БИОГРАФИИ ЗНАМЕНИТОСТЕЙ


ВИЛЬГЕЛЬМ II, император Германии


Вильгельм II родился 27 января 1859 года;
Германский император с 15 июня 1888 года;
Отрекся от престола 9/28 ноября 1918 года;
Умер 4 июня 1941 года в Доорне (Нидерланды), похоронен 9 июня 1941 года там же;
Отец — император Фридрих III (ум. 1888);
Мать — Виктория (1840—1901), («Императрица Фридрих») дочь королевы Англии Виктории (ум. 1901);
Брат Генрих (1862–1929), адмирал;
Сестры Шарлотта (1860–1919), Виктория (1866–1916), София (1870—1932), супруга короля Греции Константина I (ум. 1923);
Браки: (1) 27 февраля 1881 года с Августой Викторией (1858—1921), дочерью герцога Фридриха Шлезвиг-Гольштейн-Зондербург-Августенбургского; (2) 6 ноября 1922 года с Термином (1887—1947), дочерью Генриха XXII Ройсского (старшая ветвь);
6 сыновей, 1 дочь, среди них: наследный принц Вильгельм (1882—1951), Айтель Фридрих (1883–1942), Август Вильгельм (1887–1949)

Вильгельм II является не только последним германским императором, но и самой спорной фигурой среди германских императоров. Не только закат жизни Вильгельма II совпал с самой мрачной эпохой в истории Германии — затмение, которое пало в первой половине XX века на Германию и всю Европу, наложило соответствующий отпечаток на представление обо всем его долгом царствовании, хоть и без этого оно вовсе не было тем «золотым веком», о котором ностальгически вспоминают современники, бывшие в то время еще детьми.
Вильгельм II родился 27 января 1859 г. в берлинском дворце наследного принца. Родителями его были принц Фридрих Вильгельм Прусский и 18-летняя Princess Royal Виктория, старший отпрыск английской королевы Виктории. В Пруссии в то время правил бездетный Фридрих Вильгельм IV, но вследствие душевной болезни короля в скором времени было установлено регентство его брата Вильгельма (I). Так для его новорожденного внука открылся путь к прусской королевской короне, а затем, после 1871 года, и к императорской короне Германии.
Роды оказались очень тяжелыми, и посвященные всерьез говорили о том, что принц вообще чудом остался жив. Ребенок находился в заднем предлежапии. В то время 98% процентов таких детей погибало при рождении. Дело осложнилось еще и тем, что руки ребенка находились над его головой, и когда врач с силой потянул его левую руку на себя «и за вышеупомянутую руку» повернул его в родовом канале, произошел разрыв нервов, связывающих плечевое сплетение с шейным участком спинного мозга, (с.510) в результате чего вся мускулатура левой руки от плеча до пальцев оказалась дезиннервированной. Левая рука Вильгельма просто безжизненно висела и была ни на что не пригодна. Со временем ее свело в судорожной «контрактуре». Вскоре выяснилось, что, кроме того, у мальчика появилась кривошеесть. Спустя десятилетия проявились и другие последствия этой родовой травмы.
В середине XIX столетия представления врачей о сложной структуре нервов в шейно-плечевой области были весьма расплывчатыми. Лейб-медики исходили из того, что имеет место временный паралич руки вследствие механического сжатия при родах. Поэтому был назначен ежедневный душ из морской воды и физиотерапия — электризация различными видами тока. Руку распрямляли и вытягивали при помощи специально сконструированной для этой цели «рукораспрямительной машины», здоровую правую руку привязывали к туловищу в надежде, что мальчик поневоле начнет пользоваться левой, свежеубитых диких животных разрезали и прикладывали к больной руке для того, чтобы в нее перешла жизненная сила. Кроме того, он на протяжении ряда лет должен был носить «машину для прямодержания головы», пока наконец родители и врачи не решились на операцию рассечения шейной кивательной мышцы, после чего кривошеесть исчезла. Читателю нетрудно представить себе психические последствия такого лечения, тем более что с медицинской точки зрения оно было совершенно бессмысленным.
Однако самая тяжелая родовая травма не принадлежала к числу видимых повреждений. Во время родов матери на протяжении нескольких часов давали хлороформ, и ребенок также оказался под наркозом. Возникшее вследствие этого кислородное голодание усугубилось действием спорыньи, которую неоднократно получала мать, в результате чего схватки приняли судорожный характер. При заднем предлежании всегда происходит передавливание пуповины, за счет чего на несколько минут прекращается поступление кислорода в мозг ребенка. Во врачебном отчете сказано, что принц Вильгельм появился на свет «в значительной степени без признаков жизни», и уже задолго до этого акушеры отмечали, что «биение пуповины было замедленным, слабым и почти замирающим». Этот анамнез позволяет с большой степенью вероятности сделать диагностический (с.512) вывод о том, что Вильгельм уже при рождении получил легкое повреждение мозга. Такого рода патология проявляется обычно в нарушениях поведения типа гиперактивности, повышенной раздражительности, ослаблении способности к концентрации внимания, склонности к импульсивным действиям и недостаточной стойкости, способности «держать удар».
Гордая мать Вильгельма очень страдала из-за физической и духовной неполноценности сына. Ее первенец, которому по монархической традиции предстояло стать королем и императором, должен был стать не меньше чем «вторым Фридрихом Великим». На пути этой мечты становились его физическое увечье и интеллектуальная посредственность, к которым вскоре прибавились и недостатки характера. С самого начала мать жаловалась на его верхоглядство и лень в учебе, душевную холодность и высокомерие. Эта вообще-то чрезвычайно умная женщина просто не в состоянии была смириться с тем, что поставленная ею цель на самом деле не соответствует возможностям ее сына, что она требует от него невозможного. Юный принц постоянно видел разочарование матери и в ответ пытался утвердить собственное Я через отказ в выражении нормальных сыновних чувств и бунт.
Когда Вильгельму исполнилось шесть лет, ему назначили военного гувернера и гражданского воспитателя. Король и его военный кабинет неоднократно пытались назначить на первый из этих постов кого-либо из заслуженных военных, в частности, будущего имперского канцлера фон Каприви или начальника генерального штаба графа Вальдерзее, но наследному принцу и его супруге удалось добиться того, чтобы на должность военного гувернера попадали более покладистые люди, вследствие чего они всегда оставались в тени гражданского воспитателя и не оказывали ему серьезной конкуренции. На должность гражданского воспитателя был назначен доктор Георг Хинцпетер, чрезвычайно строгий кальвинист, который оставался при Вильгельме до его совершеннолетия и, но выражению наследной принцессы, «имел неограниченное влияние» па своего воспитанника. Правда, поначалу мать и воспитатель были едины в том, что лишь беспощадная муштра позволит успешно подготовить принца к успешной «работе по специальности». Это были годы объединения империи, (с.513) и отец часто и подолгу бывал на войне, но и без этого он всегда безоговорочно доверял жене.
Однако ситуация была такова, что даже откровенно садистские методы Хинцпетера не принесли существенных результатов, и вскоре он начал жаловаться на невнимательность, лень и «фарисейский» характер воспитанника, но в первую очередь на его «эгоизм, достигший почти кристаллической твердости», который образовал «глубинное ядро его личности». Первые оценки типа «трудный, очень трудный» относятся к 1874 году. Хипцпетер упустил, по всей видимости, лишь то, что в подобном развитии событий в какой-то мере повинны и его педагогические методы.
По предложению Хинцпетера был поставлен «беспримерный эксперимент» — в возрасте 15 лет наследник прусского престола был отдан в открытую гимназию в Касселе, не помогли даже протесты самого императора. Наследная принцесса и Хинцпетер при этом преследовали три цели: Вильгельм должен был получить современное воспитание, как можно дольше оставаться вдали от придворной и военной жизни Берлина и, самое главное, свободная конкуренция со способными сыновьями бюргеров должна была «обломать» его, то есть он должен был осознать, что не представляет собой ничего особенного и у него нет оснований для заносчивости.
В Касселе Хинцпетер ввел беспощадный режим. Принц вставал в пять утра и до занятий в гимназии, которые начинались в семь, должен был час заниматься с Хинцпетером. Наряду с домашними заданиями, с которыми он едва справлялся, Вильгельм получал уроки верховой езды, фехтования и рисования. Кроме того, преподаватели гимназии по вечерам проводили с ним дополнительные занятия по своим предметам. Обычно Вильгельм, совершенно обессиленный, падал в постель не раньше 10 вечера.
