли - фигурантка; 
Богач ее находит вне сравнений. 
К дегенерату ходит гувернантка, 
И в дворники определился гений. 
Поэт поет о Деве Непорочной 
И тут же с девкой уличной флиртует, 
А фарисей Христом клянется точно 
И тут же им спокойненько торгует. 
Здесь гнусные прелюбодеи слова 
Скулят в патриотическом угаре... 
О, балаган позорно-бестолковый, 
О, эти омерзительные хари!

3. Буржуазные контрасты

 

Одним из знаменательных дней в том году было 9 октября, когда мне впервые пришлось увидеть, как отмечался день национального траура по поводу захвата Пилсудским Вильнюса. В связи с тем, что заключенный с Советским Союзом договор вновь подтверждал права Литвы на Вильнюс, этот день отмечался с особым пафосом. Цент-

 

 

* Перевод А. Арго.

 
стр. 115

 

ральным моментом явилась минута траура, которая проводилась ровно в 12 часов дня. На аллею Лайсвес вышло больше народа, чем обычно. Когда часы на башне военного музея начали отбивать полдень, раздались звуки фабричных гудков и сирен, зазвонили колокола. Все движение прекратилось. Остановились автомашины, конка, извозчики. В молчании стояли люди, мужчины сняли головные уборы. В ту минуту прервалось движение по всей стране. В этот же день прошли собрания, на которых выступили представители разных партий. Однако демонстрация единства не имела ничего общего с подлинным единством.

 

О другом единстве, об объединении всех прогрессивных сил против реакции говорили коммунисты. Официально этим именем они не могли называться, ибо компартия оставалась под запретом. Однако коммунисты действовали очень активно, используя все легальные и иные возможности. Особенно сильным было влияние компартии в профсоюзах. Коммунисты предлагали социал-демократам создать единый фронт. Ведь политическое положение в Литве все осложнялось. Большую опасность составляла угроза со стороны Польши, где власть захватил Пилсудский, происходивший из литовских помещиков. Внутри страны все более наглели авантюристические круги из среды хрисдемов и открытых фашистов. Поэтому коммунисты предлагали объединить силы трудящихся для защиты демократических свобод и независимости. Эти мысли компартия излагала в нелегальных воззваниях и прокламациях. Она призывала трудящихся не доверять буржуазии, а самим позаботиться о своей судьбе. Коммунисты требовали вооружить рабочих и крестьянскую бедноту и запретить фашистские организации.

 

Молодой коммунист Пиюс Гловацкас в конце сентября прямо говорил об этом на собрании в кинотеатре "Иллюзия". Он ярко очертил угрозу со стороны фашистской реакции, которая становится ныне особенно опасной. "Демократическое" правительство разрешает фашистам организовываться, в то же время ограничивая и подвергая преследованию деятельность рабочих и сельско-бедняцких групп. Гловацкас призвал собравшуюся молодежь требовать свободы для рабочих организаций. После этого выступления политическая полиция, руководимая социал-демократами, арестовала Гловацкаса, обвинив его в призыве к вооруженному восстанию. Вообще социал- демократы решительно отказывались от создания единого фронта с коммунистами. Оторвавшиеся от рабочих масс вожди социал-демократов Кайрис, Белинис и другие с ужасом взирали, как падал в глазах трудящихся их престиж и как росло влияние коммунистов. Сами они не осмеливались выступать на митингах и посылали туда более молодых. Однако рабочие и тем часто не давали разинуть рта или же сопровождали их выступления свистом, а коммунистических ораторов награждали овациями. Лидеры социал-демократов все больше тосковали по "спокойной оппозиции", а особенно министр внутренних дел Владас Пожела. Раньше, когда министры от хрисдемов полицейскими мерами ликвидировали забастовки рабочих, социал-демократы использовали это как повод для критики. А теперь они сами выступали в роли усмирителей. И они напряженно ждали того момента, когда ляудининки столкуются с хрисдемами или хотя бы с примыкавшим к ним "Крестьянским союзом"...

 

Еще с детских лет я помнил строку из учебника географии: "Ковно-первоклассная крепость". Но в 1915 г., когда началось германское наступление, эта крепость была занята немцами довольно легко. А в 1926 г. ее громадные казематы использовались в других целях. В одном из них помещался государственный архив, в другом была устроена военная тюрьма, а IX форт превратили в отделение каторжной тюрьмы. В этой сырой, холодной и самой тяжелой по режиму из литовских тюрем содержались политические заключенные. В остальных же фортах ютилась каунасская беднота. Как-то с несколькими друзьями-журналистами я побывал в III форте. Уже издали мы увидели людей, слонявшихся перед стенами каземата. Налицо были все признаки нищеты: исхудалые лица, лохмотья, полуголые детишки со вздутыми животами, рахитики. Войдя в помещение каземата, мы увидели, что там полным-полно людей. Многие лежали на кое- как сколоченных нарах, иные просто на земле, подостлав лохмотья. Тут была и молодежь, и старики, и дети. Воздух стоял спертый, тяжелый, было сыро и сумрачно, свет едва пробивался в небольшие окна. Раздавались стоны больных, детский плач. Эти горемыки чего-то ожидали от "свободной" Литвы, но не дождались ничего, кроме скудного подаяния. Изредка кто-нибудь из них получал случайную работу на день-другой. Отсюда приходили в город их попрошайничавшие дети. Отсюда и из

 
стр. 116

 

других предместий шли оборванные девочки, назойливо предлагавшие жалкие цветочки. Отсюда уходили на городские улицы торговать собой девушки.