Несмотря на четко сформулированное желание родителей принца о том, чтобы он получил современное образование — под этим они понимали в первую очередь естественные науки и новые языки, Хинцпетер составил учебную программу так, что 19 часов в педелю приходились на древнегреческий и латынь, 6 — на математику. Прошел почти год, прежде чем удалось подобрать подходящих учителей по английскому и французскому языкам, но и (с.514) тогда этим предметам уделялось не более двух-трех часов в неделю. В предпоследнем классе естественные науки вообще не преподавались, в последнем было предусмотрено два часа физики. При дворе Вильгельм слышал французскую и английскую речь, он говорил на этих языках. По этим предметам у него было некоторое преимущество перед одноклассниками-бюргерами, но именно новым языкам программа Хинцпетера практически не уделяла внимания.
Когда ему исполнилось 18 лет, Вильгельм все же выдержал экзамены на аттестат зрелости с оценкой «хорошо», по его леность в учебе приводила родителей в полное отчаяние. «Он от природы ужасный бездельник и тунеядец, он ничего не читает, разве что идиотские истории... у него нет жажды знаний, — жаловалась мать в 1877 году — я боюсь, что его сердце совсем невоспитанно». Она писала, что у Вильгельма нет «скромности, доброты, доброжелательности, уважения к другим людям, способности забывать о себе, смирения», и желала, чтобы удалось «сломить его эгоизм и его душевную холодность».
Преодолев упорное сопротивление старого императора, который с трудом дал себя убедить в сословном соответствии невесты, наследной принцессе удалось настоять на женитьбе сына на Августе Виктории, принцессе Шлезвиг-Гольштейн-Зондербург-Августенбургской, которая была немного старше Вильгельма. Она очень надеялась, что под влиянием «Доны» у сына прибавится серьезности и сердечности, однако строго религиозная и интеллектуально весьма ограниченная будущая императрица не обладала ни способностями, ни желанием, необходимыми для такой миссии, да и объективно такой возможности у нее не было. Брак, заключенный 27 февраля 1881 года, не был счастливым, хотя в нем родились шесть сыновей и одна дочь.
Осенью 1877 года Вильгельм приступил к занятиям в Боннском университете, но вскоре у него обнаружилось хроническое инфекционное заболевание правого уха, вызвавшее серьезнейшие опасения не только за его рассудок, но даже и за жизнь. Английский хирург, обследовавший его по поводу заболевания уха, первым высказал сомнение в психической нормальности прусского принца. Он предостерегал, что Вильгельм «никогда не сможет быть нормальным человеком» и что время от времени у него будут случаться припадки ярости, во время которых он (с.515) будет утрачивать всякую способность к разумному суждению. Врач предсказал, что вступление на престол Вильгельма II «возможно, создаст опасность для всей Европы».
Человек, которому предстояло 30 лет провести на «самом могущественном троне мира», действительно обладал довольно странными свойствами. С самого начала современники были обеспокоены самолюбованием Вильгельма, которое граничило с манией величия. Еще не успев взойти па престол, он пригрозил: «Горе тем, кому я буду приказывать!». Еще до ухода Бисмарка он хотел «разнести в клочья» любого противника. Он один хотел быть хозяином в империи и не собирался терпеть кого-то еще. В Золотую книгу города Мюнхена он вписал такое изречение: «Suprema lex regis voluntas» (Воля царя — высший закон). Своему дяде, будущему английскому королю, он заявил: «Немецкую политику делаю я сам, и моя страна должна следовать за мной, куда бы я ни шел». В 1910 году он написал своей английской знакомой: «Германский император, король Пруссии делает то, что считает правильным и наилучшим», а что об этом думали министры или народ, никого не интересовало. Даже к прусскому военному министру и шефу военного кабинета он обращался так: «Эй вы, старые ослы!» На совещании адмиралов он орал: «Вы все ни черта не знаете. Что-то знаю только я и решаю здесь тоже только я». На императорских маневрах император заявил собравшимся офицерам, что «генеральный штаб ему не нужен, он сам все сделает со своими флигель-адъютантами».
Беспардонный тон этих высказываний нередко приобретал зловещее звучание. В одной из самых чудовищных своих речей в 1900 году Вильгельм дал немецким войскам, отправлявшимся в Китай, приказ вести себя подобно гуннам: «Если вы встретитесь с врагом, то для того, чтобы драться. Пощады не давать, пленных не брать. Тот, кто попадет в ваши руки, в вашей власти». Эта императорская речь привела к тому, что немцев и в паши дни за границей порой называют «the Hunes».
Агрессивность Вильгельма носила настолько стихийный и первобытный характер, что порой он обращал ее против собственного парода, против аристократов, против рабочих — ему это было безразлично. Выступая перед новобранцами, он вещал, что они должны убивать своих отцов (с.516) и братьев, если он даст такой приказ. Во время забастовки трамвайщиков от императора пришла такая телеграмма: «Я рассчитываю, что при вмешательстве войск будет убито не менее 500 человек». Он считал, что «пока солдаты не выгонят из рейхстага социал-демократических вождей и не расстреляют их, ничего не улучшится». В 1903 году Вильгельм рассказывал, как он собирается справиться с революцией: надо будет перестрелять всех социал-демократов, но лишь после того, как «они основательно выпотрошат евреев и богачей».
Но даже тех, кто уже знаком с такими высказываниями, не может не шокировать жестокость, с которой император говорил о еврейском меньшинстве в Германии: «Самый низкий, самый подлый позор, который только можно совершить над народом, немцы сами совершили над собой, — так писал он о революции, изгнавшей его с трона. — Однако немцев «натравило и совратило проклятое племя Иуды, которое пользовалось их гостеприимством! Такова была их благодарность! Ни один немец никогда им этого не простит и не успокоится до тех пор, пока эти паразиты не будут истреблены и стерты с лица немецкой земли! Это ядовитый грибок, разъедающий немецкий дуб!». Вильгельм II собственноручно написал это 2 декабря 1919 года.
Агрессивности сопутствовало «комедиантство», в котором зловеще сочетались жестокое и смешное. Князь Гогенлоэ вспоминал, что Вильгельм любил поворачивать кольца на своих пальцах камнями внутрь, причиняя при рукопожатии такую боль, что у его посетителей порой из глаз брызгали слезы. Болгарский царь публично получил от него увесистый пинок в зад. Русского великого князя он треснул маршальским жезлом по спине. А герцога Заксен-Кобургского и Готского император «форменным образом отколотил».
В дневнике одного швабского дипломата подробно описываются забавы императора во время морских путешествий. Здесь мы можем прочесть «об отвратительном зрелище», когда во время утренней зарядки «старых перечниц-генералов заставляют приседать, что они делают с искаженными лицами, император подбадривает их тумаками, они делают вид, что это отличие доставляет им несказанную радость, а сами сжимают в карманах кулаки и бранятся ему вслед, как базарные бабы». Граф Филипп Ойленбург (с.517) рассказывал, что однажды, находясь на императорской яхте, он вечером лег в постель и заснул, но «около полуночи был разбужен визгливым голосом императора у двери моей каюты. Он... гонял старых генералов по корабельным коридорам, заставляя их улечься спать». Во время второго марокканского кризиса адмирал фон Мюллер записал в дневнике: «Утром во время зарядки большое дурачество. Его Величество изволил перерезать ножом подтяжки Шоллю».
Участники таких морских вояжей и бесконечных охот старались выражаться самым невероятным образом, чтобы угодить императору. Вот какое письмо написал директор театра Георг фон Хюльзен одному имперскому графу из Гессена: «Я считаю, что Вам необходимо выступить в роли дрессированного пуделя!... Подумайте только: сзади подстрижено (трико), спереди длинная бахрома из черной или белой шерсти, сзади, под настоящим хвостом, нарисована дырка, а... спереди фиговый листок. Представьте себе, как будет чудесно, если Вы будете лаять, выть под музыку и показывать другие штучки. Будет просто замечательно! Я уже вижу как смеется Его Величество и мы все вместе с ним».
Граф Цайдлиц-Трюцшлер писал об императоре: «Он ребенок и останется ребенком навсегда», и так это было на самом деле. Люди из его ближайшего окружения в один голос утверждали, что Вильгельм так никогда и не стал зрелым человеком, более того, он не был в состоянии учиться на собственном опыте. Хорошо знавшие его современники также единодушно отмечали его чисто детскую склонность путать фантазию и действительность. Одна из невесток императора задалась вопросом о том, как это возможно, чтобы вообще-то такой разумный человек «внезапно утрачивал всякое чувство меры и начинал рассказывать самые фантастические вещи и сам верил в них. В одно прекрасное мгновение император может вдруг полностью выключиться, в такие моменты он совершенно теряет связь с реальностью и верит в самые невозможные вещи». Хороший пример такого отключения приведен в дневнике адъютанта Вильгельма, фон Ильземана. Здесь мы читаем, что император внезапно воскликнул: «Я наконец понял, какое будущее ожидает нас, немцев, в чем состоит наша миссия!... Мы станем вождями Востока в борьбе против Запада!... Стоит нам объяснить немцам, что англичане (с.518) и французы вовсе не белые, а черные, и мы сможем поднять немцев против этой шайки!».
Если бы даже в Германии полностью укрепился надежно обеспеченный конституционный строй, то подобная личность па троне все равно самым нежелательным образом подрывала бы престиж монархии и оказывала бы очень неблагоприятное влияние на политику Германии. Однако Вильгельм II был решительно настроен лично осуществлять политическое руководство и назначать только тех советников, которые должны были предварительно дать клятву быть лишь послушными инструментами его монаршей воли. Это должно было повлечь за собой катастрофические последствия. Но почему же государственные деятели Германии не сумели предвидеть этот бредовый замысел и предотвратить его осуществление?
С самого начала отец и сын Бисмарки решили разыграть козырь, представившийся им в лице Вильгельма против его либеральных родителей. Так, в 1884 году Фридрих Вильгельм был до глубины души оскорблен, когда на празднование совершеннолетия великого князя Николая в Петербург во главе делегации с подачи Бисмарка поехал не он, а его незрелый сын. В 1886 Вильгельму было разрешено то, чего так никогда не добился его отец, — стажировка в министерстве иностранных дел. Это произошло под влиянием Герберта фон Бисмарка, сына канцлера, под сильное влияние которого попал Вильгельм. Ободренный таким ходом событий, он вступил в личную переписку с Александром III, поступок в нормальных условиях совершенно немыслимый. Позднее, когда на русский престол вступил «Ники», это явление приобрело зловещие и опасные формы.
Пропасть между Вильгельмом и его настроенными проанглийски и проеврейски родителями расширялась не только усилиями Бисмарка, свою роль сыграли здесь и патологические наклонности самого принца. Высшего пункта взаимная ненависть достигла тогда, когда сестра Вильгельма Виктория захотела выйти замуж за принца Александра фон Баттенберга, который, будучи правителем Болгарии, не давал покоя русскому царю и в 1886 был свергнут в результате организованного Россией переворота. Вильгельм, недолго думая, заявил, что «всадит этому проклятому полячишке пулю в лоб», если ничего другого не получится (с.519), то он «просто прибьет этого Баттенберга». Ненависть его к матери и к Англии еще более усилилась, когда в 1887 году стало известно, что у его отца рак гортани. Теперь свою английскую бабушку он презрительно называл «императрицей Индостана» и заявлял, что пора бы уж ей и помереть. Мать и сестру он называл «английской колонией», врачей, которые лечили отца, — «еврейской шайкой», «негодяями» и «отродьем сатаны», которые «до гробовой доски» заражены «расовой ненавистью» и «германофобией».
Когда умер Вильгельм I и на престол взошел смертельно больной император Фридрих, наследный принц писал о том, что испытывает «чувство глубокого стыда за падение ранее столь высокого и неприкосновенного престижа моего дома». «Самым страшным» казалось ему то, что «герб нашего рода запятнан, а империя загнана на край гибели английской принцессой, которая приходится мне матерью». По его мнению, не было и не могло быть предела ненависти к Англии, и он предостерегал: «Пусть Англия остерегается того времени, когда я смогу сказать свое слово». Когда после 99 мучительных дней своего правления умер отец, первым свершением нового императора стала акция, которую нельзя отнести к категории действий, присущих здоровому человеку: он приказал своим гвардейским гусарам фактически взять под арест в Новом дворце потрясенную горем мать якобы из опасений, что она переправит в Англию какие-нибудь документы.
Вступив 15 июня 1888 года на трон, Вильгельм, не особенно стесняя себя требованиями приличий, чуть ли не в тот же день отправился в разъезды, вначале в Россию, затем в Австрию и Италию, на следующий год в Грецию и Турцию. Затем он отправился в первое «Северное путешествие», ставшее затем ежегодным. В первые же недели произошел совершенно немыслимый инцидент с представителем английской королевской династии, который наряду с его отношениями с матерью надолго осложнил англо-германские отношения: германский император потребовал, чтобы на время его пребывания в Вене английский принц Эдвард, его дядя, покинул австрийскую столицу. В одной из своих первых речей он публично назвал наследника британского престола чуть ли не идиотом за то, что тот одобрил примирение между Францией и Германией. (с.520) Германский император готов был скорее пожертвовать жизнью 42 миллионов немцев, чем отдать французам хотя бы один камень Эльзаса и Лотарингии.
Конечно же, нормальные отношения между новым императором и всесильной «династией Бисмарков» не могли сохраняться долго. Новый начальник генерального штаба граф фон Вальдерзее сам хотел стать канцлером и совместно со своей благочестивой женой-американкой плел интриги против старого государственного деятеля. Под влиянием Вальдерзее Вильгельм поддержал антисемитское «христианско-социалыюе» движение, которое возглавлял придворный проповедник Штекер, в результате чего возник серьезный конфликт с Бисмарком. Вскоре после прихода Вильгельма на престол Штекер опубликовал высказывание Вильгельма, согласно которому тот «позволил бы старику передохнуть полгодика», а затем «стал бы править сам».
Наряду с Вальдерзее сильное влияние па Вильгельма оказывал Ойленбург, но этот близкий друг монарха в то время действовал в основном в интересах и по поручению «серого кардинала» из министерства иностранных дел Фридриха фон Гольштейна. И Вальдерзее, и Гольштейн были убеждены в том, что Бисмарк не допустит самодержавного правления Вильгельма. Эта клика исходила из того, что Бисмарк предпримет действия, которые произведут хаос и во внешней и во внутренней политике, что на годы сделает его незаменимым и неуязвимым. Более того, они опасались, что «старик» сумеет навязать императору своего сына Герберта в качестве «наследника». Если возникнет хаос, то, рассуждал Вальдерзее, один лишь Бисмарк сумеет достичь «большого успеха в войне» или справиться с тяжелыми «внутренними беспорядками», которые он сам же спровоцирует; тогда, после выхода из кризиса, он «будет прочно держать императора в своих руках». Во имя спасения монархии Гогенцоллернов от «династии Бисмарков» Вальдерзее, Ойленбург и Гольштейн связались с великим герцогом Баденским, баденским представителем в бундесрате бароном Адольфом Маршаллом фон Биберштайном, советником-докладчиком Паулем Кайзером и умеренным лидером консервативной партии Хелльдорфом. Эта группа вступила в контакт с Хинцпетером, который теперь жил в Билефельде, с генералом Лео фон Каприви, который командовал войсками в Ганновере. Кайзер, Хинцнетер и (с.521) журналист Франц сочинили ряд социально-политических документов, которые император к огромному удивлению Бисмарка и других министров зачитал на коронном совете, а 4 февраля 1890 года — без визы «ответственного по конституции» имперского канцлера Бисмарка — опубликовал их. 15 марта императору доложили о встрече между Бисмарком и лидером партии католического центра Виндтхорстом, которую организовал еврейский банкир Бляйхредер. Здесь уже «терпению» Вильгельма пришел конец. Рано утром он поднял 75-летнего канцлера из постели и после бурного объяснения потребовал от него прошения об отставке. Герберт фон Бисмарк также пожелал «перейти в оппозицию» вместе с отцом. Император назначил Лео фон Каприви имперским канцлером и премьер-министром Пруссии, а па место государственного секретаря министерства иностранных дел пришел барон Маршалл фон Биберштайн, не имевший совершенно никакого опыта во внешней политике. Начался «Новый курс».
Поначалу Вильгельм II еще был согласен сохранить инициативу за своими «ответственными советниками» в конституционных министерствах. В частности, он, по настоянию Гольштейна, отказался от продления секретного договора с Россией о взаимных гарантиях. Это оказалось тяжелой ошибкой и немедленно повлекло за собой братание России и Франции. Тем не менее в последующие годы император все чаще и глубже вмешивался в правительственные дела.