 

"Что собираетесь вы делать дальше?" - спрашивали журналисты. Никто не мог дать нам вразумительного ответа. Возвращаться в деревни, откуда они прибыли с надеждой устроиться в городе? Но не от хорошей жизни покидали они родные села, где было так много лишних рук и ртов. Ждать лучших времен в Каунасе? Они уже долго ждут и никак не могут дождаться. Может быть, податься в Бразилию или во Францию, куда их уговаривают поехать вербовщики рабочей силы? Таким выходом уже воспользовались тысячи литовцев, эмигрировавшие главным образом в Южную Америку. Но у других еще теплилась надежда на какой-то выход: ведь правительство было "социалистическим" и оно обещало ликвидировать безработицу. Молодежь, которая ходила на собрания и там слышала речи не только социал-демократов, но и коммунистов, смеялась над теми, кто полагался на эти надежды. Она уже поняла, что правые социал-демократы - прислужники буржуазии, предатели интересов трудового народа. Она сама на деле убедилась, как социал-демократы яростно борются не против буржуазии, а против коммунистов, которые стремятся к власти трудящихся. Трудно было найти существенную разницу между социал-демократами и хрисдемократами, шедшими к рабочим с молитвенниками и проповедями о терпеливости и надежде на божью волю.

 

На этом мрачном фоне положения бедноты особенно страшным казался либерализм, проявлявшийся правительством по отношению к помещикам. Выплата выкупа помещикам за отчужденную землю была пока прекращена. Но ничего реального для продолжения земельной реформы не делалось. В то время, как трудовой люд бедствовал, помещица Серебрякова, которой принадлежала целая часть города - Вилиампольская слобода, возбудила судебное дело против всех вилиампольцев, требуя уплаты ей аренды за участки, на которых построены их дома. В Каунасе имелись еще трущобы и иного рода, из числа тех, которые Куприн называл "ямами". Вот Клайпедос гатве (Клайпедская улица), печально популярная в те времена. Блавещунас, шеф протокольного отдела министерства иностранных дел, обслуживая иностранных дипломатов, поставлял с этой улицы некоторым из них литовских девушек. Рядом с Клайпедос гатве располагалась целая сеть других улиц и переулков того же назначения. Когда я как журналист зашел однажды на улицу, носившую имя знаменитого философа Канта, а потом свернул на Клайпедскую, взору предстали такие картины открытого разврата, что это не поддается никакому описанию.

 

Где же выход? Один из них предлагала буржуазия, и мне пришлось вскоре услышать о нем во время приема в честь маркиза де Рогана. Это был потомок некогда знаменитой ветви французских князей Роганов. Он принадлежал к влиятельной части старинной аристократии, которая играла немалую роль в республиканской Франции. Будучи руководителем какого-то отдела Лиги Наций, Роган посетил страны Прибалтики. Речь зашла о безработице. Обед уже кончился, когда за чашкой кофе и рюмкой ликера сытые богачи заговорили о тех, кто ютился в трущобах. С улыбкой на устах бывший премьер- министр Л. Бистрас говорил, что безработица в Литве неизбежна и тщетны все усилия ликвидировать ее. Нет основания ожидать какого-то значительного развития промышленности, а в деревне безработных становится все больше. Далее он категорически заявил, что единственный выход - это эмиграция. Все, не находящие работы в Литве, должны уехать в Аргентину, Бразилию, Африку, Австралию. Из Литвы ежегодно обязаны уезжать 30000 человек. Это "нормально", ибо таков годовой прирост населения, говорил Бистрас. С этим мнением своего лидера полностью соглашались хрисдемы Пакштас и Тураускас. Они добавили, что постоянная эмиграция станет хорошим средством против роста влияния большевиков.

 

Между тем ляудининки и социал-демократы свято охраняли "неприкосновенное право частной собственности" и издавали все новые законы для охраны интересов фабрикантов и против забастовок рабочих. Кое-кто из "левых" тоже присматривался, как бы соорудить побогаче дом либо приобрести поместье или хотя бы хутор. А некоторые из них жаловались, что участие в правительстве приносит им "большие убытки", ибо такие деятели, как М. Слежявичюс или В. Пожела, будучи адвокатами, имели больше доходов, чем в качестве министров.

 

(Окончание следует.)



Опубликовано 03 декабря 2016 года

Нашли ошибку? Выделите её и нажмите CTRL+ENTER!

© Ю. И. ПАЛЕЦКИС • Публикатор (): Basmach Источник: Вопросы истории, № 6, Июнь 1970, C. 108-117

Искать похожие?

LIBRARY.BY+ЛибмонстрЯндексGoogle

Скачать мультимедию?

подняться наверх ↑

ДАЛЕЕ выбор читателей

подняться наверх ↑

ОБРАТНО В РУБРИКУ

Уважаемый читатель! Подписывайтесь на канал LIBRARY.BY в Facebook, вКонтакте, Twitter и Одноклассниках чтобы первыми узнавать о лучших публикациях и важнейших событиях дня.