В июне 1891 года император «приказал» своему генералу-канцлеру представить на рассмотрение рейхстага объемный проект закона об армии, однако Каприви не согласился пойти на уступки, без которых нельзя было рассчитывать па поддержку большинства: клерикальный поворот в образовательной политике в Пруссии и сокращение срока службы в армии с трех до двух лет. Вето императора по первому вопросу в марте 1892 года повлекло за собой отставку министра по делам культов (Это министерство ведало также вопросами культуры и просвещения. – Прим. перев.) Пруссии графа Цедлиц-Трюцшлера. Каприви, оскорбленный и поставленный в глупое положение вмешательством императора, ушел с поста премьер-министра Пруссии, хотя Вильгельм пытался этому (с.522) воспрепятствовать. Новым премьер-министром и министром внутренних дел Пруссии стал консерватор, граф Бото цу Ойленбург, двоюродный брат Филиппа и родной брат гофмейстера графа Августа Ойленбурга. Это решающим образом ослабило позиции «ответственного правительства» в борьбе против Вильгельма и его «безответственных советников» при дворе и облегчило императору проведение тактики «разделяй и властвуй». У политиков эпохи Бисмарка, которые теперь оказались в роли наблюдателей, большое беспокойство вызывала концентрация власти в руках императора и недостаточная стойкость, проявляемая имперским и прусским чиновничеством, равно как и офицерским корпусом. В декабре 1890 года император произнес речь па школьной конференции, после которой развитие прусских гимназий пошло по совершенно новому пути. При этом «многих весьма удивило, что монарх вникает в такие детали и выступает с такой заранее продуманной и вполне сложившейся концепцией, которая практически не оставляет места для дискуссии, поскольку на таком фоне... высказывание любого другого мнения может быть воспринято как выступление против высочайшей воли». Удивительным было также и то, что «министр [по делам культов Пруссии фон Гослер], будучи до такой степени дезавуирован императором, не подал в отставку». Однако именно такой порядок вещей был типичен для стиля правления Вильгельма II.
Еще до отставки Бисмарка император назначил министром торговли Пруссии барона фон Берлепша и дал ему поручение проводить новую социальную политику. Когда нее выяснилось, что «благодарность» рабочих явно недостаточна, император в декабре 1891 года произнес перед новобранцами такую погромную речь, которая вызвала всеобщее опасение в том, что «он не видит... никаких путей решения рабочего вопроса, кроме силового». Два с половиной года спустя баденский представитель сообщал из Берлина: «Его Величество... приказал канцлеру принять меры против социал-демократического движения». Так как эти меры не нашли поддержки рейхстага, император нацелился па государственный переворот. В сентябре 1894 года и Кенигсберге Вильгельм призвал к борьбе за религию, нравственность и порядок против подрывных партий. За этим немедленно последовали отставки Каприви и Бото (с.523) фон Ойленбурга. «Ответственное правительство» было вынуждено смириться с законодательной инициативой монарха. «Законопроект о подрывных элементах» провалился лишь в рейхстаге. Император неистовствовал: «Теперь нам ничего не остается, кроме ружейного огня в первой инстанции и картечи во второй!» Однако он еще долго не хотел расставаться со своими планами.
Через четыре года после провала затеи с «Законопроектом о подрывных элементах» император — опять же в публичной речи и без предварительных консультаций с «ответственным правительством» — анонсировал «Законопроект о защите желающих трудиться». Лишь нехотя подчинились министры императорскому приказу, но при разработке проекта высказывали опасения, что «император останется им недоволен по причине недостаточного радикализма». Эти опасения вполне подтвердились — по пути в Палестину Вильгельм II собственноручно заострил каждый пункт законопроекта. Ответственный за этот проект государственный секретарь не смог добиться даже указаний о том, в какие сроки следует представить этот законопроект на рассмотрение рейхстага. Граф Посадовский получил лишь «приказ Его Величества... представить этот законопроект». Как и «Законопроект о подрывных элементах», так и этот «Законопроект о каторге» были остановлены лишь представителями партий в рейхстаге, а не чиновниками. Однако в Германской империи были две сферы, над которыми парламентского контроля не существовало: внешняя политика и армия.
Император Вильгельм II не удовлетворился возможностью время от времени вмешиваться в дела своих ответственных согласно конституции советников, он стремился к системе, в которой монарх действительно может принимать решения и проводить их в жизнь. Эту цель он пронес через многочисленные кризисы 90-х годов и в этом его поддерживали придворные милитаристы, Филипп фон Ойленбург и три «тайных кабинета»: по военным, военно-морским и гражданским делам. В руках монарха находились решающие инструменты власти: полномочия кадровых назначений и абсолютная власть верховного главнокомандующего вооруженных сил, благодаря которой он мог единолично решать все военные вопросы.
Уже при преемнике Каприви на посту канцлера, князе Хлодвиге Гогенлоэ-Шиллингсфюрсте, который уже (с.524) понемногу начинал выживать из ума от старости, Вильгельму удалось сменить последних министров, пытавшихся действовать самостоятельно. Удобный, покладистый канцлер, к тому же еще дядюшка императрицы, с удовольствием получал из придворной кассы секретное дополнительное жалование размером 120 000 марок в год и был совершенно не склонен ставить под угрозу столь теплое местечко. Он согласился на замену военного министра Бронзарта фон Шеллепдорфа на Генриха фон Гослера лишь после того, как тот клятвенно пообещал, что будет «всего лишь генералом своего императора». В 1897 году Гогенлоэ спокойно принял отставку самых талантливых советников: Маршалла фон Биберштайна, Беттихера и адмирала Хольмана. С этого времени и до самой своей отставки в октябре 1900 года старый князь, по его же собственным словам, был только «марионеткой» и «вывеской».
Таким образом, за первые 10 лет правления Вильгельма II соотношение сил между короной и людьми в правительстве, которые несли ответственность по конституции, радикально изменилось. Бисмарк правил фактически единолично, хотя в пропагандистских целях постоянно выпячивал вперед фигуру монарха — теперь же единолично правил император, а канцлер и министры превратились в простых исполнителей его воли. В 1899 году баденский наблюдатель Ойген фон Ягеман констатировал, что положение министров «по сравнению с прошлыми временами полностью изменилось». «Теперь, — писал он, — на место самостоятельных, влиятельных советников пришли чисто исполнительные органы, лишь повинующиеся высшей воле и решениям, которые могут быть приняты без их советов и даже вопреки их советам». Он далее писал, что министры теперь являются скорее чем-то вроде исполнительных секретарей, нежели советниками монарха, наделенными конституционными правами. Символично, что Вильгельм II даже лишил своих министров права подавать прошения об отставке: «он не желает, чтобы впредь такие прошения подавались по собственной инициативе, при необходимости он сам сообщит, что время для отставки уже наступило».
Поэтому заявление Вильгельма II, которым он сопроводил назначение своего третьего канцлера («Бюлов будет моим Бисмарком!»), не могло не прозвучать как издевательство, ибо Бернгард фон Бюлов должен был пообещать, что он будет совсем не таким канцлером, как трое (с.525) его предшественников. Бисмарк был могущественным министром, а Каприви и Гогенлоэ, как представители «правительства» и даже в какой-то степени парламента, все еще ощущали некоторую противопоставленность императору. С Бюловым вводилась уже совершенно иная система правления, ибо Бюлов рассматривал себя исключительно «как исполнительный инструмент Его Величества, до определенной степени как начальник его политического штаба». Еще 23 июля 1896 года он писал: «С моим приходом начался бы период настоящей личной власти в хорошем смысле этого слова».
Бюлов понимал, по каким законам он занял вначале пост государственного секретаря в министерстве иностранных дел, а затем и пост имперского канцлера. Он не вспоминал о самостоятельности и ответственности, с которой эти посты должны были быть связаны, в будущем все должно было опираться па «высочайшее доверие». Поддержка императора позволяла ему полностью держать в своих руках государственный аппарат, по меньшей мере, в гражданской сфере, но для того, чтобы и дальше пользоваться этой поддержкой, он обязан был ежедневно и ежечасно его «обрабатывать». «Если мне не удастся поддерживать постоянный (устный и письменный) контакт с Его Величеством, то постепенно достигнутый с таким трудом status quo расползется по швам», — признавался он в 1897 году. Бюлов, кроме того, прекрасно понимал, что он просто не имеет права на противоречия с монархом. «Предлагать Его Императорскому Величеству нечто такое, что не сможет принести Его же Величеству конкретного успеха, было бы с моей стороны безумием, и я не могу считать такие действия полезными» — в этом он однажды открыто признался Гольштейну, полностью раскрывая свою систему. Из канцлера империи он превратился в придворного, готового записывать высочайшие «приказы» даже на манжетах, лишь бы их, не дай Бог, не забыть. О том, что долг первого советника монарха состоит в том, чтобы отстаивать верные решения и бороться против принятия неверных, в этой обстановке тотального оппортунизма все как-то забыли.
В условиях такой системы взвешенная, продуманная политика решения внутренних проблем путем разумных реформ была столь же мало возможна, сколь и точно рассчитанная и, соответственно, просчитываемая другими (с.526) внешняя политика, которая бы отвечала интересам Германской империи в сложной международной системе государств. Вместо этого имел место полный застой в социальной политике на фоне углублявшихся социальных противоречий, во внешней политике был взят курс па агрессивные «зигзаги», угрожавшие то одной, то другой великой державе, который привел к тому, что почти все перестали доверять Германии и превратились в потенциальных, а затем и реальных ее противников.
Центральным элементом взятого в 1897 году курса на мировое господство Германии стало создание военно-морского флота. Архитектором этого в полном смысле слова «фантастического» замысла, в соответствии с которым империя к 1920 года должна была стать обладательницей колоссального флота, включавшего в себя 60 одних лишь линкоров, и причем Англия не должна была заподозрить, против кого это все нацелено, был назначенный Вильгельмом II адмирал Альфред фон Тирпиц. Военно-морское министерство под его руководством разработало подробные планы строительства кораблей. Однако истинным автором плана был император. Начиная с 1895 года, он все с большим упорством «продавливал» этот проект, который даже в министерстве иностранных дел справедливо называли «безбрежным», а в военно-морском министерстве полагали, что в рейхстаге не найдется и десятка человек, которые бы за этот проект проголосовали. Движущей силой программы усиления флота были не народ, не рейхстаг, не руководство империи, а император и шеф его тайного военно-морского кабинета адмирал фон Зенден-Бибран. Государственный секретарь Маршалл еще в 1895 году жаловался, что у монарха «в голове только военно-морской флот». К этому же времени относится и двухчасовой доклад императора о необходимости строительства броненосцев, поскольку лишь такие корабли могут «приносить победы в морских сражениях».
Посвященные, конечно же, понимали, против кого в первую очередь предполагалось использовать этот военно-морской флот. Осенью 1896 года Вильгельм посетил мать в Кронберге. Сразу же после этого она сообщила в Виндзор, что у ее сына возникла «абсурдная, фантастическая, дикая идея» — построив гигантский военно-морской флот, вырвать у Англии мировое господство для Германии, «to strain every nerve for Germany to succeed in outdoing England (с.527) — & wrest from her the position of supremacy she has in the world. I can do nothing, nothing» (выжать все жилы из Германии, чтобы превзойти Англию и вытеснить ее с той доминирующей позиции, которую она занимает в мире) — так писала она в отчаянии. Даже и без этой «измены» вдовствующей императрицы британское адмиралтейство едва ли не разгадало бы замысла Вильгельма, особенно после того, как он в июле 1900 года раструбил на весь мир: «Океан необходим для величия Германии... Теперь ни одно важное решение в мире не может быть принято без Германии и германского императора... И применить для этого все... в том числе и самые жесткие меры — не только мой долг, но и самая приятная моя привилегия».
Претензия на статус «мировой империи» толкала Вильгельма II на участие в любых конфликтах, в какой бы точке мира они ни возникали. Он предостерегал «народы Европы» от «желтой опасности». Присвоив себе титул Admiral of the Atlantic, он указывал Admiral of the Pacific, русскому царю, что миссия России — не в Европе, а в Восточной Азии. В 1898 году он объявил себя покровителем 300 миллионов мусульман мира. В 1894 году он потребовал аннексии Мозамбика, в 1896 году хотел отправить войска в Южную Африку, даже если это привело бы к «сухопутной войне» с Англией. Через три года он выслал англичанам оперативные планы войны против буров, изготовленные германским генеральным штабом по его заказу. В Южной Америке должна была возникнуть огромная немецкая колониальная империя за счет Соединенных Штатов. Американцам он пообещал, что в случае войны Соединенных Штатов против Японии прусские войска будут защищать Калифорнию. В переписке и беседах с англичанами он подчеркивал свои дружеские чувства к Англии и безобидность немецких военно-морских планов, и в то же время предлагал Америке начать совместную войну против британской мировой империи. Гольштейн, учившийся политическому искусству под началом Бисмарка, впадал в полную растерянность перед лицом непоследовательности и мании величия императора. Однажды он вынужден был констатировать, что Вильгельм II на протяжении шести месяцев потребовал от него три разные внешнеполитические программы: «Вначале сближение с Россией и Францией для защиты наших колоний от Англии; затем отдать наши колонии... той же самой Англии, теперь... и Россию, (с.528) и Англию по боку, и будем искать счастья у галлов». Гольштейн, однако, предположил, что у императора «имеет место нечто стихийно-эмоциональное, что побуждает его переносить личные антипатии на деловые вопросы».
Чем больше усиливалась власть Вильгельма II, тем сильнее становились опасения окружающих относительно его психической нормальности. Еще в 1891 году португальский дипломат Эса де Кейруш распознал, какую опасность несет в себе личность германского императора: возможно, что Вильгельм действительно мог привести империю к «прекрасным временам», но вероятнее все же была грандиозная катастрофа. «Вильгельм II в буквальном смысле играет в азартную игру жуткими «костями из стали», о которых когда-то говорил Бисмарк», — полагал Кейруш и предсказывал, что этот император либо «с небрежным величием будет из своего берлинского дворца управлять судьбами Европы», либо в один прекрасный день, исполненный меланхолии, сидя в лондонском отеле, «будет разглядывать помятую двойную корону Германии и Пруссии, извлеченную из эмигрантского чемоданчика».
И в Германии широкая публика громко заговорила о том, что император Вильгельм II, похоже, в припадке мании величия возомнил себя Цезарем. Опубликованная в 1894 году маленькая брошюрка историка Людвига Квидде о душевнобольном римском императоре Калигуле немедленно была воспринята как слабо замаскированные нападки на Вильгельма II. И в высших политических кругах Германии было немало людей, высказывавших подобные опасения. Бисмарк утверждал, что намеревался остаться на своем посту «лишь потому, что распознал ненормальное душевное состояние императора» и хотел предотвратить катастрофу империи. Гольштейн жаловался на то несчастливое обстоятельство, что склонность Вильгельма лететь на огонь, подобно светлячку, снова и снова вызывает у немецкого народа ассоциации с душевнобольными королями Фридрихом Вильгельмом IV Прусским и Людвигом II Баварским (с которым он, кстати, тоже был в родстве). Тайный советник упомянул также вывод ведущего лондонского специалиста, согласно которому «неустойчивость нынешнего императора является явным симптомом начальной стадии определенного психического состояния, которое, однако, следует в первую очередь оценивать и лечить не столько психологически, сколько физиологически. И прусский (с.529) военный министр Бронзарт вынужден был в 1896 году с ужасом констатировать, что «у Его Величества, похоже, не все в порядке». Вскоре по Берлину поползли слухи о том, что союзные князья совместно с рейхстагом намереваются объявить императора душевнобольным и вынудить его к отречению. Когда в 1897 году Вильгельм II публично заявил, что в средние века Вильгельма I причислили бы к лику святых, и при этом добавил, что по сравнению с «Вильгельмом Великим» Бисмарк и Мольтке были не более чем «подручными и пигмеями», то в тысячах немецких семей сложилось убеждение в том, что «высочайший оратор... собственно, уже невменяем». Прусский посланник в Мюнхене так писал о настроениях в Баварии: «Наши многочисленные здешние противники ликуют и втайне надеются на распад империи... Ожесточение достигло доселе небывалых размеров... Многие по секрету говорят, что Его Величество психически болен, даже в прессе появились такие намеки. Я же сам не рискую сказать, что я думаю о Его Величестве... Здесь со всей серьезностью обсуждают возможность государственного переворота в империи». С невероятной прозорливостью граф Монтс писал: «Создается впечатление, будто этого господина на какое-то время обуял злой дух, который затмил его разум и толкнул его на речи, до глубины души оскорбляющие нацию».
К этому времени осталось очень мало людей, которых такие предположения еще возмущали, и к ним относился граф Филипп цу Ойленбург, один из ближайших друзей императора. Он писал Бюлову, что говорить о том, что «император перевозбужден или, тем более, ненормален», значит, допускать «чудовищную предвзятость». Прошли годы, и даже Ойленбург вынужден был признать, что с императором не все благополучно. Летом 1900 года он писал Бюлову о страшном приступе ярости, случившемся у Вильгельма II на яхте «Гогенцоллерн»: «Когда Его Величество охватывает ярость, он теряет контроль над собой... Мне кажется, что это состояние очень опасно... и я просто не знаю, что делать». У Ойленбурга сложилось впечатление, «что он сидит па бочке с порохом». Через три года ему довелось увидеть взрыв этой бочки. Ойленбург рассказывал, что на яхте император как будто «блуждал в мире грез» и «его Я все больше превращалось в фантом». Ему хотелось плакать, когда его друг «с искаженным от злости лицом бросался на все новые и новые ветряные (с.530) мельницы». «Ни о каком самообладании уже не было и речи, — писал он канцлеру, — временами кажется, что он потерял последние остатки самодисциплины». И дальше: «Он громко орал, беспокойно озирался, нанизывал одну ложь на другую — все это произвело на меня столь тягостное впечатление, что я до сих пор не могу прийти в себя... Он нездоров, и это — самая мягкая из всех возможных формулировок». Для Ойленбурга стало очевидным, что «имеет место медленное изменение психического состояния нашего дорогого монарха», и он предвидел «полный коллапс», при котором император «погибнет в ужасных конвульсиях». Таким был приговор ближайшего друга.
Непоседливость императора, постоянные напоминания о «полномочиях Божьей милостью», оскорбительные высказывания в адрес «очернителей», осмеливавшихся критиковать его, речи на все мыслимые и немыслимые темы: живописи, богословия, археологии, этнологии, научной политики и т. д. производили тяжелое впечатление на общественность Германии. Пресса рассуждала о «маниакальных состояниях» в Берлине. Макс Вебер писал, что ему кажется, будто Германией управляет «орда умалишенных». Затем последовала и внешнеполитическая реакция: в 1904 году Англия присоединилась к Франции; попытка Германии разрушить этот союз, создав угрозу войны в первом марокканском кризисе, потерпела жалкий провал на международной конференции в Альхесирасе. В 1907 году, когда Англия заключила формальный союз с Россией, чаша переполнилась.
Вначале пытались искать козлов отпущения. Филипп Ойленбург уже давно не пользовался тем влиянием при дворе, которое у него было в добюловские времена, но в накаленной атмосфере Берлина того времени он и его «либенбергский кружок» были объявлены «злонамеренными советчиками» императора. Он и его друзья были вынуждены пройти через ряд скандальных судебных процессов по обвинению в гомосексуализме. Когда после этого более чем нечистоплотного спектакля в английской газете «Daily Telegraph» появилось «интервью» императора, гнев общественности обратился уже на него лично. Он заверял, что действовал строго в соответствии с конституцией, перед публикацией согласовав текст с канцлером, но содержание интервью было столь оскорбительно для нации и недовольство «режимом личной власти» Вильгельма II было (с.531) настолько сильно, что подобные тонкости никого уже не интересовали. Рейхстаг единогласно осудил «импульсивные высказывания субъективизма монарха, излияния эмоций и случайные ассоциации». Бюлов был уже не в состоянии защитить своего императора от бури возмущенной критики. Вильгельм удалился в Донауэшинген, улегся в постель, ни с кем не разговаривал и впал в «большую депрессию». Даже попытка шефа военного кабинета Хюльзен-Хезелера развеселить императора исполнением танцев в костюме балерины завершилась зловещим фиаско: во время исполнения «балета» с генералом приключился инфаркт, и он замертво свалился перед императором.
Наиболее примечательным в этом самом тяжелом конституционном кризисе вильгельмовской империи было то, что подвернувшаяся возможность для изменения системы не была использована. Несмотря на то, что многие отдавали себе отчет в психической и эмоциональной неустойчивости императора, рейхстаг удовлетворился его неопределенными обещаниями в будущем «соблюдать устойчивость политики империи и принципы конституционной ответственности». «Предатель» Бюлов был заменен тугодумом Бетманом Хольвегом, который располагал только внутриполитическим опытом, однако система осталась неизменной, она была лишь частично подорвана кризисом, но все так же катилась навстречу большой катастрофе.
Союзные князья знали истинное положение, но не желали открыто вмешиваться в дела Берлина. Старшая из сестер Вильгельма, Шарлотта, уже давно пришла к выводу, что ее брату место, собственно говоря, в психиатрической больнице. После скандала с «Daily Telegraph», когда рейхстаг столь жалким образом проявил свою беспомощность, она, будучи «истинной пруссачкой», предприняла попытку установить над Вильгельмом своего рода коллективное регентство во главе с принцем Людвигом Баварским. Она писала своему врачу, доктору Швенингеру: «Я хочу обработать немецких князей таким образом, чтобы они единодушно... явились к императору... и предложили ему свою помощь в интересах империи и от имени их народов па четко определенных условиях. Единство позиции и действий крайне необходимо и, на мой взгляд, является единственным, что еще может спасти ситуацию». Если же князья этого не сделают, то это станет позором для Германской империи и будет означать, что князья недостойны (с.532)
быть правителями. Но ни зимой 1908 года, ни 10 лет спустя, когда крах уже наступил, немецкие князья не попытались установить коллективное регентство. Всем известно, какую цену пришлось за это заплатить.
В последнее пятилетие перед войной положение и внутри страны, и па международной арене неуклонно ухудшалось. Крупномасштабная финансовая реформа империи провалилась, на выборах 1912 года правые партии потерпели сокрушительное поражение, и социал-демократы стали сильнейшей партией в рейхстаге. Затеяв авантюру с «прыжком пантеры» в Агадир, министерство иностранных дел, возглавляемое Кидерлен-Вехтером, добилось лишь сплочения рядов Антанты против центральных держав, в результате чего позиция третьего партнера, Италии, становилась все более сомнительной. Однако еще более зловещими были неудержимые события на Балканах, которые угрожали существованию габсбургской империи. Однако эти события не привели к появлению даже намека на реформы во внутренней и внешней политике. Из этого следует, что война рассматривалась как нечто само собой разумеющееся.
В последние предвоенные годы правительственная машина Германии уподобилась почти неуправляемой повозке, неудержимо катящейся в пропасть. Уже не было никакого коллективного органа, никакого штаба, который мог бы реалистично оцепить возможности и опасности. Повозка немецкого государства сломя голову мчится сквозь бурю, справа и слева воют волки, готовые напасть на лошадей, а на козлах сидят два беззаботных городских франта, имеющие столь же мало понятия о том, как обращаться с лошадьми, как и о местности, по которой они едут. Внутри же сидят господа, в руках которых находятся сильнейшая армия и второй по силе военно-морской флот мира, и эти господа настолько уверены в совершенстве своих стратегических планов, что даже не дают себе труда выглянуть в окно и убедиться в том, что повозка катится все еще по правильной дороге. Поэтому никто не смотрит на предупредительные знаки и не слышит тревожных криков соседей. В повозке находится также верховный главнокомандующий. На нем великолепный мундир, вид у него очень воинственный, но он не уверен в себе, смущен, растерян, и все же его постоянно тянет на грубые, агрессивные действия, которыми он пытается прикрыть свой страх и подтвердить свое мужество и авторитет. Агрессивность (с.533) приобретает параноидальный характер лишь тогда, когда высочайшее лицо чувствует себя обиженным, когда оно ощущает угрозу ущемления своего неустойчивого самолюбия.
Весной 1912 года британское правительство направило в Берлин министра обороны лорда Халдейна с предложением замедлить убийственную гонку военно-морских вооружений. Вильгельм II запретил и канцлеру, и государственному секретарю министерства иностранных дел встречаться с лондонским парламентером. Император и адмирал Тирпиц в грубой форме отвергли предложение о переговорах, а в заключение император заявил: «Мое терпение и терпение немецкого народа иссякло». Полгода спустя возникло впечатление, что Австрия и Германия могут поддаться искушению использовать Балканскую войну как повод для нападения на Францию и Россию, и тот же Халдейн торжественно объявил послу Германии в Лондоне, что Англия не потерпит немецкой гегемонии в Европе и выступит на стороне Франции. Англия, таким образом, просто заявила о своих интересах, но император Вильгельм II воспринял это как «воинственный вызов». Дни напролет он бушевал от ярости. Вот что написал он государственному секретарю: «В борьбе за существование в Европе, которую будут вести германцы (Австрия, Германия) против романцев (галлов) и поддерживаемых ими славян (Россия), англосаксы встанут па сторону славян». Он непрерывно бушевал по поводу предстоящей «расовой битвы» и «последнего сражения между славянами и германцами», в котором «англосаксы будут на стороне славян и галлов». Причиной этого, по его мнению, была «завистливость» и «страх перед тем, что мы слишком вырастем», со стороны этого «торгашеского парода». Наследнику австрийского престола он написал, что заявление Халдейна было «истинно английским», то есть «исполненным яда, ненависти и зависти», направленных против хороших отношений между Австрией и Германией. Принцип «balance of power» (равновесия сил) является «чепухой», которая превратит Англию «в нашего вечного врага». Вот что дословно написал император па полях одного из документов: «Лишь потому, что Англия слишком труслива для того, чтобы открыто бросить Францию и Россию на произвол судьбы, слишком нам завидует и ненавидит нас, другие державы лишаются права защищать мечом свои интересы». (с.534)
В таком возбужденном состоянии верховный главнокомандующий 8 декабря 1912 года созвал своих «верных сподвижников из армии и флота» на «военный совет» для того, чтобы по всей форме обсудить с ними наилучшее время и наилучший метод развязывания войны против мировых держав — Англии, Франции и России. Лично он выступал за немедленное начало войны: по его мнению, Австрии нужно было «как следует» нажать па Сербию. За этим последовало бы объявление войны со стороны России, что позволило бы Германии «со всей яростью вести войну против Франции». «Подводная война» и «минная война на Темзе» должны были удержать англичан от вмешательства в события на материке. Начальник генерального штаба фон Мольтке также считал, что большая война «неизбежна, и чем раньше она начнется, тем лучше», но полагал, что до ее начала «следует лучше обеспечить народный характер войны против России» в немецкой прессе. Один из высших адмиралов, также присутствовавший на этом «военно-политическом совещании», Георг Александр фон Мюллер, выразил в своем дневнике недовольство подобной нерешительностью. Он полагал, что народная поддержка большой войны была бы и так обеспечена, если бы «России, или Франции, или обеим сразу был предъявлен ультиматум, который обосновал бы наше право на войну». Однако решительный поворот в ходе совещания внес адмирал фон Тирпиц. Он довел до сведения участников, «что военно-морской флот был бы заинтересован в том, чтобы передвинуть начало крупномасштабных военных действий на полтора года», то есть до лета 1914 года!
Когда полтора года спустя в Сараеве прозвучали выстрелы сербского студента, оборвавшие жизнь наследника австрийского престола, «терпению» германского императора вновь пришел конец. «С сербами пора разобраться, и как можно скорее», — прокомментировал он доклад, поступивший из Вены. Действуя под лозунгом «Теперь или никогда!», Вильгельм дал указания военным, министерству иностранных дел и австрийскому руководству, которые послужили началом кризиса, подобного Тридцатилетней войне XX века. Был ли еще во всемирной истории случай, когда столь трагическое решение было принято со столь преступным легкомыслием?
Конечно же, решительность императора в дни июльского кризиса была столь же неустойчивой, как и его характер (с.535) в целом. Вскоре канцлер Бетман Хольвег обратился к императору, заклиная его проявить хотя бы внешнюю сдержанность и не бить в военный барабан столь же громко и отчаянно, как это делал наследный принц. Тут же последовали жалобы на непоследовательность верховного главнокомандующего со стороны военных. Кризис был позади, и армии в полной боевой готовности уже сосредоточились на границах Франции, Бельгии и Люксембурга, но последнее «да» отсутствовало — император в очередной раз «занервничал». В этот момент дело взяла в свои руки императрица, которая «надавила» на супруга, апеллируя к его мужской гордости: «Теперь нам ничего не осталось кроме войны, и мой муж, и шестеро моих сыновей пойдут на поле брани». Это сразу положило конец нерешительности императора. 30 июля после ужина в Новом дворце шеф гражданского кабинета отметил в своем дневнике «очень воинственное настроение» всей высочайшей семьи.
В таком настроении воинственной экзальтации Вильгельм II произнес в своем обращении к нации 4 августа 1914 года слова, соответствовавшие его фантастическому представлению о своей миссии вождя, которым суждено было сыграть важную роль в грядущей, еще более трагической дезориентации немецкого народа: «Я больше не знаю никаких партий, я знаю только немцев!» (Бурные аплодисменты, переходящие в овации!)
В этот звездный час Вильгельма II на его царствование и на Германию опустилась ночь. Император впадал в депрессии, от которых он уже полностью никогда не смог избавиться. В отличие от Николая II он ни разу не пытался взять военное командование напрямую в свои руки. Наоборот, армия чем дальше, тем больше отбирала у него властные полномочия, а в 1916 году вообще была установлена «тихая диктатура» Гинденбурга и Людендорфа. Иногда Вильгельм проявлял вспышки дикой агрессивности, как, например, в сентябре 1914 года, когда потребовал уморить голодом 90 тысяч русских военнопленных. В отношении политических целей войны он обычно поддерживал аннексионистские планы военных против более умеренного Бетмана. Он, правда, после длительных колебаний подписал злосчастный приказ о начале неограниченной подводной войны, который спровоцировал вступление в войну США. В «пасхальном послании» 1917 года император, вопреки настойчивым требованиям канцлера, дал лишь (с.536) весьма туманные обещания в отношении реформы прусского избирательного закона. В июле 1917 по ультимативному требованию военного командования Бетман Хольвег был отправлен в отставку.
Во время войны император продолжал вести обычный для него роскошный образ жизни, что не только отдаляло его самого от действительности, но и способствовало отчуждению между ним и народом. Что должны были ощущать солдаты, только что чудом выбравшиеся из верденского ада, при виде августейшей семьи, играющей в теннис? После провала большого наступления весной 1918 года положение центральных держав стало безнадежным, выход России из войны уже не менял положения. Президент США, теперь уже самой мощной державы Запада, Вильсон выставил в качестве предварительного условия заключения мира отречение Вильгельма II от престола. Политики в Берлине, а затем и генералы в Бельгии согласились. Перед лицом революционных волнений в Германии, и прежде всего развала дисциплины в стоящей во Франции армии, они сообщили императору, что пришло время спасаться бегством.
В ставке в Спа Вильгельм II попытался торговаться со своими полководцами: а может, ему стоит попытаться во главе армии триумфально вступить в Берлин? А может стоит отречься только от императорской короны и остаться королем Пруссии? Однако события уже полностью вышли из-под контроля императора. Канцлер империи принц Макс Баденский объявил об отречении императора и наследного принца de facto. Социал-демократ Шейдеман из окна рейхстага провозгласил Германию республикой.
Ранним утром 10 ноября германский император со свитой из 70 человек прибыл на голландскую границу у Эйсена. На следующий день граф Бентинк сообщил, что готов временно принять Вильгельма II в своем островном замке Амеронген. Здесь 28 ноября последний германский император подписал формальный акт отречения.
Вильгельм прожил еще 23 года, но уже никогда не покидал Голландию. Почти до самого конца он всерьез надеялся не только на реставрацию монархии Гогенцоллернов в Германии, но и на то, что сам еще вернется па престол. Несмотря на несбывшиеся надежды, закат его жизни прошел под знаком удовлетворения — новый фюрер успешно решил старые задачи с помощью людей его, (с.537) вильгельмовской, «школы». Агрессия против Польши, по его оценке, была проведена «замечательно», «в старом прусском духе», Вильгельм был просто счастлив. В июне 1940 года он трогательно приветствовал победоносные немецкие войска, проходившие через Доорн, направляясь во Францию. Он посылал восторженные телеграммы фюреру, с восхищением отзывался о «новом порядке», установленном Гитлером в Европе. Он писал: «Рука Господа созидает новый мир и творит чудо... Возникают Соединенные Штаты Европы под предводительством Германии». Осенью 1940 года Вильгельм писал в одном из писем об этой войне: «Череда чудес! Старый прусский дух короля Фридриха, Клаузевица, Блюхера, Йорка, Гнейзенау и т. д. вновь явил себя миру, как в 1871 году... Блестящие генералы, командующие армиями в этой войне, вышли из моей школы, в мировой войне они лейтенантами, капитанами и молодыми майорами сражались под моим началом. Ученики Шлиффена, они воплотили в жизнь его планы, разработанные под моим руководством. Они сделали это точно так же, как мы в 1914 году». В самый черный час Германии Вильгельм II показал, что он ничего не забыл и ничему не научился.
Он умер 4 июня 1941 года. (с.538)

Опубликовано: Шиндлинг А., Циглер В. Кайзеры. Серия "Исторические силуэты". Ростов-на -Дону: "Феникс", 1997. С.510-538.

Комментарии:

Последние скандалы:

Загрузка...


© Минская коллекция рефератов



Будьте внимательны!ИНФОРМАЦИЯ ПО РЕФЕРАТУ:

СТУДЕНТАМ! Уважаемые пользователи нашей Коллекции! Мы напоминаем, что наша коллекция общедоступная. Поэтому может случиться так, что ваш одногруппник также нашел эту работу. Поэтому при использовании данного реферата будьте осторожны. Постарайтесь написать свой - оригинальный и интересный реферат или курсовую работу. Только так вы получите высокую оценку и повысите свои знания.

Если у вас возникнут затруднения - обратитесь в нашу Службу заказа рефератов. Наши опытные специалисты-профессионалы точно и в срок напишут работу любой сложности: от диссертации до реферата. Прочитав такую качественную и полностью готовую к сдаче работу (написанную на основе последних литературных источников) и поработав с ней, вы также повысите ваш образовательный уровень и сэкономите ваше драгоценное время! Ссылки на сайт нашей службы вы можете найти в левом большом меню.

ВЕБ-ИЗДАТЕЛЯМ! Копирование данной работы на другие Интернет-сайты возможно, но с разрешения администрации сайта! Если вы желаете скопировать данную информацию, пожалуйста, обратитесь к администраторам Library.by. Скорее всего, мы любезно разрешим перепечатать необходимый вам текст с маленькими условиями! Любое иное копирование информации незаконно.




Флаг Беларуси Поиск по БЕЛОРУССКИМ рефератам


ДАЛЕЕ выбор читателей



Канал LIBRARY.BY в VK Лучшие новинки - в Twitter Мы в Одноклассниках ... и даже в Facebook!